Глава 14

Стоит нам переступить порог бельевой и оказаться под яркими лампами коридора, как дурман лавандовой полутьмы слетает с меня в одно мгновение.

Я резко, с возмущенным рывком выдергиваю свою кисть из его горячей ладони, будто опомнившись, что тащу за руку не нашкодившего первоклассника, а взрослого, наглого мужика в больничном халате.

Костяшки пальцев, которых секунду назад касались его губы, предательски горят, и от этого я завожусь еще сильнее.

— Шагом марш в палату! — командую я, разворачиваясь к нему вполоборота и указывая рукой вдоль коридора. — И только попробуйте свернуть к автомату с кофе, Коршунов!

— Анна Сергеевна, у вас замашки конвоира со стажем, — огрызается Даниил, но послушно идет рядом.

Он пытается сохранить вид победителя, только что закрывшего сделку века, но я-то вижу, как предательски блестит испарина на его висках и как осторожно он несет свою перебинтованную правую руку.

— Я же сказал: вопрос закрыт. Вы получите свой аппарат УЗИ, я получу свой контракт. В бизнесе это называется «вин-вин». Могли бы и поздравить вместо того, чтобы пилить меня взглядом.

— Поздравить?! — я останавливаюсь так резко, что он едва не налетает на меня своей широкой грудью, и поворачиваюсь к нему лицом.

Вокруг снуют медсестры, санитарка катит тележку с пустыми тарелками, но мне уже плевать на зрителей. Меня несет, как скорый поезд под откос.

— С чем вас поздравить, Даниил Викторович?! С тем, что у вас инстинкт самосохранения на уровне инфузории-туфельки?! Вы видели в седьмой палате дедушку с ходунками, мимо которого мы сейчас прошли? Ему восемьдесят два года, у него три шунта в сердце, и он слушается каждого моего слова, потому что хочет дожить до правнуков! А вам тридцать восемь, и вы ведете себя как капризный подросток в пубертате, который назло мамке решил отморозить уши!

Лицо Даниила темнеет, на скулах снова проступают желваки.

Он явно не привык, чтобы его отчитывали при свидетелях, да еще и сравнивали с дедушками.

— Не перегибайте, Морозова, — цедит он сквозь зубы, понижая голос и делая шаг вперед, чтобы закрыть меня своей широкой спиной от любопытных глаз санитарки. — Я не уши отмораживал, я спасал годовой бюджет компании. Если бы я не вышел на связь, две тысячи человек в Приморье остались бы без премий к Новому году. А может, и без работы! Вы лечите людей по одному, а я отвечаю за тысячи. Так что давайте без этой дешевой педагогики.

— Ах, благодетель вы наш! Герой капиталистического труда! — я всплескиваю руками, распахивая перед ним дверь третьей палаты, где уборщица уже вытерла лужу с осколками, но в воздухе все еще витает слабый дух нашей недавней битвы за шашлык. — Заходите, спаситель человечества! Только объясните мне, глупой бюджетнице, одну простую вещь: кто будет платить премии вашим людям во Владивостоке, если их генерального директора вперед ногами вынесут из бельевого чулана?!

Я захожу следом и с глухим стуком закрываю дверь.

Злость во мне булькает вперемешку с тем самым липким, холодным ужасом, который я испытала полчаса назад, когда заглянула в пустую палату и увидела на простыне следы его крови.

— Вы хоть понимаете, что я пережила, когда не нашла вас ни в палате, ни в туалете, ни на посту?! — мой голос звенит и срывается на высоких нотах, я хватаю со стула манжету тонометра и иду на него, как тореадор на быка. — Садитесь на кровать! Живо! Я бегала по этажам, заглядывала под каждую лестницу! У вас после коронарографии артерия раскровила, гемоглобин упал, сосуды в тонусе — вы могли потерять сознание в любой запертой подсобке, и мы нашли бы вас только к утреннему обходу, уже остывшим!

— Да ничего бы со мной не случилось, со мной Стас был! — рявкает он в ответ, но все же тяжело опускается на край матраса.

Он пытается выглядеть грозным, задирает подбородок, но я вижу, как мелко подрагивают пальцы его здоровой руки, когда он упирается ладонью в колено.

Силы, которые держали его на чистом кураже полтора часа перед китайцами, стремительно уходят, оставляя после себя серую, пепельную тень под глазами.

— Хватит делать из меня хрустальную вазу, Анна Сергеевна! Я мужик, а не кисейная барышня! Подумаешь, пара капель крови и легкий спазм!

— Пара капель?! — я с треском раздираю липучку тонометра и грубовато, но ловко оборачиваю жесткую ткань вокруг его левого плеча, прямо поверх закатанных рукавов пижамы.

Его бицепс под моими пальцами твердый и горячий, как раскаленный утюг.

— Вы взрослый, умный мужчина, Даниил Викторович, а ведете себя как полный эгоист! Вам наплевать на себя — хорошо, ваше право! Но вам наплевать и на тех, кто вокруг вас с ума сходит! На вашего Стаса, который в коридоре бледный как стена стоял! На медсестер, которые за вас головой отвечают! На меня, в конце концов!

Я начинаю яростно качать резиновую грушу.

Воздух с шипением наполняет манжету, сдавливая его руку.

Я вставляю оливы фонендоскопа в уши и прижимаю холодный металлический кругляш мембраны к его локтевому сгибу.

— Вы думаете, вы тут один такой железный и незаменимый?! — продолжаю я чеканить, глядя на прыгающую стрелку манометра и чувствуя, как от обиды и нервного перенапряжения за эти сутки в носу начинает предательски щипать. — Думаете, если у вас миллиарды на счетах, то законы физиологии для вас отменили?!

Даниил недовольно сопит в ответ на мою тираду.

— Да грош цена вашим контрактам, если вы себя не бережете! Кому вы что доказываете, Коршунов?! Бывшей жене? Китайцам? Мне?! Я за сегодняшнее дежурство уже три раза поседела по вашей милости! У меня руки до сих пор трясутся, я шприц набрать не могу спокойно, потому что не знаю, что вы выкинете в следующую минуту — в окно прыгнете с парашютом или с капельницей на совещание убежите! Как вам вообще не стыдно?!

В наушниках фонендоскопа гулко, тяжело и слишком часто ухают тоны Короткова. Сто шестьдесят на сто. Красавец. Доторговался.

Я спускаю воздух из манжеты с долгим, змеиным шипением, сдергиваю фонендоскоп с ушей так, что он повисает у меня на шее, и уже открываю рот, чтобы выдать новую порцию медицинских проклятий и отправить Любочку за капотеном... но вдруг осекаюсь.

Даниил больше не огрызается.

Он сидит, низко опустив голову, и смотрит в пол, на свои босые ступни.

Вся его командирская спесь, весь этот колючий, высокомерный панцирь внезапно осыпается.

Его широкие плечи сутулятся. В тишине палаты слышно только его неровное, глухое дыхание да шум дождя за окном.

И вдруг его здоровая левая рука, все еще опутанная трубками спущенного тонометра, медленно поднимается и накрывает мои ладони, которыми я сжимаю грушу прибора прямо перед его грудью.

Его пальцы горячие, чуть влажные и удивительно бережные.

Он не тянет меня на себя, как в прошлый раз, не пытается подавить или пошутить.

Он просто крепко сжимает мои пухлые, похолодевшие кисти и осторожно притягивает их к своему лицу, утыкаясь лбом и переносицей прямо в мои сложенные ладони.

Я замираю, боясь вздохнуть.

Его горячее дыхание обжигает кожу моих запястий, колючая вечерняя щетина на щеках щекочет пальцы.

— Простите меня, Аня... — глухо, совсем тихо выдыхает он прямо в мои ладони.

От этого звука — без привычного «Анна Сергеевна», без иронии, с какой-то обнаженной, хриплой надломленностью — у меня внутри все переворачивается.

Вся моя ярость моментально уходит в песок, оставляя после себя только звонкую пустоту и бешено колотящееся сердце.

Он поднимает голову, не отпуская моих рук.

В его темных глазах нет больше ни капли смеха — только бесконечная усталость человека, который очень долго бежал без остановки и наконец врезался в стену.

— Я правда вел себя как полный кретин, — тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза снизу вверх, а его большой палец медленно, почти благоговейно гладит мою ладонь там, где бьется жилка. — Вы правы. Во всем правы. Я так привык за эти полгода со всеми драться и всем доказывать, что я не списанный тираж... что даже не заметил, как превратился в идиота.

На миг он замолкает и переводит дыхание.

— Мне просто никто никогда так мозги не вправлял. Вообще никто за меня так не трясся, понимаете? Всем от меня всегда были нужны только деньги, подписи или статус. А вы...

Даниил снова замолкает на секунду, сглатывая, и его взгляд опускается на мои пальцы, на которых у ногтевого ложа все еще осталась крошечная, плохо отмытая бурая точка его собственной крови.

Наклоняет голову и осторожно, почти невесомо касается губами этого места.

— У вас правда руки дрожат, — шепчет он, и в его голосе звучит такая искренняя, мужская вина и такая нежность, что у меня перехватывает горло. — Простите меня, маленькая моя... то есть, большая моя грозная Валькирия. Я больше не буду. Слово даю. Ложитесь... в смысле, укладывайте меня, колите чем хотите, кормите своей треской. Только не смотрите на меня так, будто я вам противен. И не уходите пока, ладно?

Я стою перед ним, глядя на склоненную темную макушку этого невозможного, невыносимого миллиардера, который прижимается щекой к моим пухлым ладоням, как большой, побитый жизнью пес, и понимаю: все.

Никакая магнезия тут уже не поможет.

Приплыли, доктор Морозова.

Кажется, спасать в этой палате теперь придется нас обоих.