Глава 3. Война за яйца

Глава 3. Война за яйца

СВЕТА

— Что встала, как памятник собственному фиаско? — Зинаида Павловна выдёргивает меня из ступора. — Идём, печь покажу. А то околеешь тут до утра, и придётся Климу тебя ещё раз вытаскивать, только уже не из грязи, а из дома. Ногами вперёд.

Перспектива так себе. Соглашаюсь без слов и, стараясь не смотреть на ухмыляющуюся козу, ковыляю за ней в дом.

Внутри, под её чутким руководством, я знакомлюсь с главным агрегатом моего нового жилища. Печь возвышается у стены, огромная, белёная, с чугунными кольцами и заслонкой. Смотрит на меня, как на личного врага. Зинаида Павловна, сыпля терминами вроде «вьюшка» и «поддувало», пытается впихнуть в мою городскую голову вековую мудрость. Я послушно поддакиваю, делая вид, что понимаю, хотя единственное, что мне ясно: если я сейчас не запишу всё на диктофон, через минуту забуду.

— Поняла? — спрашивает она, закончив лекцию.

— Записано, подчёркнуто, принято к сведению, — бормочу я.

Кажется, проще запустить рекламную кампанию с нулевым бюджетом, чем растопить эту чугунную крепость.

— То-то же, — хмыкает она, не обманувшись ни на секунду. — А теперь главный вопрос. Жрать-то поди охота?

Живот, услышав знакомое слово, издаёт громкий и жалобный стон, настолько отчаянный, что даже Дуська за забором, кажется, сочувственно блеет. В Москве я могла одним звонком заказать суши, пиццу или модный боул с киноа. Здесь мой единственный провиант состоит из полупустой пачки диетических хлебцев в сумке, которые сейчас кажутся насмешкой над самой идеей еды.

— Есть немного, — признаюсь, отводя глаза.

— Немного у неё! — Зинаида Павловна всплескивает руками. — Вон, одна щека другую догоняет. Иди к Климу. У него и яйца, и молоко, и хлеб Матрёна печёт ему персонально. Может, и тебе кусок отломит. Если заслужишь.

Мамочки мои. Снова к нему. К ходячему укору всему моему существованию. Но голод не тётка, а суровый и прагматичный менеджер проектов. И сейчас мой главный проект называется «Выжить до завтра».

— А где он живёт, этот… Клим? — спрашиваю, пока мы идём к баб Зине, где я надеваю в сенях старые резиновые сапоги. Они на два размера больше, и ноги в них болтаются, как карандаши в стакане.

— Там, где порядок, — коротко отвечает старуха, указывая в конец улицы. — Его дом от твоего отличишь, даже если ослепнешь.

Она не соврала. Ферма Клима оказывается полной противоположностью моему запущенному участку: крепкий дом, обшитый сайдингом, ровный забор, аккуратные постройки, где ни одна травинка не смеет выбиться из общего строя. Его двор выглядит как образцовая презентация для инвестора, а мой напоминает черновик, который забыли удалить.

Сам хозяин обнаруживается у поленницы.

И я замираю посреди дорожки, будто налетела на стеклянную стену.

Он снял свою клетчатую рубашку и остался в одной выцветшей серой майке, которая прилипла к спине мокрыми пятнами. Рубит дрова под солнцем, клонящимся к закату, и каждый луч прорисовывает линии его фигуры с безжалостной четкостью. Широкие плечи напрягаются в такт взмахам топора, мышцы перекатываются под кожей, словно живые существа, готовые вырваться наружу. Капля пота медленно скатывается по его затылку и исчезает под воротом майки, оставляя влажный след на загорелой коже.

Лёгкие отказываются работать, горло сдавливает невидимая наждачка, а собственные руки вдруг становятся неуместными и лишними, словно я забыла, для чего они нужны.

Никакое фото из фитнес-блога с идеальным освещением и фотошопом не могло сравниться с этой первобытной, неприкрытой силой. Его тело создано настоящим трудом, а не тренажёрным залом, и топор с глухим, сочным звуком входит в полено, раскалывая его надвое одним движением. На руках Клима, даже на таком расстоянии, заметны тёмные разводы мазута или земли, и каждая мышца играет под загорелой кожей с отточенной точностью механизма.

Внутри, ниже солнечного сплетения, просыпается тягучий жар, который с голодом не имеет ничего общего, абсолютно неуместный и совершенно неуправляемый.

Он замечает меня, только когда заканчивает с поленом. Выпрямляется и вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже смазанную полосу. Берёт с пенька рубашку и неспешно накидывает на плечи, даже не пытаясь застегнуть. Полы распахнуты, и майка под ними обрисовывает каждый изгиб его торса.

Кто-нибудь, вызовите полицию.

— Опять ты, — констатирует он вместо приветствия. — Что, уже сломала что-нибудь?

— Здравствуйте, — выдавливаю я, и жар заливает лицо до корней волос. — Я не ломала. Пока. Мне… Зинаида Павловна сказала, что у вас можно… еды попросить. Яйца. Я деньги переведу, когда до связи доберусь.

Климентий смотрит на меня долго, изучающе. Я стою под его взглядом, как под прожектором. Городская фифа в нелепых сапогах пришла клянчить еду.

— Яйца в курятнике, — наконец говорит он и указывает на длинный сарай. — Бери, сколько унесёшь. Если Прохор позволит.

Прохор? Что ещё за Прохор? Охранник? Собака?

— Спасибо, — бормочу я и, ободрённая, направляюсь к курятнику.

Дверь сарая открывается со скрипом, и внутри меня встречает густая смесь запахов старого дерева, пыльного сена и чего-то откровенно животного. Куры, заслышав мои шаги, начинают встревоженно кудахтать, словно обсуждают мою дерзость, а в дальнем углу, в гнёздах из соломы, белеют мои драгоценные трофеи. Яйца. Моё спасение от голодной смерти.

Осторожно, на цыпочках, двигаюсь к цели. Руки уже тянутся к первому, ещё тёплому яйцу.

— Ку-ка-ре-КУУУУ! — крик обрушивается настолько близко и грозно, что я подпрыгиваю, едва не ударяясь головой о низкую балку.

Из тени, как император, выходящий на арену, появляется он. Я так понимаю, Прохор — огромный, рыжий, с переливающимся изумрудной зеленью хвостом и гребнем, налитым кровью. Он больше, чем просто петух. Воплощение пернатой тирании, диктатор курятника. Маленькие злые жёлтые глазки прожигают меня насквозь, будто я лично убила всех его предков и теперь пришла за остальным.

Прохор расправляет крылья, взъерошивает перья на шее и делает шаг в мою сторону. Потом второй.

— Кыш, — неуверенно шепчу.

Петух в ответ издаёт утробное клокотание и делает резкий выпад, целясь клювом в мои резиновые сапоги. Я отскакиваю.

— Так, птичка, давай договоримся, — перехожу на деловой тон. — Мне нужно три, ну, может, четыре яйца для омлета. Тебе жалко, что ли? Я заплачу!

Прохор, очевидно, предпочитает другую валюту. Он снова бросается в атаку, и я понимаю, что переговоры провалены. Выдёргиваю из угла первое, что попадается под руку. Старый веник.

— Я предупреждала!

Начинается сражение, достойное голливудского блокбастера. Я, вооружённая веником, размахиваю им, пытаясь отогнать пернатого агрессора. Прохор, с ловкостью ниндзя, уворачивается от моих неуклюжих ударов и контратакует, взлетая и целясь клювом в самые неожиданные места. Перья летят во все стороны. Куры в панике мечутся по сараю, создавая какофонию истеричного кудахтанья.

— Да что ж ты за демон! — воплю, отступая к выходу.

Срываю с гвоздя эмалированный тазик и выставляю его перед собой щитом. Прохор с размаху бьётся об него, и по курятнику разносится гулкий звон, от которого закладывает уши. Петух на мгновение замирает, ошарашенный собственной неудачей.

Пользуюсь моментом. Делаю отчаянный бросок к гнезду, сгребаю три яйца и прижимаю их к груди, как величайшее сокровище.

Победа близка!

Но на обратном пути нога цепляется за какую-то коряжистую палку. Ноги в огромных сапогах заплетаются. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики неумолимы.

Яйца взлетают в воздух. Описывают красивую, почти поэтичную дугу. И шмякаются на пол, превращаясь в жёлто-белую лужицу с острыми осколками скорлупы.

Прохор издаёт торжествующий клич, от которого дрожат стропила.

Стратегическое отступление!

Вываливаюсь из курятника. Грязная, растрёпанная, с веником в одной руке и бесполезным тазиком в другой. Побеждённая птицей.

Клим стоит там же, у поленницы, прислонившись к ней плечом и скрестив руки на груди. Он не смеётся, что было бы милосердием, а просто смотрит на меня своим спокойным, оценивающим взглядом, в котором читается вся глубина моего позорного падения.

Прохожу мимо него без единого слова, возвращаюсь на свой участок и плюхаюсь на ступеньки крыльца.

Всё, сил больше нет.

Голодная, грязная, униженная козой, а теперь ещё и петухом. Солнце почти село, и вместе с ним угасли мои последние надежды на цивилизацию. Обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

В Москве сейчас зажигаются огни. Люди сидят в ресторанах, пьют вино, смеются. Листают ленты в телефонах. Строят планы на выходные. А я сижу в тверской глуши, пахну курятником и оплакиваю свою несложившуюся яичницу.

По щеке медленно ползёт слеза. Одна, Но очень горькая.

Время теряет свои очертания. Сумерки сгущаются, окутывая деревню сизой дымкой. Холод пробирается под худи, забирается в огромные резиновые сапоги, ложится на плечи. Я уже готова сдаться и пойти в дом замерзать окончательно, как у калитки мелькает силуэт.

В наступившей темноте я не сразу узнаю Клима.

Он не подходит близко. Не говорит ни слова. Просто ставит на нижнюю ступеньку плетёную корзинку, мгновение мешкает, будто собираясь заговорить, но передумывает. Разворачивается и так же бесшумно уходит, растворяясь в темноте.

Несколько минут я сижу не двигаясь. Смотрю на корзинку, как на неразорвавшуюся бомбу. Насмешка? Компенсация за моральный ущерб?

Любопытство наконец пересиливает страх и осторожность, и я медленно спускаюсь со ступенек, присаживаюсь на корточки и заглядываю внутрь загадочного ящика.

На чистой белой салфетке лежит половина буханки ржаного хлеба с тёмной корочкой в глубоких трещинах, щедро посыпанной мукой. От неё всё ещё исходит едва уловимый жар и густой, насыщенный аромат с кислинкой настоящего деревенского теста, от которого слюна мгновенно наполняет рот. Рядом примостилась стеклянная бутылка с молоком, под крышкой которой отстоялись густые жёлтые сливки, а дюжина идеальных коричневых яиц аккуратно улеглась в мягких углублениях салфетки.

Ни одно не разбито.

Пальцы сами тянутся к хлебу, и я отламываю горбушку. Корочка хрустит под пальцами, мякиш пружинит, а живое ласковое тепло буханки согревает замёрзшие руки, проникает под кожу и разливается по ладоням теплой волной.

Откусываю кусочек и чувствую, как вкус заполняет рот солёной, чуть кисловатой живостью. Настоящий хлеб, от которого мурашки по коже.

Где-то под рёбрами надламывается последняя перегородка. Но на сей раз без боли и унижения. Просто волна поднимается от груди, накрывает горло, подступает к глазам. Смывает обиду, злость и жалость к себе.

Нелюдимый, саркастичный мужлан, пещерный человек с вечно хмурым лицом только что накормил меня без нравоучений и упрёков, просто оставил корзинку и ушёл. поднимаю голову, смотрю в ту сторону, куда он исчез, и тут же на затылке вспыхивает ощущение чужого взгляда, внимательного и колючего.

Глаза скользят по тёмным домам напротив, пока не находят источник света в окне кирпичного здания, где, судя по вывеске, располагается фельдшерский пункт. В жёлтом прямоугольнике окна застыл неподвижный и настороженный женский силуэт и я точно знаю, что она смотрит не на звёзды, а прямо сюда.

Она смотрит на меня и на корзинку в моих руках, и между лопаток проскальзывает озноб, который совершенно не связан с вечерней прохладой.

Ну и каша заваривается…