Глава 15

В палате стоит такая густая, звенящая тишина, что слышно, как за окном по жестяному карнизу стучат тяжелые капли дождя.

В воздухе смешались запахи его кедрового парфюма, больничного антисептика и слабый, дразнящий дух остывающего на подоконнике грузинского шашлыка.

Мои ладони все еще зажаты в его горячих руках, а его колючая щека прижимается к моим пальцам.

От этого контраста — грозный, циничный миллиардер в нелепой полосатой пижаме, который вдруг уткнулся в меня, как уставший зверь, и просит прощения, — у меня внутри все плавится, как воск на батарее.

Еще минуту назад я была готова огреть его стойкой от капельницы, а сейчас стою, боясь пошевелиться, и чувствую, как где-то под ложечкой распускается опасное, щемящее тепло.

Так, стоп, Морозова. Ты врач на дежурстве, а не героиня бульварного романа.

Я делаю глубокий вдох, собирая остатки профессиональной строгости в кулак, и осторожно, но настойчиво высвобождаю одну руку из его захвата.

Вместо того чтобы отойти, я вдруг — сама не понимая зачем — легко касаюсь ладонью его жестких, взъерошенных волос на затылке. Пальцы тонут в густых темных прядях, кожа у него на шее горячая и чуть влажная.

Даниил прикрывает глаза и издает тихий, почти неслышный выдох, еще сильнее подаваясь навстречу моему движению.

— Так, все, хватит телячьих нежностей, Коршунов, — мой голос должен был прозвучать сурово, но получается каким-то сиплым и до смешного мягким. — Давление сто шестьдесят на сто от покаяния само не упадет. Живо сбрасывайте халат и под одеяло. Ноги у вас ледяные, добегались босиком по кафелю. Еще пневмонии мне тут для полного клинического счастья не хватало.

Он неохотно разжимает пальцы, выпуская мою вторую руку, но взгляда не отводит.

В полумраке палаты — осенний вечер уже плотно прижался к стеклам — его темные глаза блестят лихорадочным, но уже совсем не злым огнем.

— Поможете? — тихо спрашивает он, кивая на свою перебинтованную правую руку. — Боюсь опять вашу ювелирную перевязку сорвать.

— Симулянт, — беззлобно бурчу я, но послушно стягиваю сбоку манжету тонометра и берусь за лацканы его халата.

Чтобы снять его с широких плеч, мне приходится наклониться совсем близко.

Моя грудь в мятном костюме почти касается его подбородка, и я буквально кожей чувствую, как он жадно, глубоко втягивает носом воздух у моей шеи — там, где утром я брызнула своими простенькими духами с запахом зеленого яблока и ванили.

Я аккуратно стаскиваю рукав со здоровой руки, потом бережно, стараясь не задеть тугой валик на запястье, освобождаю правую.

Когда халат летит на спинку кресла, Даниил послушно забирается с ногами на кровать и откидывается на высокие подушки.

Я достаю из нагрудного кармана блистер капотена, выдавливаю с сухим щелчком половинку белой таблетки и протягиваю ему на ладони.

— Под язык. И рассасывать, а не грызть, как вы обычно делаете со своими конкурентами.

Даниил смотрит на крошечную таблетку на моей пухлой ладони, потом переводит взгляд на мое лицо.

И вместо того чтобы взять лекарство пальцами, он вдруг наклоняет голову и подхватывает таблетку прямо губами с моей кожи.

Горячий кончик его языка на долю секунды касается центра моей ладони.

Меня прошибает таким разрядом тока от пят до самой макушки, что я едва не роняю пустой блистер.

Я отдергиваю руку, будто обожглась о раскаленный автоклав, и прячу ее в карман халата, сжимая пальцы в кулак. Щеки вспыхивают мгновенно.

— Вы... вы невозможный человек, — выдыхаю я, хватаясь за край шерстяного больничного одеяла и с такой силой натягивая его до самого подбородка Даниила, словно пытаюсь замуровать его там насовсем. — Лежите и молчите! Сейчас Люба принесет вам ужин. Паровую котлету из минтая и размазню из геркулеса. Это вам моя личная месть за китайцев и бельевой чулан.

Даниил морщится от горького вкуса лекарства под языком, но в уголках его глаз собираются лучики смеха.

Он перехватывает мою руку, которой я все еще подоткнула одеяло у его здорового плеча, и не дает мне отстраниться.

— Мстить лежачему — это не по-спортивному, Анна Сергеевна, — негромко, чуть шепелявя из-за таблетки, произносит он. — К тому же вы сами сегодня лишили меня законного хачапури и конфисковали шашлык. Считайте, что за вами должок. В особо крупном размере.

— Это еще какой должок? — я прищуриваюсь, хотя сердце под ребрами начинает выстукивать какую-то совершенно неприличную чечетку. — Я вам жизнь спасла, между прочим. Дважды за день! Это вы мне теперь по гроб жизни обязаны овсянку есть и улыбаться!

— Обязан, — вдруг абсолютно серьезно соглашается он, и его пальцы мягко переплетаются с моими поверх синего колючего одеяла. — Поэтому, как только вы снимете с меня эту полосатую робу и подпишете выписной эпикриз... я везу вас ужинать.

Я замираю. В палате снова становится тихо, только монитор над его головой мерно, спокойно отсчитывает удары: семьдесят восемь, семьдесят шесть... Лекарство и покой делают свое дело.

— Ужинать? — переспрашиваю я, и внутри тут же просыпается та самая проклятая неуверенность, о которой я днем ныла Светке в столовой.

Перед глазами всплывает перекошенное от презрения лицо Кристины: «Кардиолог, который весит как центнер комбикорма! На такую тушу ни один нормальный мужик не посмотрит!».

— Даниил Викторович, если это очередная попытка дать мне взятку за хороший уход или способ подшутить над моим аппетитом, то лучше не надо. Премию вы уже пообещали больнице, вот аппаратом УЗИ и ограничимся. Я с пациентами по ресторанам не хожу.

Взгляд Даниила мгновенно тяжелеет, темнеет.

Он чуть дергает мою руку на себя, заставляя меня опуститься на самый краешек его матраса.

Пружины под моим весом тихонько поскрипывают, матрас прогибается, и я невольно зажимаюсь, пытаясь казаться меньше, чем я есть.

Он замечает это секундное движение. Его глаза сужаются — он все понял.

Вообще все. Без единого слова считал мой дурацкий страх.

— Посмотрите на меня, Аня, — его голос звучит тихо, но с такой властной, непререкаемой твердостью, что я не смею ослушаться и поднимаю глаза. — Если вы сейчас подумали про ту чушь, которую несла в коридоре моя бывшая дура, я клянусь — я прямо сейчас встану, пойду и съем весь тот холодный шашлык назло вашей кардиологии.

— Не смейте шантажировать врача своим миокардом! — возмущенно вспыхиваю я.

— Тогда слушайте меня внимательно и запоминайте, — он поднимает нашу сцепленную руку и прижимает ее к своей груди, прямо поверх больничной рубашки, где под плотной мышцей ровно и мощно бьется его сердце. — Когда я выпишусь, я уже не буду вашим пациентом. И я поведу вас не в пафосный аквариум на Патриарших, где жуют лист салата и смотрят друг другу в тарелки. Я повезу вас в маленький семейный ресторанчик моего друга-грузина на Покровке. Там нет никаких дресс-кодов, зато там пекут лучший хлеб в Москве, подают гранатовое вино в глиняных кувшинах и делают такие хинкали, что ум отъешь.

Его большой палец медленно гладит тыльную сторону моей ладони, а взгляд скользит по моему лицу, опускается к губам и возвращается обратно с такой открытой, неприкрытой мужской нежностью и восхищением, что у меня перехватывает дыхание.

— Я хочу сидеть напротив вас за нормальным столом, без этих ваших перчаток, шприцев и шапочек с собаками, — низким, бархатным голосом продолжает он. — Хочу смотреть, как вы смеетесь, а не орете на меня. Хочу сам кормить вас самыми вкусными эклерами в этом городе и знать, что вы больше не сидите одна по вечерам после своих чертовых дежурств. Потому что вы, Анна Сергеевна, — самая красивая, самая живая и самая настоящая женщина из всех, кого я встречал за свои тридцать восемь лет. И это не обсуждается. Здесь, как вы помните, за периметром больницы — босс я. Ну так что? Пойдете со мной?

В груди становится горячо.

Все мои комплексы, все двадцать пять лишних килограммов, пустая съемная однушка с котом Барсиком и холодные бутерброды по утрам — все это вдруг отступает куда-то далеко-далеко, растворяясь в тепле его огромной ладони и в этом прямом, честном взгляде.

Я смотрю на его бледное, уставшее лицо с упрямой складкой у губ, на смешной штамп «ГКБ №4» на вороте его пижамы и чувствую, как губы сами собой разъезжаются в широкой, совершенно счастливой и чуточку вредной улыбке.

— Гранатовое вино, говорите? — я делаю вид, что задумчиво прикидываю варианты, хотя внутри уже все поет. — Вам после коронароспазма алкоголь вообще-то противопоказан минимум месяц, Даниил Викторович.

— Я буду пить боржоми и смотреть на вас, — тут же парирует он, и в его глазах вспыхивает знакомый победный азарт. — Мне для повышения пульса хватит и одного вашего присутствия, Морозова. Это мы уже выяснили экспериментальным путем. Так да или нет?

Я осторожно сжимаю его пальцы в ответ, поднимаюсь с края кровати и поправляю съехавший набок фонендоскоп.

— Посмотрим на вашу кардиограмму в пятницу, Коршунов, — говорю я уже у самой двери, взявшись за ручку и обернувшись к нему через плечо. — Если сегмент ST будет на изолинии, и вы съедите всю утреннюю овсянку без единого каприза... так и быть. Считайте, что у вас свидание с кардиологом. Но чур — десерт выбираю я!

Я выхожу в коридор, плотно прикрывая за собой дверь, и прислоняюсь спиной к прохладной стене. Сердце колотится как сумасшедшее, щеки горят, а на губах играет такая дурацкая, влюбленная улыбка, что проходящая мимо с подносом Любочка замирает на месте и с подозрением косится на дверь третьей палаты:

— Анна Сергеевна... вы ему что, все-таки вкололи успокоительное? Он там живой вообще?

— Живее всех живых, Любочка, — выдыхаю я, глядя на свою правую ладонь, которая все еще хранит фантомное тепло его губ. — Неси ему котлету. Наш чемпион идет на поправку.