Глава 12

Глава 12

Владислав

Я сидел на её стареньком диванчике на кухне, обернутый в пушистое полотенце, и смотрел, как закипает чайник. За окном уже совсем стемнело, а я всё думал о том, как прошёл этот день. И чем дольше думал, тем яснее понимал: мне давно не было так легко и так хорошо с кем-то. Не с Мариной, не с прошлыми, а именно с Полиной.

Она ушла в ванную застирывать наши несчастные брюки, а я остался один в этой маленькой уютной кухне, где пахло чем-то домашним, сладким, настоящим. Я вспоминал, как она ловко переключила маму с допроса на рецепты, как улыбалась отцу, как помогала мыть посуду. И мне вдруг стало физически больно от мысли, что этот вечер скоро закончится и мне придётся уходить.

Внезапно тишину разорвал телефонный звонок. Я глянул на экран — Марина. Нахмурившись, я сбросил вызов. Мне совсем не хотелось омрачать этот вечер, вот только Марина не успокоилась и перезвонила. Я снова сбросил. На третий раз понял, что легче ответить, чем слушать эти звонки до бесконечности.

— Слушаю, — сказал я холодно.

— Владик, я знаю, что ты сердишься, но давай встретимся, — голос у неё был вкрадчивый, почти умоляющий. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Нам не о чем говорить.

— Ты не понимаешь, — затараторила она. — Я ошиблась, я дура, но ты же меня любил. Неужели ты нашёл кого-то лучше? Кто будет любить тебя так, как я?

— Ты права, я нашёл лучше, — отрезал я. — И намного. Не звони больше.

Я нажал отбой и отшвырнул телефон на стол. Внутри всё кипело от внезапно вспыхнувшей злости — не столько на неё, сколько на себя за то, что вообще поднял трубку.

И в этот момент в дверь постучали. Громко, нагло, с каким-то опасным упорством. Бам-бам-бам. И следом — пьяный, срывающийся голос:

— Полина! Открой! Я знаю, ты дома!

Я замер. Голос был мужской, хриплый, агрессивный.

Поднявшись с дивана, прошёл к двери, решая стоит ли спустить с лестницы того смертника, или же цивилизованно объяснить, что ему здесь не рады, но моё настроение изрядно подпорченное звонком бывшей выбрало всё же первый вариант.

— Денис, — прошептала Полина, выглянувшая из ванной. — Бывший. Приходит, когда напьётся.

В её глазах мелькнула такая усталость и такая беспомощность, что у меня внутри всё перевернулось.

— Оставайся здесь, — сказал я негромко, но так, чтобы она не посмела возразить.

Подойдя к двери, щёлкнул замком и дёрнул за ручку. На пороге стоял небритый мужик в помятом свитере, с мутными глазами и перегаром на пол-лестницы. Он уставился на меня, с обёрнутыми полотенцем бёдрами и явно не ожидал такого зрелища.

— Ты кто такой? — рявкнул он, пытаясь изобразить угрозу. — Где Полина?

— Её нет, — сказал я спокойно. — А ты иди отсюда, пока цел.

— Да ты вообще... — он попытался шагнуть вперёд, но я перехватил его за грудки и вытолкнул обратно на лестничную площадку.

— Я сказал — иди, — прошипел я, едва не срываясь. — Если ещё раз увижу тебя здесь, ты с этой лестницы полетишь башкой вперёд. Вопросы?

Он что-то невнятно пробормотал, попятился и начал спускаться, громко матерясь и хватаясь за перила. Я захлопнул дверь, запер на замок и только тогда выдохнул.

Обернулся, чтобы посмотреть на Полину. Она стояла в коридоре бледная, с дрожащими губами, и глаза у неё блестели.

— Он часто приходит? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

— Когда напьётся, — ответила она тихо. — Привыкла уже.

— Не надо привыкать, — сказал я и шагнул к ней.

Она не отступила. Я взял её лицо в свои ладони и посмотрел прямо в глаза.

— Запомни, ты не обязана это терпеть. Слышишь?

Она кивнула, еле заметно. А потом я наклонился и поцеловал её.

Это произошло так неожиданно даже для меня самого, я бы даже сказал, интуитивно. И так чертовски правильно.

Поцеловал нежно, боясь спугнуть. Её губы дрогнули, а потом она ответила сначала робко, а потом чуть увереннее, крепче, будто всю жизнь ждала этого момента. Её руки обвили мою шею, пальцы запутались в волосах, и я забыл про всё на свете: и про Марину, и про родителей, и про спектакль, который мы устроили.

Я только чувствовал её тепло, её запах, её сбившееся дыхание и стук сердца. И понимал, что то, что началось как игра, толлько что перестало ею быть. Навсегда.