Глава 13. Даниил

Пауза длится ровно три секунды.

Я сижу на мусорном баке, Стас стоит перед моими коленями на четвереньках с телефоном-фонариком в зубах, а из розового ноутбука со стикерами «Сейлор Мун» доносится вежливое китайское «До свидания, мистер Коршунов!».

Я молниеносно захлопываю крышку ноутбука.

Анюта медленно переводит взгляд с розового корпуса на лицо Стаса, потом на белье за моей спиной, и наконец упирается глазами в мое лицо.

Если бы взглядом можно было проводить дефибрилляцию, меня бы сейчас подбросило до потолка и обуглило.

Ее ноздри раздуваются, грудь под мятной тканью ходит ходуном, а щеки наливаются таким густым, сочным румянцем, что она становится похожа на закипающий самовар.

— Юристу — на выход. Бегом. Три секунды, — ледяным, абсолютно безжизненным голосом произносит она, даже не поворачивая головы к Стасу.

Мой верный боевой товарищ, прошедший со мной рейдерские захваты и налоговые проверки, молча подхватывает под мышку розовый ноутбук и бочком, по стеночке, пулей выскальзывает в коридор, предательски прикрыв за собой дверь с той стороны.

Мы остаемся вдвоем в тесной каморке, набитой бельем. Между нами — полметра пространства, пропахшего лавандой и пылью.

— Вы... вы... — Анюта делает шаг на меня, с такой силой сжимая пластиковую корзину в руках, что та жалобно трещит. — Да вы просто клинический психопат, Даниил Викторович! Я полчаса бегаю по всей больнице! Я подняла на уши охрану! Я думала, вы свалились где-нибудь в туалете с повторным кровотечением и умираете! А вы сидите в чулане на баке для грязных простыней, в халате, и торгуетесь с китайцами по розовому ноутбуку?!

Она наступает на меня, загоняя спиной в мягкую гору матрасов.

В полумраке бельевой ее глаза кажутся огромными, блестящими, а голос звенит от такой искренней ярости пополам с плохо скрытым облегчением, что у меня внутри разливается пьянящее торжество.

Она искала меня. По всей больнице. Боялась, что я свалился с кровотечением.

— Между прочим, Анна Сергеевна, вы только что присутствовали при историческом моменте, — я неторопливо поднимаюсь с бака, дергаю плечом и остаюсь в распахнутом халате прямо перед ней.

В тесноте каморки нам буквально негде развернуться — ее высокая, пышная грудь при каждом гневном вдохе почти касается моей грудной клетки.

— Я только что заработал четыре миллиарда двести миллионов рублей. Из них десять миллионов я прямо в понедельник переведу на счет вашего отделения. Купите себе новый аппарат УЗИ, почините крышу в ординаторской и закажете тете Зине годовой запас эклеров.

— Да подавитесь вы своими миллиардами! — вскрикивает она.

И в порыве праведного гнева швыряет пустую корзину на кучу белья и тыча указательным пальцем мне прямо в грудь — туда, где под кожей гулко и ровно бьется сердце.

— Вы понимаете, что деньги на том свете не принимают?! У вас давление наверняка опять под двести! Вы почему не можете просто лечь и полежать, как все нормальные люди?! Почему вам обязательно надо со мной воевать на каждом шагу?!

— Потому что с вами чертовски приятно воевать, Морозова, — я перехватываю ее тычущий палец своей здоровой рукой, сжимая всю ее мягкую, теплую ладошку в своем кулаке, и делаю полшага вперед, окончательно вжимая ее спиной в мягкую стопку чистых байковых одеял на стеллаже.

Она замирает, судорожно втягивая воздух.

Здесь, в полутьме, среди запаха чистого белья и сухой лаванды, вся эта больничная субординация слетает как шелуха.

Нет больше врача и пациента.

Есть только я — уставший, но абсолютно счастливый от победы мужик, и она — теплая, живая, настоящая женщина, от которой у меня сносит крышу сильнее, чем от любых тендеров.

Я поднимаю ее пойманную руку к своим губам и медленно, глядя ей прямо в расширившиеся серые глаза, целую костяшки ее пальцев.

Ее кожа пахнет антисептиком и чем-то сладким, ванильным — наверняка тем самым недоеденным обедом.

— Я победил, Анна Сергеевна, — тихо говорю я, не отпуская ее пальцев от своих губ и чувствуя, как по ее руке пробегает крупная дрожь. — Сделка закрыта. Больше никаких звонков, никаких ноутбуков и никаких бывших жен. Теперь я полностью в вашей власти. Можете вести меня в палату и наказывать. Только учтите... мне сегодня слишком везет. Я могу потребовать призовой раунд.

Анюта смотрит на меня, ее губы дрожат, пытаясь собраться в строгую врачебную складку, но вместо этого она вдруг шумно выдыхает:

— Вы невыносимы, Коршунов... Клянусь Гиппократом, я вам сейчас такую капельницу поставлю — до понедельника будете спать без задних ног!

Но руку свою из моей ладони она почему-то так и не выдергивает, когда ведет меня за собой из темной каморки обратно в светлый больничный коридор.