Глава 17. Даниил

Когда мы выходим на полутемный паркет и я кладу ладони ей на талию, у меня на секунду перехватывает дыхание.

Никакой больничной робы в три слоя — под тонким, прохладным шелком платья я ощущаю живую, податливую мягкость ее тела, крутой изгиб бедра и жар ее кожи.

Я притягиваю ее к себе вплотную, так что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Ее руки ложатся мне на плечи — осторожно, почти робко, а потом одна ладонь скользит выше, касаясь моей шеи у воротника рубашки.

Мы почти не двигаемся — просто медленно покачиваемся в такт плачущей скрипке.

Я закрываю глаза, утыкаясь носом в ее пушистые волосы на виске, и жадно вдыхаю этот дурманящий запах яблок, ванили и чистого женского тепла.

Ее высокая грудь прижимается к моей грудной клетке при каждом вдохе, мягкий живот касается моего пресса, и от этой полной, безоговорочной близости во мне просыпается что-то такое огромное и первобытное, что все мои миллиарды, контракты и прошлые победы кажутся просто пылью.

Под ребрами начинает стучать. Сначала гулко и размеренно, а потом все быстрее, тяжелее, мощнее.

Тук-тук-тук.

Будто мотор, который неделю держали на холостых оборотах, вдруг врубили на полную мощность.

Анюта чувствует это. Она чуть отстраняет голову и по старой врачебной привычке перекладывает правую ладонь с моего плеча прямо мне на грудь, туда, где под белой тканью рубашки буквально выпрыгивает сердце.

— Даниил... — встревоженно шепчет она, заглядывая мне в лицо своими огромными серыми глазами. — У вас пульс за сто тридцать. Вам плохо? Давайте сядем.

— Мне в жизни не было так хорошо, Аня, — хрипло выдыхаю я, перехватывая ее ладонь на своей груди и прижимая еще крепче, чтобы она чувствовала каждый этот сумасшедший удар.

Музыка стихает на последней, высокой и чистой ноте, но мы продолжаем стоять посреди паркета, обнявшись.

Вокруг аплодируют, официанты разносят бокалы, а для меня весь мир сужается до этого круглого, разрумянившегося лица, пухлых губ со следом гранатового соуса и теплой ладошки на моем сердце.

Я ведь планировал сделать все правильно. Как положено взрослому, серьезному человеку.

Подождать пару месяцев, свозить ее к океану, заказать у лучших ювелиров кольцо с каким-нибудь редким изумрудом под цвет этого чертова платья...

Но сейчас я смотрю на нее и понимаю с абсолютной, пугающей ясностью: я не могу ждать ни месяца, ни недели, ни даже до завтрашнего утра.

Я не хочу, чтобы она сегодня снова возвращалась в свою пустую холодную квартиру. Я вообще больше никогда не хочу отпускать от себя эту женщину.

— Аня... — мой голос садится, а здоровая рука на ее талии сжимается так крепко, что платье собирается в складки. — У меня ничего с собой нет. Ни кольца, ни бархатной коробочки, ни даже приличного букета. Я думал, что у меня хватит выдержки сделать все по правилам, позже, когда вы ко мне привыкнете. Но я, как вы уже знаете, ужасный пациент и совершенно не умею ждать.

Она замирает в моих руках, перестав дышать. Ее ресницы вздрагивают.

— О чем вы, Даниил? — едва слышно спрашивает она.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши лбы соприкасаются, и смотрю прямо в самую глубину ее расширившихся зрачков.

— Выходите за меня замуж, Анна Сергеевна, — говорю я. — Прямо так. Без подготовки. Станьте моей женой. Спасайте меня каждый день, ругайте за эспрессо, отбирайте ноутбуки, кормите овсянкой — делайте со мной что хотите, только будьте рядом. Всегда. Потому что без вас это сердце точно остановится, и никакая реанимация меня уже не вытащит.

Анюта смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

Ее губы приоткрываются, щеки заливает густой, пунцовый румянец, а под моей ладонью, лежащей на ее спине, я вдруг чувствую, как ее собственное сердце начинает колотиться с точно такой же бешеной, сумасшедшей скоростью, как и мое.