Глава 16. Даниил

Пять дней в кардиологии превращают меня из акулы капитализма в абсолютно потерянного человека.

Я ем эту проклятую овсянку на воде, даже не морщась, лишь бы ровно в восемь тридцать утра дверь третьей палаты открылась, и на пороге появилась она.

Во вторник я ловлю себя на том, что не читаю квартальный отчет, присланный Стасом, а слежу за тем, как солнечный луч из окна путается в ее пушистых ресницах, пока она заполняет мой температурный лист.

В среду я специально задерживаю дыхание во время аускультации, чтобы она подольше держала прохладную мембрану фонендоскопа на моей груди, а ее мягкое, теплое бедро в выглаженных брюках прижималось к моему локтю.

В четверг ночью, выйдя в коридор попить воды, я вижу через приоткрытую дверь ординаторской, как она спит, уронив голову на сложенные руки прямо поверх стопки историй болезни.

Усталая, без своей смешной шапочки, с растрепавшейся косой и розовой вмятиной на пухлой щеке.

Я стою в дверях минут десять, как полный идиот, просто слушая ее тихое посапывание, а потом аккуратно накидываю на ее плечи свой халат и ухожу.

К пятнице, когда она с победным видом протягивает мне выписной эпикриз, диагноз очевиден даже без УЗИ.

Я втрескался. Как пацан, по самые уши, без единого шанса на реанимацию.

И вот субботний вечер. Уютный полуподвальчик старого особняка на Покровке, обшитый темным деревом и пахнущий тем самым раем, которого меня лишали всю неделю: дымком березовых углей, горячим тестом, пряным базиликом и любимым напитком.

На столах в пузатых глиняных подсвечниках плавятся толстые восковые свечи, отбрасывая теплые, живые блики на кирпичные стены.

Анюта сидит напротив меня на мягком диване с высокими подушками, и я уже битый час не могу отвести от нее глаз.

Никакого хирургического костюма и запаха хлорки.

На ней — темно-зеленое платье из какого-то струящегося, мягкого шелка, которое так обнимает ее высокую грудь и покатые плечи, что у меня пересыхает в горле.

Волосы распущены и лежат крупными, живыми волнами, а в вырезе на груди, на теплой, персиковой коже, покачивается крошечный золотой кулончик.

Она кажется немного смущенной этой непривычной обстановкой без тонометров и шприцев, но с таким искренним, почти детским удовольствием отламывает хрустящий, обжигающий край только что испеченного шоти и макает его в пряный соус сацебели, что внутри у меня все сжимается от нежности.

— Если вы сейчас скажете хоть слово про беговую дорожку или калории, Коршунов, я вызову вам скорую прямо сюда, — предупреждает она, замечая мой пристальный взгляд и чуть розовея в свете свечи.

На ее нижней губе осталась блестящая капелька гранатового соуса.

— И поедете в другую больницу, где дежурит злой пожилой заведующий.

— Молчу, — я поднимаю руки в примирительном жесте, хотя пальцы просто чешутся протянуться через стол и стереть эту капельку с ее губы.

На мне сегодня простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами — шрам от катетера на запястье уже почти затянулся, оставив лишь бледно-розовую точку.

— Я просто любуюсь. Вы невероятно красивая. И пахнет от вас сегодня совсем не антисептиком.

— Зеленым яблоком, — вдруг тихо улыбается она, опуская взгляд в свой бокал с густым, рубиново-черным гранатовым напитком. — Знаете, Даниил... я ведь в таком месте с мужчиной сижу, наверное, впервые за три года. Обычно мои свидания заканчиваются на этапе, когда кавалер узнает, что я могу сорваться с ужина в два часа ночи из-за экстренного тромболизиса. Ну, или когда видит, что я заказываю не листик рукколы, а полноценный стейк.

В ее голосе проскальзывает та самая спрятанная под сарказмом грусть, которую я уловил еще в больнице.

Я подаюсь вперед через стол, накрывая своей широкой ладонью ее мягкую, теплую кисть, лежащую возле тарелки с пирожными «шу», которые принесли специально для нее.

— Значит, вам попадались слепые идиоты, Аня, — говорю я негромко, глядя прямо в ее серые, лучистые глаза. — Я всю жизнь прожил среди женщин, которые считали калории, играли роли и боялись испортить укладку. Это как жить в музее восковых фигур — красиво, дорого и смертельно холодно. А с вами... с вами я впервые за много лет чувствую, что дышу. Пусть даже вы на меня орете и отбираете телефон.

Она смотрит на меня, и по ее губам скользит теплая, чуть растерянная улыбка.

В этот момент в углу зала немолодой музыкант в бархатном жилете берет в руки старую скрипку, а его напарник касается клавиш пианино.

По залу плывет негромкая, тягучая, щемяще-красивая тбилисская мелодия. Парочки за соседними столиками начинают подниматься и выходить на небольшой пятачок паркета, залитый мягким светом ламп.

Я встаю из-за стола и протягиваю ей руку ладонью вверх.

— Потанцуем, доктор Морозова?

Анюта удивленно вскидывает брови, косясь на танцпол.

— Даниил Викторович, вам кардиореабилитацию вообще-то надо начинать с пеших прогулок по парку, а не с танцев после плотного ужина.

— Считайте это нагрузочным тестом под личным контролем лечащего врача, — я не убираю руку, настойчиво сжимая ее пальцы. — Обещаю не кружить вас до головокружения.

Она сдается со вздохом, в котором нет ни капли сопротивления, и выходит из-за стола.