Глава 8

Суббота начинается катастрофически рано.

Промышленная зона на окраине города встретила меня серым небом, запахом дешевого кофе из автомата и кирпичным зданием старого склада, переоборудованного под зал кроссфита или, если по-русски, то по перекрестным тренировкам.

Вывеска гласила лаконично и угрожающе: «АНГАР». Никаких тебе «уютных фитнес-клубов», розовых стен или аромаламп.

Я стою перед дверью, и мое сердце колотится где-то в районе горла.

На мне — новенькие, тугие компрессионные лосины цвета «электрик» и технологичная футболка, которая должна отводить влагу. Забегая наперед скажу, что она не справится.

Я поправляю высокий хвост и мысленно даю себе пинок.

Назад пути нет.

Моя гордость — это все, что у меня осталось после вчерашнего эфира. Я толкаю тяжелую металлическую ручку и захожу внутрь.

Боже мой.

Внутри пахнет резиной и концентрированным, первобытным потом.

Грохочет музыка, от которой вибрируют барабанные перепонки — какой-то яростный, тяжелый рок.

Повсюду свисают цепи, кольца, стоят стойки с чудовищно тяжелыми штангами.

И люди.

Люди здесь не занимаются.

Они выживают.

Они красные, мокрые, хрипят, стонут и бросают на пол железо с таким звуком, будто рушится мир.

Тимур находится в самом центре этого безумия.

Он в черной майке-алкоголичке, которая выгодно подчеркивает... ну, скажем так, все.

Его плечи покрыты бисеринками пота, волосы мокрые, а на лице — выражение такой звериной концентрации, что мне хочется развернуться и убежать.

Он замечает меня.

Его брови взлетают вверх, и на лице появляется ухмылка — та самая, от которой у Славы вчера случился микроинсульт.

Арбатов неспешно подходит ко мне, вытирая руки полотенцем. От него исходит такой жар, будто он только что вышел из доменной печи.

— Ну здравствуй, фея-крестная, — его баритон перекрывает даже грохот музыки.

Он окидывает меня оценивающим, откровенно насмешливым взглядом.

— Я, если честно, думал, ты пришлешь Соню-робота вместо себя. Лосины зачетные. Надеюсь, они выдержат то, что я для тебя приготовил.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри у меня все сжимается от ужаса. Я вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

— Доброе утро, тренер Арбатов. Мои лосины, как и я, готовы ко всему. Надеюсь, у тебя есть страховка гражданской ответственности.

— Обожаю этот запах оптимизма по утрам, — хмыкает он. — Ладно, иди разминайся. Вон там есть скакалки. Десять минут двойных прыжков. Если не умеешь двойные — прыгаешь обычные, но в три раза больше. Вперед.

Я покорно иду в указанный угол.

Скакалка оказывается нагло-красной и очень легкой. Я начинаю прыгать. Через пять минут я понимаю, что моя тактика «прогулки — это спорт» потерпела сокрушительное фиаско.

Легкие начинают гореть, а хвост на затылке живет своей жизнью.

Краем глаза я наблюдаю за Тимуром — он безжалостно командует группой здоровенных мужиков, заставляя их прыгать на высокие тумбы.

— Так, Соня, отставить прыжки, — Тимур вдруг оказывается рядом. — Твой пульс уже, кажется, пробил потолок. Пойдем учиться. Сегодня у нас по плану становая тяга.

Он подводит меня к пустой штанге. Гриф весит двадцать килограммов. На вид — сущая ерунда.

— Смотри, — говорит он, опускаясь в идеальный присед перед грифом. — Спина прямая. Поясница в замке. Лопатки сведены. Хват чуть шире плеч. Таз идет вверх первым, потом включаются ноги. Кор напряжен.

Он легко поднимает штангу, демонстрируя идеальную технику. Его мышцы на спине и руках перекатываются под кожей, и я, каюсь, на долю секунды забываю, зачем я здесь.

— Твой черед. Пустой гриф. Только техника.

Я подхожу к штанге. Пытаюсь вспомнить все, что он сказал. Опускаюсь в присед. Спина... Ну, вроде прямая. Хватаюсь за гриф. Он холодный и шероховатый.

— Нет, Соня, это не становая тяга, это поза «срущей собаки», — раздается над моим ухом жесткий голос. — Спину выпрями! Поясницу прогни!

Я пытаюсь. Честно. Но мое тело не понимает, чего от него хотят.

Тимур тяжело вздыхает. Я чувствую, что он теряет терпение.

— Не так. Встань.

Он подходит ко мне сзади. Очень близко. Настолько близко, что я чувствую его жаркое дыхание на своем затылке. Это вторжение в мое личное пространство — оно совершенно другое, не такое, как в студии с эклером.

Там была провокация. Здесь — работа. Но...

— Спина. В «замок», — его голос падает до низкого, хриплого шепота.

Он кладет свои большие, горячие, покрытые магнезией ладони мне на талию. Его пальцы ложатся ровно на подвздошные кости. Это касание — оно твердое, уверенное и совершенно недвусмысленное. У меня по спине пробегает электрический разряд, и я, кажется, забываю, как дышать.

— Таз назад, — он мягко, но настойчиво давит руками, заставляя меня прогнуть поясницу.

Я оказываюсь прижатой к его груди — мощной, твердой как гранит.

Я чувствую ритмичный стук его сердца и острый мужской запах пота, который внезапно кажется мне самым притягательным ароматом в мире.

— Напряги пресс. Грудь вперед, — его руки скользят чуть выше, к ребрам.

Его пальцы горят сквозь технологичную ткань моей футболки.

Он наклоняется ниже, чтобы проверить положение моих плеч, и я чувствую, как его щека касается моей. Времени больше не существует. Грохот музыки стихает, уступая место шуму крови в моих ушах.

Его руки задерживаются на моей талии на секунду дольше, чем нужно для корректировки формы.

Мы оба замираем в этой позе, прижатые друг к другу. Между нами искрит.

Это не просто конфликт интересов, это чистая, первобытная химия, которая вспыхивает ярче, чем все мои ванильные свечи в студии.

Тимур сглатывает. Я чувствую, как его грудь тяжело вздымается.

— Вот так... — хрипит он мне в ухо. — Держи эту позу. Теперь хватай гриф. Спина прямая.

Арбатов резко убирает руки и отходит на шаг назад.

Мои ладони, все еще горящие от его касаний, хватают холодный металл. Я сжимаю зубы и, удерживая поясницу в том самом «замке», поднимаю гриф. Это тяжело. Тяжелее, чем я думала. Но я поднимаю его.

— Хорошо, — говорит Тимур.

Его голос звучит на удивление ровно, но я вижу, как на его шее пульсирует вена.

— Техника есть. Теперь повесим по пять килограмм с каждой стороны. Пять подходов по десять повторений. Я буду считать. Не расслабляться, фея. Ты только что согласилась на ад.

Я смотрю на него, задыхаясь от усталости и от этого внезапного, пугающего пожара внутри.

— И это все, на что способен твой ад, тренер? — я кокетливо поправляю хвост. — Пфф. Давай по десять с каждой стороны. Я не люблю размениваться на мелочи.

Улыбка Арбатова становится по-настоящему хищной.

— Твоя взяла. Десять с каждой. Попробуй не сдохнуть на третьем подходе. Слава все равно не пришлет за тобой реанимацию, у него бюджет урезан.

Моя бравада разбивается вдребезги ровно на третьем повторении.

Сорок килограммов — это, оказывается, не просто цифра. Это гравитационная аномалия, которая пытается вдавить меня в резиновый пол «Ангара». На четвертом подъеме моя идеально прямая спина предательски круглится, а технологичная футболка мгновенно прилипает к телу.

Я с рычанием, которого сама от себя не ожидала, тяну штангу вверх, но тут большие горячие ладони Тимура жестко ложатся поверх моих пальцев.

— Стоп. Бросай, — командует он.

Железо с грохотом летит на пол. Я тяжело дышу, хватая ртом воздух, и упрямо смотрю на него снизу вверх.

— Я могу еще! — хриплю я, хотя мои предплечья горят огнем.

— Твое эго может, а вот твоя поясница сейчас выйдет из чата, — безжалостно отрезает Арбатов.

Искры, которая проскочила между нами пять минут назад, как не бывало. Сейчас передо мной не мужчина, с которым я кокетничала у микрофона, а бездушная машина для пыток.

— Скидываем десятки, вешаем пятерки. И добавляем берпи.

— Что добавляем? — я смаргиваю едкий пот с ресниц. Мой идеальный хвост уже растрепался, несколько прядей прилипли к мокрому лбу.

— Берпи, Соня. Упал-отжался-прыгнул. Твои любимые танцы, только с пользой для пульса. Десять тяг, десять берпи. Пять кругов. Время пошло!

Следующие двадцать минут превращаются в один сплошной, пульсирующий кошмар.

Грохот рока из колонок сливается со стуком моего собственного сердца.

Я поднимаю эту проклятую штангу десять раз.

И бросаю.

Падаю грудью на жесткий пол. Отжимаюсь (ну, или пытаюсь отскрести себя от резины), подтягиваю ноги, выпрыгиваю, слабо хлопая ладонями над головой.

— Выше прыжок, фея! Ты не за эклером тянешься! — рычит Арбатов, возвышаясь надо мной, как скала.

На третьем круге я перестаю чувствовать ноги. Мои лосины цвета «электрик» кажутся орудием инквизиции. Я падаю на пол для очередного берпи и остаюсь лежать, прижавшись мокрой щекой к шершавой резине.

Мир вокруг слегка покачивается. В голове бьется только одна мысль: «Уволиться — не такая уж плохая идея».

— Вставай, — голос Тимура звучит над самым ухом. Строгий, непреклонный, но... я слышу в нем странную, скрытую вибрацию.

— Уйди, — выдыхаю я в пол. — Я умерла. Передайте маме, что она была права насчет радио.

Вместо ответа Тимур опускается на одно колено рядом со мной. Я чувствую жар его тела. Он не пытается меня поднять или пожалеть. Он наклоняется так близко, что его мокрые волосы касаются моего плеча.

— Ты сдаешься, Соня? — тихо, почти интимно спрашивает он.

В его голосе нет насмешки. Только вызов. Тот самый первобытный вызов, от которого по моей спине, несмотря на дикую усталость, пробегает горячая дрожь.

— Сдаешься перед всей страной? Признаешь, что твои «потягушки» — это предел?

Я поворачиваю к нему голову. Мы оказываемся лицом к лицу. Мой макияж наверняка утек куда-то в район декольте, я красная, потная и злая.

Арбатов смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами, и в этом взгляде столько обжигающей энергии, что она работает лучше любого адреналина.

— Не дождешься, — шиплю я.

Я упираюсь трясущимися руками в пол. Сжимаю зубы так, что они скрипят, и заставляю свое неподъемное тело оторваться от земли. Я подпрыгиваю. Потом снова падаю. И снова прыгаю.

Последний круг я делаю на чистой, концентрированной ненависти и... чем-то еще. Чем-то, что заставляет меня хотеть доказать этому невыносимому тирану, что я сделана не только из сахарной пудры и ванили.

Тимур больше не кричит. Он стоит рядом, скрестив руки на груди, и молча, не отрываясь, следит за каждым моим движением. Его челюсти сжаты, а в глазах плещется откровенное, тяжелое уважение.

— Пять... — выдыхаю я, делая последнее берпи.

Мои колени подгибаются. Гравитация окончательно побеждает, и я лечу спиной на мат, раскинув руки в стороны. Потолок «Ангара» медленно вращается перед глазами. Я дышу так громко, что, кажется, перекрываю музыку.

Надо мной нависает тень. Арбатов.

Он смотрит на меня сверху вниз. Грудь его тяжело вздымается. На секунду в его жестком взгляде мелькает что-то пугающе нежное.

Он протягивает мне открытую бутылку с ледяной водой и свою огромную, перемазанную магнезией ладонь.

— Жива? — хрипло спрашивает он.

Я с трудом фокусирую на нем взгляд.

Игнорируя бутылку, я вкладываю свою дрожащую, стертую о гриф руку в его ладонь. Он сжимает мои пальцы — крепко, бережно — и одним плавным, мощным рывком ставит меня на ноги. Мои колени тут же предательски подкашиваются, и я инстинктивно вцепляюсь свободной рукой в его мокрое плечо.

Тимур мгновенно перехватывает меня за талию, удерживая от падения. Нас снова разделяют жалкие миллиметры. Запах его пота, резины и железа сейчас кажется мне самым возбуждающим ароматом на планете.

Я вскидываю голову. Мои губы в опасной близости от его подбородка.

— Жива, Арбатов, — с трудом выталкиваю я слова из пересохшего горла.

И улыбаюсь не убирая руку с его плеча. Улыбаюсь — криво, измученно, но абсолютно победоносно.

— А теперь... иди покупай эластичные шорты. Завтра в десять утра. Воздушная йога. Я буду вить из тебя веревки. Буквально.

Уголок его губ дергается в ответной, предвкушающей усмешке.

— Жду не дождусь, фея.