Глава 2. Цифровой детокс и козья мафия

Глава 2. Цифровой детокс и козья мафия

СВЕТЛАНА

Бровь Кин-Конга, изогнутая в идеальной дуге презрения, как вопросительный знак, адресованный всей моей жалкой московской жизни. Секунда, две, три. Я стою, вжавшись в свою красную консервную банку, и грязь из кроссовок просачивается не только в душу, но и куда-то глубже, туда, где живут последние остатки городского достоинства.

Он не произносит ни слова. Зачем? Этот взгляд говорит больше, чем целый мотивационный спич от нашего эйчара. В нём читается всё: «Понаехали», «Руки-крюки» и бессмертное «Я же говорил». Хотя он ничего не говорил. Ему и не нужно.

Молча, с грацией медведя, которому надоело ждать, он подходит к своему зелёному монстру, достаёт из ящика с инструментами толстый, грязный трос и неспешно направляется ко мне. Инстинктивно делаю шаг назад, снова хлюпнув водой в кроссовке.

— Я… я сама, — выдавливаю из себя, хотя прекрасно понимаю, что «сама» я могу только глубже закопаться и начать вить здесь гнездо. — Мне тут немного осталось до Колхозной, 7.

Мужик замирает и вперивает в меня взгляд, в котором читается неподдельное недоумение, словно я только что предложила ему обсудить тонкости таргетированной рекламы.

Кровь приливает к щекам, опаляя их изнутри. Сдаюсь.

Молча присев у моей машины, он наклоняется вперёд, и фланелевая рубашка натягивается на его широкой спине, а под тонкой тканью видны перекатывающиеся мышцы. Эта спина будто создана для того, чтобы вытаскивать из грязи всё подряд — не только застрявшие машины, но и жизни, которые сами себя туда загнали.

Ветер внезапно приносит резкий и незнакомый запах, в котором холодный воздух смешивается с нотками дизельного топлива и чем-то неуловимым, что заставляет всё внутри сжаться и предательски затрепетать. В этом аромате нет ничего от дорогих парфюмов из бутиков или дьюти фри, только простота, без фильтров, маркетинговых обёрток и попыток казаться кем-то другим. Просто он.

Его руки заслуживают отдельного тома в моей личной энциклопедии мужской привлекательности. Большие, с загрубевшей кожей и въевшейся в складки грязью, которая смотрится не отталкивающе, а органично, как часть ландшафта. Он с деловитой точностью находит под бампером буксировочную петлю, о существовании которой я даже не подозревала, и одним ловким движением закрепляет крюк.

— Садись, — голос низкий, с хрипотцой.

Всего одно слово, но вибрация проходит сквозь воздух и отдаётся где-то в районе солнечного сплетения. Командный тон не оставляет места для возражений.

Пулей залетаю в салон. Громила возвращается в кабину своего монстра, мотор снова оживает с утробным рыком, и я вжимаюсь в сиденье, готовясь к худшему. Трос натягивается, раздаётся скрежет, и моя машина, покорно, как телёнок на верёвке, выползает из глиняного плена.

Тракторист тащит меня по единственной улице деревни, где за покосившимися заборами прячутся тёмные окна домов, молчаливые и неприступные, словно сторожат свои тайны. Вот и мой приют — дом номер семь по улице Колхозной.

Бревенчатый, с выцветшими голубыми наличниками, которые когда-то ярко сияли на солнце, а теперь лишь выдают его возраст и усталость. Крыльцо выглядит так, будто вот-вот сдастся под тяжестью лет, а палисадник утонул в зарослях крапивы, доходящей до плеч.

Сердце проваливается куда-то в район моих грязных кроссовок, а в голове всплывают не пасторальные картинки «домика в деревне», а сцены из фильма ужасов, где русская тоска и безнадёжность становятся главными героями.

Трактор останавливается. Тракторист спрыгивает на землю, так же молча отцепляет трос, сматывает его и бросает в ящик. Затем он поворачивается, смотрит на дом, потом на меня. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на… жалость? Нет, хуже. Он понимает, в какую дыру я попала.

Не сказав больше ни слова, он забирается в свою кабину и, громыхая, уезжает, оставляя меня одну перед скрипучей калиткой и домом, который, кажется, смотрит на меня с укором.

Некоторое время я остаюсь на месте, провожая его взглядом, словно пытаюсь удержать невидимой нитью. Потом мои глаза медленно возвращаются к дому — странному сочетанию побега и убежища, которое, кажется, вот-вот обрушится на голову. Мамочки мои...

Ключ, как и положено в деревенских детективах, лежит под щербатым глиняным горшком на крыльце. Замок в двери поворачивается с таким протестующим визгом, что где-то в лесу, наверное, проснулся медведь.

Толкаю дверь. В нос ударяет густой, застоявшийся воздух. Запах бабушкиного дома накатывает волной воспоминаний: старые газеты, сушёный укроп в пучках под потолком, пыльные половики и та особенная смесь нафталина с чем-то сладковатым, что навсегда осталось в этих стенах.

Такое впечатление, что пыль не знала тряпки со времён Олимпиады-80. В полумраке комнаты мебель под белыми чехлами похожа на призраков, застывших в ожидании. Холод здесь ещё злее, чем на улице, какой-то подвальный, пробирающий до костей и оседающий в лёгких.

Достаю телефон, чтобы сообщить маме о своём прибытии и украдкой, почти машинально, проверить, не всплыло ли в интернете что-нибудь новенькое, унизительно-смешное с моим лицом на авансцене.

Экран загорается. С него на меня скалятся два слова, превращающие мой айфон в бесполезный кусок стекла и алюминия.

НЕТ СЕТИ.

Подскакиваю, словно меня ударило током. Во рту мгновенно пересыхает. Пальцы, ставшие вдруг ледяными и непослушными, перезагружают телефон. Вытаскиваю и вставляю сим-карту. Ничего. Палочки сигнала отсутствуют как класс. Как совесть у Антона.

Холод пробирается изнутри, растекается по груди, отдаётся в висках гулким эхом пульса. Я не просто сбежала, я добровольно шагнула в цифровую пустоту, оказалась в изоляции, словно ниточка, обрезанная от всего мира. Мой гениальный план побега, задуманный как спасение, обернулся самовольным заточением.

Надо найти связь. Немедленно.

Выскакиваю во двор. Мои белые кроссовки превратились в два комка грязи, ходить в них невозможно. Оставляю их на крыльце и лихорадочно роюсь в спортивной сумке. Что у меня есть? Джинсы, худи и… три пары туфель на шпильке. Логика в стрессовой ситуации всегда была моим коньком. В резиновых сапогах было бы слишком просто. А так — вызов стихии.

Выбираю самые дерзкие, красные. Зачем? Без понятия. Может, чтобы хоть что-то в этом сером мире было ярким. Сую ноги в туфли, и шпильки тут же начинают вязнуть в земле. Плевать.

Я, должно быть, выгляжу, как городская сумасшедшая: в белом худи и на шпильках, нелепо сную по заросшему бурьяном двору, высоко подняв телефон в тщетной попытке поймать хоть одну полоску сигнала, словно какой-то издёрганный вариант статуи Свободы.

Подхожу к забору, встаю на цыпочки, вытягиваюсь изо всех сил, но всё без толку. Тогда забираюсь на поленницу, где дрова, шатаясь под ногами, протестуют против моего вторжения, а шпилька предательски проваливается между поленьями. Лихорадочно хватаюсь за старую эмалированную миску, валяющуюся рядом, надеясь удержать равновесие, но та, звякая, летит вниз, а я, как ни стараюсь, остаюсь с тем же результатом. Сети нет.

Твою ж дивизию! Я готова залезть на крышу этого проклятого дома. Осматриваюсь в поисках лестницы и замечаю, что за мной наблюдают.

Из-за угла сарая на меня смотрят наглые жёлтые глаза. Этого ещё не хватало!

Существо коричневого цвета с бородой и рожками неторопливо жуёт травинку и оценивает меня с нескрываемым презрением.

Фух.. это всего лишь коза. Только вот она направляется прямиком к крыльцу, где я оставила свою дорогую дизайнерскую сумку.

— А ну, пошла отсюда! — кричу я.

Коза останавливается, смотрит на меня, потом на сумку, и, кажется, в её взгляде читается вопрос: «Ты это мне?». Она делает ещё шаг и принимается с интересом обнюхивать кожаный ремешок.

— Эй! Брысь! Это Майкл Корс! Он стоит больше, чем вся твоя козья жизнь! — ковыляю к ней по грязи, утопая каблуками в жирном, чавкающем чернозёме, который с жадностью впивается в красную лаковую кожу.

Коза, ничуть не смутившись, пробует ремешок на зуб.

— Ах ты ж!.. — теряю остатки самообладания и бросаюсь к ней.

Начинается абсурдная коррида. Я, размахивая руками, пытаюсь отогнать животное. Коза, ловко уворачиваясь, делает вид, что убегает, но тут же возвращается, норовя боднуть меня или снова вцепиться в сумку. В какой-то момент я поскальзываюсь. Шпилька издаёт характерный хруст, окончательно застревая в земле, и я, потеряв равновесие, плюхаюсь на пятую точку прямо в лужу.

Чернозём с удовольствием поглощает моё достоинство вместе с остатками туфли. Одна красная шпилька остаётся торчать из грязи, как нелепый памятник моему городскому фиаско. Сижу в луже, грязная, униженная и... побеждённая козой.

— Ёшкин кот, да что ж ты за недоразумение такое городское! — резкий и властный голос, как удар кнута, заставляет меня вздрогнуть.

У забора, разделяющего мой участок и соседский, стоит невысокая, жилистая старуха в цветастом платке и телогрейке. Лицо в морщинах, как печёное яблоко, но глаза ярко-голубые, острые, пронзающие насквозь. Она опирается на калитку и смотрит на меня так, будто я самое нелепое существо, которое она видела со времён царя Гороха. Баба Зина?

— Дуська, а ну иди сюда, поганка! — кричит она козе.

Коза по кличке Дуська, услышав хозяйку, теряет ко мне всякий интерес, издаёт победное «ме-е-е» и трусцой бежит к забору.

Старуха открывает калитку и входит в мой двор. Подходит, останавливается надо мной, сидящей в луже.

— Валькина внучка? Света, ты что ли?

— Я, — пищу, пытаясь отлепить мокрые джинсы от… всего.

— А я Климу, что тебя вытащил, говорила, не наша это машина, городская. Фифа какая-то приехала, — она обводит меня взглядом с головы до ног, задерживаясь на одинокой туфле, торчащей из грязи. — И угадала ведь. В туфлях она вышла! Ты бы ещё вечернее платье надела кур кормить.

Жар снова обжигает щёки.

— Я не собиралась… Оно само так получилось! — начинаю оправдываться.

— Само у нас только крапива растёт, — рубит она. — А в остальном голова нужна. Валька-то, покойница, хваткая была, а в тебе, видать, вся порода на туфли эти ушла.

Соседка протягивает мне сухую, узловатую руку.

— Вставай, горе луковое. Простудишь себе всё, что ещё не простудила.

Хватаюсь за её руку. Она оказывается неожиданно сильной И Одним рывком ставит меня на ноги.

— Спасибо, Зинаида Павловна.

— Да ладно, — машет она рукой. — Дом-то открыла? Холодно, небось? Печку топить умеешь?

— Нет, — честно признаюсь.

— Ясно-понятно, — вздыхает она с таким видом, будто я только что призналась в неумении дышать. — Деревянная. Ладно, сейчас покажу. А ты это… — она снова окидывает меня критическим взглядом, — переоденься во что-нибудь человеческое. И сапоги мои старые возьми в сенях, резиновые, утонешь, но лучше, чем в этих… гвоздиках.

Она разворачивается и решительно направляется к дому, а я плетусь за ней, грязная, мокрая и окончательно раздавленная.

И в этот самый момент, в апогее моего унижения, я слышу знакомое дизельное рычание.

Трактор.

Тракторист, как уже выяснилось, Клим медленно катит трактор по дороге мимо моего дома, и, конечно, не может не заметить нашу процессию: я, облепленная грязью, словно болотная кикимора, послушно плетусь за Зинаидой Павловной, чьё презрение ощутимо даже в воздухе. Сбоку нас сопровождает Дуська, коза с наглой мордой победительницы, которая, кажется, только что выиграла этот раунд жизни.

Я жду знакомого взгляда, полного холодного осуждения, и приподнятой брови, готовой выразить всё его недовольство, но вместо этого замечаю, как уголок его рта дергается сначала один раз, затем второй, и постепенно складывается в едва заметную, сдержанную, но совершенно отчетливую ухмылку, словно он не просто смотрит, а с откровенной иронией наслаждается происходящим.

Наши глаза встречаются на долю секунды. В его тёмных омутах пляшут смешинки. Жар пробегает по коже, несмотря на мокрые джинсы и апрельский холод.

И в этот момент я понимаю две вещи.

Первая: я его ненавижу.

Вторая: заставить этого человека улыбнуться куда более амбициозная задача, чем поднять KPI на двести процентов.

Трактор уезжает, а я остаюсь стоять посреди двора, и впервые за последние сутки внутри шевелится что-то, кроме стыда и отчаяния... азарт.