Глава 1. #Апрельский_Кринж

Глава 1. #Апрельский_Кринж

СВЕТА

Календарь в моём телефоне — это священное писание, а я — его верховная жрица. Каждый пятнадцатиминутный слот расписан, окрашен в свой цвет и подчинён великой цели под названием «Успеть всё и не сойти с ума». Сегодняшний день, первое апреля, сияет весёленьким оранжевым. Цвет корпоративного праздника. Цвет надежды.

— Светлана Игоревна, у вас минутка найдётся? — бархатный баритон Антона Лощинского врывается в мой тщательно организованный космос.

Отрываю взгляд от монитора, где на графике конверсии красуется жирная зелёная стрелка «вверх». Моя заслуга. Приятное щекотание самолюбия. Антон стоит, прислонившись к перегородке моего рабочего закутка. Белая рубашка идеально облегает «зальные» плечи, на запястье поблёскивают часы, а улыбка способна вызвать глобальное потепление. Такие мужчины существуют только в рекламе банковских услуг и, как выяснилось, в нашем отделе диджитал-стратегий.

— Для вас, Антон Вадимович, хоть две, — закрываю ноутбук, одаривая его всем своим вниманием. Часть игры, в которой я отчаянно хочу победить.

— Слышал, твой проект для «Космо-Керамики» взял первое место по KPI, — он делает шаг в мою сторону, и я улавливаю аромат его парфюма. Что-то вроде «успешный успех с нотками сандала».

— Слухи о моей гениальности сильно преувеличены, — улыбаюсь, и предательский румянец подбирается к щекам. — Просто цифры сошлись.

— Скромность украшает, но в твоём случае это уже расточительство, — его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах. — Ты сегодня вечером будешь на вечеринке?

Внутри всё подпрыгивает. Два месяца он вот так ходил кругами. Кофе в переговорной. Комплименты моим новым туфлям. Случайные столкновения у кулера. И вот, кажется, лёд тронулся, господа присяжные.

— Мой календарь говорит, что с восьми вечера до одиннадцати у меня запланировано «стратегическое налаживание неформальных связей». Так что буду.

— Отлично. Я займу для нас столик. Подальше от колонок и поближе к бару с безалкогольными коктейлями, — предлагает он, уже зная мой здоровый образ жизни.

Я одариваю его игривым, вызывающим взглядом.

— Антон Вадимович, сегодня я — королева KPI, а королевы не пьют лимонад. Сегодня пьём что-то игристое. За победу.

На его лице проскальзывает удивление, которое тут же сменяется восхищением.

— Как скажете, ваше величество.

Он подмигивает и уплывает обратно в свой мир идеальных презентаций, оставляя меня в облаке сандалового гипноза. Глубокий вдох. Открываю новый список в телефоне: «Причины, по которым Антон — идеальный мужчина». Пунктов набирается уже семь. Восьмой — «поддерживает мои маленькие капризы».

Вечеринка в нашем агентстве — всегда нечто. Сегодняшняя, под девизом «Первое апреля — никому не верим!», превосходит все ожидания. Зона отдыха с пуфиками превратилась в цирковую арену. Повсюду шарики с надписью «1 апреля — никому не верю!», дурацкие колпаки и коллеги, пытающиеся казаться весёлыми.

Антон, как и обещал, занял столик. И как я просила, на столике уже охлаждается бутылка просекко. Ледяные пузырьки лопаются на языке, и мир вокруг становится чуточку ярче. Первый бокал — за победу. Второй — за смелость. Третий... а был ли третий? Антон рассказывает смешную историю про своего кота-инфлюенсера, и я хохочу, запрокинув голову. Мир вокруг немного расфокусировался, оставив в резкости только его идеальную улыбку и тёплый блеск в глазах.

Рядом с ним легко забыть, что я — Пышная Света, девушка со звучащей фамилией, чей вес вечно становится темой для обсуждения у кумушек из бухгалтерии. Рядом с ним я просто Света. Богиня маркетинга и королева вечеринки.

— А сейчас — наш традиционный конкурс «Танцы со звёздами... и подручными предметами»! — кричит со сцены наш HR-менеджер, размахивая микрофоном как дирижёрской палочкой.

— О нет, только не это, — хихикаю в бокал.

— Ну же, Свет, — Антон берёт меня за руку. — Покажи им класс. Ты же у нас звезда.

Его слова, помноженные на неопределённое количество бокалов игристого, действуют как заклинание. Он смотрит на меня с таким восхищением, что я готова горы свернуть. Или станцевать со шваброй.

Судьба в лице нашего эйчара подсовывает мне именно её. Швабру. С густой седой шевелюрой из верёвок. Под взрывной хит из девяностых я выхожу в центр зала. Шампанское в крови аплодирует стоя. Первые несколько секунд, я чувствую себя полной идиоткой, а потом замечаю взгляд Антона. Он улыбается и показывает мне большой палец вверх.

И меня прорывает.

Я кружусь с этой шваброй, как с лучшим партнёром в мире. В моей слегка затуманенной голове это не унылый инвентарь уборщицы, а сам Антон. Страстно закидываю её «голову» назад, делаю драматичный прогиб, почти касаясь пола. Мышцы спины натягиваются струной, волосы разметались по плечам. Прижимаюсь к её деревянному «телу», исполняя такой танец, что у профессионалов танго свело бы скулы от зависти. Танцую. Смешно, нелепо, отчаянно и абсолютно счастливо.

Зал ревёт от хохота и аплодисментов. Кланяюсь, прижимая к себе швабру. Королева дурацкого бала. В ушах звон, лицо пылает, пульс отбивает чечётку. Моя маленькая, смешная, идеальная победа.

Но утро взрывается сотней уведомлений и тупой болью в висках. Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует так, будто пытается взлететь. Нащупываю его, не открывая глаз. Во рту пустыня Гоби устроила филиал, язык прилип к нёбу. Голова раскалывается на части, каждая из которых требует немедленной казни виновных, а виновная, судя по всему, я сама.

Наверное, восторги коллег по поводу моего вчерашнего перфоманса.

Открываю один глаз. Потом второй. Свет бьёт прямо в мозг, и я жалею, что не повесила плотные шторы.

Экран буквально пестрит сообщениями, их сотни, они сыплются из всех чатов и соцсетей, как будто сорвались с цепи, и все они, один за другим, упрямо указывают на одно и то же — короткое видео, снятое дрожащей рукой на чей-то телефон.

Вот она я. Вчерашняя. Раскрасневшаяся, со взъерошенными волосами и идиотской улыбкой во всё лицо. Страстно обнимаю швабру. Камера делает крупный план на моём лице в момент экстатического прогиба — рот полуоткрыт, глаза прикрыты, выражение лица такое, будто...

Господи.

Мой затуманенный остатками вчерашнего вечера мозг никак не желает сопоставлять эту развязную женщину на экране со мной самой, особенно под аккомпанемент какой-то идиотской, плаксивой мелодии о несчастной любви и под унизительной подписью с хэштегом.

#ПышнаяСвета

Внутри всё скручивается. Холод разливается от солнечного сплетения, стекает вниз по позвоночнику ледяными иголками. Руки начинают мелко трястись. Противная, предательская дрожь, от которой телефон выскальзывает из пальцев и падает на одеяло.

Поднимаю и листаю дальше. Пальцы не слушаются, промахиваются мимо экрана. Видео уже набрало десятки тысяч просмотров. Оно расползлось по пабликам с мемами, по развлекательным каналам, по группам в VK, которые я даже не знала, что существуют. Под ним удручающие комментарии:

«Когда очень хочешь замуж, а берут только швабры».

«Вот это аппетиты! Мужика бы ей нормального, а не этот веник».

«Жируха в экстазе. Швабра, держись!»

«Бедная швабра, сейчас сломается под ней».

«А что, если она её потом съела?»

Каждое слово режет, словно осколки стекла, их слишком много, они повсюду. Никто не замечает ни шутки, ни самоиронии, никто не пытается увидеть, что стоит за этим моментом. Для них я — всего лишь подвыпившая толстушка, удобная мишень, которую можно безнаказанно унизить. Интернет обожает такие игры, особенно когда жертва не вписывается в чьи-то узкие рамки.

Волна стыда накрывает с головой, обжигая, словно кипяток. Алкогольный туман испаряется, оставляя после себя только жгучую, нестерпимую боль, которая разрастается внутри, перекрывая горло, мешая дышать. Глаза предательски щиплет, но я упрямо повторяю себе, что плакать нельзя. Я же королева всех дедлайнов и отчётов, и всегда справляюсь, разве не так?

Руки трясутся, когда набираю номер Антона, потому что он — мой единственный якорь в этой буре. Там, в центре кошмара, он был рядом, всё видел, подбадривал меня, и только он может понять, что я сейчас переживаю.

Длинные гудки тянутся один за другим, протяжно и монотонно.

— Алло, — сонно и немного раздражённо. Так разговаривают с назойливыми продавцами или сборщиками долгов.

— Антон, это Света. Ты... ты видел? — пищу.

Пауза. Чуть слышно шелестит одеяло, перекатываясь волной, а затем — ленивый, протяжный зевок.

— А, да. Видел, — в его голосе ни капли сочувствия. Только скука. Он мог бы с таким же тоном сообщить, что видел прогноз погоды. — Ну, ты даёшь, конечно. Контент сам себя не сделает, как говорится.

— Контент? — голос срывается на шёпот. — Антон, меня унижают тысячи людей! Там... там такие вещи пишут!

— Свет, да ладно тебе, — он зевает снова, громко и без стеснения. — Ну, посмеются и забудут. Не принимай близко к сердцу. Ты слишком серьёзно ко всему относишься.

Слишком. Серьёзно.

— Это ты... ты снимал? — вопрос вырывается сам собой. Я уже знаю ответ. Знаю по его интонации, по паузе перед ответом.

— Я? Нет, что ты. Зачем мне это? — он даже не пытается звучать убедительно. Голос слишком гладкий и отрепетированный. — Ладно, давай без негатива, а? У меня голова болит. Встретимся в офисе.

Короткие гудки.

Сижу на кровати в своей уютной однушке в Марьино, где белые стены создают ощущение пространства, а минималистичные полки из ИКЕА аккуратно хранят немногочисленные книги и сувениры. На холодильнике притулился магнитик из Турции, напоминая о коротком отпуске, а рядом строго висит расписание правильного питания, словно вечный укор. Напротив, на стене, ярким акцентом выделяется постер с надписью «You Got This!», будто кто-то невидимый каждую минуту шепчет: ты справишься.

А я не справлюсь. Не в этот раз.

Дура! Какая же я дура!

И дело не в танце, а в том, что я позволила себе поверить, что кому-то могут быть не важны мои формы. Что кто-то может увидеть во мне не объект для шуток, а просто меня.

Внутри что-то обрывается с громким, сухим треском. Механизм, который заставлял меня планировать, структурировать и соответствовать, даёт трещину, разваливается на части. На его место приходит гулкая пустота, а потом — глухая, первобытная ярость.

Бежать.

Мысль приходит внезапно, как удар молнии. Не просто исчезнуть, не спрятаться в четырёх стенах, задёрнув шторы, заказывая еду через приложение и бездумно листая ленту в надежде, что всё уляжется само собой.

Нет. Нужно бежать физически.

Далеко, туда, где не ловит вайфай, где не мелькают лица коллег, паблики с мемами и мужчины с безупречными укладками, за которыми скрываются пустые слова. Туда, где подушки хранят запах нафталина, а половицы отзываются на шаги протяжным скрипом.

Бабушкин дом. Нижние Закоулки.

Название всплывает в памяти, и вместе с ним — обрывки воспоминаний. Запах пирогов. Скрип колодезного журавля. Жаркое солнце и босые ноги в пыли. Бабушка Валя в цветастом платке, зовущая меня на ужин.

Я не была там уже десять лет — с тех пор, как убедила себя, что выросла из деревни и моё место там, где шумят московские улицы и блестят окна офисов, а карьеры растут вверх, как небоскрёбы. Дом, оставленный бабушкой после её смерти два года назад, так и остался непройденной страницей моей жизни.

Я не нашла времени ни приехать, ни даже проститься с ней тогда, когда это было нужно. Работа, дедлайны, бесконечные встречи — всё это стало оправданием, которое теперь кажется жалким. В груди, под рёбрами, тугой узел вины сдавливает с такой силой, что дышать становится тяжело.

Решение принято. Вскакиваю с кровати, распахиваю шкаф и начинаю сгребать вещи в большую спортивную сумку. Логика отключилась, включился режим паники и автопилота.

Дизайнерские джинсы — летят в сумку. Белый худи — туда же. Кроссовки. Почему-то в сумку летит и вечернее платье. Зачем мне вечернее платье в деревне? Без понятия. Но руки уже тянутся за ним. Три пары туфель на шпильке. Одни чёрные, классика, вторые красные, дерзкие, третьи бежевые, на все случаи жизни. Запихиваю их в боковой карман, хотя здравый смысл вопит, что в деревне мне понадобятся резиновые сапоги, а не шпильки.

Косметичка. Арсенал на случай ядерной войны: тушь, тени, три оттенка помады, корректор, хайлайтер. Всё это богатство летит следом. Хватаю зарядку от ноутбука и только потом понимаю, что схватила не ту — эта от старого телефона, который сломался полгода назад. Плевать. Засовываю обратно в ящик, нахожу нужную.

Руки трясутся, дыхание рваное, а по щекам бегут горячие слёзы, которые я замечаю только теперь, когда тыльной стороной ладони неуклюже пытаюсь стереть их вместе с остатками вчерашней туши, размазывая всё это по лицу в неумелой попытке вернуть себе хоть каплю достоинства.

Через час я уже за рулём, и мой красный седан, такой уверенный и ловкий в московских пробках, стремительно уносит меня прочь от города, прочь от душного офиса с его переговорами в залах с именами «Стив» и «Илон», прочь от Антона с его назойливым сандаловым парфюмом и, главное, прочь от той версии себя, что осталась во вчерашнем дне.

Я не отвечаю на звонки. Телефон лежит на пассажирском сидении, экран периодически вспыхивает сообщениями. Подруга Вика: «Света, ты где? Видела? Звони срочно!». Мама: «Доченька, что это за видео? Перезвони». Коллега из бухгалтерии: «Ну ты жжёшь))».

Еду уже третий час, молча наблюдая, как трасса тянется вперёд, обрамлённая рекламными щитами, что сулят счастье в кредит. За окном мелькают придорожные кафе с названиями вроде «У Михалыча», а затем дорога становится всё хуже: ровный асфальт уступает место заплаткам и ямам, которые покачивают машину. Наконец, начинается грунтовка, где каждая кочка напоминает, что я всё дальше от привычного мира.

Навигатор теряется где-то на подъезде. Сначала он бодро ведёт меня по синей линии, потом линия становится пунктирной, а потом исчезает вовсе, оставляя только серое пятно с надписью «нет данных».

Но мне не нужен навигатор. Память ведёт меня сама. Вот этот поворот у старой берёзы с дуплом. Последний раз я видела её, когда мне было четырнадцать, и она казалась выше. Или это я стала старше? Вот покосившийся указатель «Нижние Закоулки — 3 км». Краска облупилась, но буквы ещё читаются.

И вот тут мой план «гениального побега» даёт первую и очень жирную трещину.

Весенняя распутица.

Я забыла, что это такое. Точнее, помнила как абстрактное понятие из школьных учебников истории. «Войска Наполеона увязли в русской распутице».

Ха. Теперь я понимаю Наполеона.

Дорога, которая летом была просто пыльной, а зимой покрытой утрамбованным снегом, сейчас превратилась в вязкое, чавкающее, мерзкое болото. Жирная и липкая грязь цвета мокрого асфальта, расползается по колее глубокими лужами. Мой городской седан, привыкший к гладкому асфальту, бодро въезжает в первую такую лужу.

И зарывается по самые арки.

Жму на газ. Двигатель ревёт, как раненый зверь. Колёса прокручиваются, беспомощно разбрасывая комья чернозёма. Машину слегка качает вперёд-назад, но она никуда не едет. Только глубже вгрызается в жидкое месиво.

Всё. Приехали. В прямом и переносном смысле.

Выключаю двигатель. После оглушительного рёва мотора наступает вязкая тишь, в которой даже далёкое карканье вороны звучит издевательским эхом.

Выхожу из машины. Открываю дверь и ставлю ногу прямо в лужу. Холодная вода мгновенно заливается в новые кроссовки (белые, гордость последнего шопинга). Хлюпающий звук и ледяная вода между пальцев. Кроссовки мгновенно приобретают цвет чернозёма и статус «больше не новые».

Стою на единственной улице деревни Нижние Закоулки, и её заброшенность обволакивает меня, как густой туман. Покосившиеся заборы тянутся вдоль дороги, за ними стоят дома с тёмными окнами, а некоторые и вовсе спрятаны за заколоченными ставнями. В воздухе ни признака жизни: ни дыма, лениво поднимающегося из труб, ни малейшего движения. Всё кажется замерзшим во времени.

Пахнет влажной землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке лает собака. Один раз, надрывно, потом замолкает.

Оглядываюсь. Красный седан, увязший в грязи по самые двери, выглядит как неудачная инсталляция современного искусства. «Городская мечта в деревенской реальности». Или «Как Света профукала остатки достоинства».

Горло перехватывает, пальцы непроизвольно сжимаются, но я упрямо глотаю слёзы, заставляя себя держаться. Плакать здесь, сейчас? Ни за что. Я только... Чёрт, зачем я вообще сюда приехала?

Именно в тот момент, когда я готова опустить руки и разрыдаться прямо посреди глиняной жижи, тишь разрывает грозный рёв.

Дизельное рычание раздаётся низко и утробно, будто пробуждается древнее чудовище. Оборачиваюсь и вижу, как из-за поворота, там, где дорога уходит к полям, выезжает ОН, разбрасывая грязь веером, словно разъярённый носорог.

Трактор.

Не просто трактор. ТРАКТОР. Огромный, старый, выцветше-зелёный монстр на гусеничном ходу. Он движется медленно, но неумолимо, оставляя за собой глубокие колеи. Мотор чихает, фыркает, но не сбавляет оборотов.

Он останавливается в паре метров от моей жалкой красной машинки. Рядом с ним мой седан выглядит как детская игрушка. Мотор чихает ещё раз и замолкает.

Скрип ржавых петель режет слух, когда дверца кабины медленно открывается, и мужчина легко спрыгивает на землю.

Господи, Кинг-Конг переквалифицировался в трактористы?

Высокий, широкоплечий, с мощной спиной и руками, загрубевшими от тяжёлого труда. Мышцы его кажутся вылепленными самой работой, а не часами в зале и протеиновыми коктейлями. Выцветшая фланелевая рубашка в клетку, небрежно закатанные рукава, загорелые предплечья, иссечённые царапинами, старыми шрамами и следами мазута.

Из-под копны тёмных, слегка растрёпанных волос на меня смотрят карие глаза. Тёмные, с прищуром, будто он постоянно щурится на солнце. Или оценивает тебя. Лицо скуластое, резкое, с горбинкой на носу и щетиной, которая явно не видела бритвы дня три.

Он сначала задерживает взгляд на моём седане, безнадёжно увязшем в грязи, потом переводит его на мои кроссовки, утонувшие по щиколотку в липкой жиже, и, наконец, останавливается на моём лице, где, вероятно, отражается вся гамма эмоций от отчаяния до беспомощного смирения.

Его лицо остаётся непроницаемым, лишь едва заметное подёргивание уголка губ выдаёт скрытую насмешку, в которой нет ни капли сочувствия, только равнодушие с оттенком презрения.

Он ничего не говорит. Просто медленно, с издевательской неторопливостью, поднимает одну бровь.

В его безмолвном взгляде читается только одно.

Городская…