Глава 4. Горячая вода и холодный разум
Глава 4. Горячая вода и холодный разум
СВЕТА
Силуэт в окне медпункта не двигается, застыв тёмным пятном на фоне жёлтого света, но я чувствую, как чужой взгляд впивается мне в затылок, почти осязаемый, как тепло свежего хлеба в руках. В нём нет праздного любопытства, только холодная оценка и сканирование, словно соперница определяет уровень угрозы, а корзинка с деревенскими сокровищами в моих руках, очевидно, повышает его до критического.
— Ну и каша, — бормочу себе под нос, крепче сжимая плетёную ручку.
Внутри дома, пропитанного пылью и застарелым одиночеством, аромат свежеиспечённого хлеба кажется актом творения. Ставлю корзинку на стол с осторожностью, словно священный артефакт.
Ужин проходит в благоговейной тишине. Я отламываю горбушку, макаю её в густое, холодное молоко. Вкус взрывается на языке — ярче и насыщеннее любого ресторанного десерта. Сытость приходит не только в живот. Она растекается по телу тёплой, ленивой волной, разглаживая нервы, натянутые до предела последние двое суток. Впервые за эти бесконечные дни ком в горле, мешавший дышать с самого утра второго апреля, наконец-то рассасывается, оставляя после себя странное, непривычное тепло.
Сон наваливается внезапно, сбивая с ног с наглостью петуха Прохора. Сознание выключается прежде, чем я успеваю коснуться горы подушек на панцирной кровати. В густой темноте нет места ни позорному корпоративу, ни Антону, ни тысячам ядовитых комментариев. Только дизельное топливо и тёплый хлеб.
Утро встречает меня глухой, ватной тишиной и холодом, который за ночь, кажется, стал ещё более плотным и осязаемым. Мороз пробрался под худи, впиваясь в кожу мелкими иголками. Первое, что осознаёт проснувшееся сознание — нестерпимое, всепоглощающее желание. Нет, не то, о котором можно подумать. Желание горячего душа.
Мне необходимо смыть с себя остатки вчерашней грязи, курятник и липкий, въевшийся стыд. Не прихоть — производственная необходимость. Внутренний менеджер уже рисует в голове проект под названием «Операция "Чистая Света"» с жёстким дедлайном в один час.
В каморке за кухней стоит заляпанный ржавыми потёками старый советский бойлер, эмаль которого потрескалась, словно земля в засуху, и смотрит он на меня с укором старого сотрудника, которого сто лет не повышали, а теперь требуют работать сверхурочно.
— Ну, давай, родной, не подведи, — шепчу, поглаживая его ледяной бок.
Нахожу на корпусе тумблер, который, судя по стёртой надписи, отвечает за включение. Щёлкаю.
Бойлер отзывается. Сначала долгим, протяжным стоном, будто его разбудили в самый сладкий момент сна. Потом внутри начинает клокотать, булькать и перекатываться. Звук такой, будто в его железных недрах стая голубей пытается утопить кошку. Агрегат вибрирует, сотрясаясь всем своим ржавым телом. Отступаю на шаг, готовая в любой момент нырнуть под стол.
Внезапный предсмертный хрип обрывается глухим ударом, а наступившую тишину нарушает лишь тонкая струйка сизого дыма, которая выползает из щели у основания корпуса, неся с собой отвратительный душок горелой проводки и несбывшихся надежд.
Проект «Чистая Света» только что сгорел на старте, не дойдя даже до этапа планирования рисков.
Выхожу в кухню и осматриваюсь. В углу стоит оцинкованное ведро. Рядом эмалированный ковш. Картина, которая рисуется в моём воображении, ужасна. Я, синяя от холода, поливаю себя ледяной водой из колодца. От одной мысли зубы начинают отбивать чечётку.
Нет, категорически нет. Моя гордость, конечно, готова стерпеть поражение от козы, пережить тактическое отступление от петуха и выдержать снисходительные взгляды всей деревни, но мыться из ковшика в двадцать первом веке будет означать полную и безоговорочную капитуляцию.
Мне, Светлане Пышной, топ-менеджеру по KPI и королеве дедлайнов, снова придётся идти и просить помощи именно у него.
Мои сборы напоминают подготовку к выходу в открытый космос, поэтому я натягиваю джинсы, тёплый свитер и резиновые сапоги Зинаиды Павловны, которые уже почти сроднились с моими ногами. Треснувшее зеркало отражает потрёпанную версию меня с нелепым пучком на голове и синевой под глазами. Срочно нужна помада, ярко-красная, мой боевой раскрас. Если уж идти сдаваться, то делать это нужно красиво.
Дорога к ферме Клима кажется короче. Или я иду быстрее, подгоняемая перспективой ледяного душа.
Застаю его там же, где и вчера, но на этот раз он не один. Рядом с ним, склонившись над какой-то чудовищно грязной и сложной железякой, стоит ещё один парень. Рыжий, конопатый, с торчащими вихрами и такой широкой, мальчишеской улыбкой, что, кажется, она не сходит с его лица, даже когда он спит. Он одет в вытянутый свитер и джинсы с дырками, явно не дизайнерскими. На шее болтаются наушники.
—…и тогда я ему говорю: «Ты пойми, за вертикальной интеграцией будущее! Мы можем свой сайт запустить, онлайн-заказы принимать! Молоко, творог, сыр! Да мы эту "ВкусВилл" за пояс заткнём!» А он что? — рыжий взмахивает испачканной в мазуте рукой. — Он говорит: «Ясно-понятно». И всё!
Клим молча затягивает какой-то болт, его лицо непроницаемо.
— Доброе утро, — выпаливаю неестественно громко, нарушая утреннюю тишину.
Оба оборачиваются. Клим медленно, с тяжёлым вздохом, будто моё появление — ещё одно испытание, ниспосланное ему вселенной. А вот рыжий… Его лицо озаряется таким неподдельным любопытством, будто он увидел НЛО.
— Опаньки! А вот и муза местного отшельника! — выпаливает он и тут же ловит такой взгляд от Клима, что воздух вокруг него, кажется, холодеет на пару градусов. — Пашка, — он протягивает мне руку, не обращая внимания на друга, и я, помедлив, пожимаю её. Его ладонь тёплая и шершавая, как кошачий язык.
— Света, — представляюсь я.
— Знаем, знаем, — подмигивает он. — Вся деревня гудит, что городская приехала. В красных туфлях козу гоняла.
Щёки вспыхивают. Новости здесь распространяются быстрее, чем вирусное видео.
— У меня… техническая неполадка, — начинаю, стараясь придать голосу деловой тон. — С системой горячего водоснабжения. В доме номер семь.
Пашка смотрит на меня с восхищением.
— Ты слышал, Клим? «Система горячего водоснабжения»! Не «вода не греется», а целая система! Вот это уровень!
Клим откладывает гаечный ключ и выпрямляется во весь свой исполинский рост.
— Инструкцию читать не пробовали, городские? — голос скрипит, как несмазанные петли.
— Пробовала! — вру напропалую. — Там всё на древне-шумерском. Я даже гуглить пыталась! Но… сети нет.
В его глазах проскальзывает что-то похожее на сочувствие. Или просто отражение облаков. Он тяжело вздыхает — словно на его плечах лежит вся тяжесть этого мира, и половину составляю я.
— Пойдём, — бросает он и, не оборачиваясь, направляется к выходу со двора.
Пашка провожает меня сияющим взглядом.
— Вы идите, идите! Я тут закончу! А вы… если что, зовите! Вдвоём-то веселее… чинить!
Я почти бегом догоняю Клима. Он идёт быстро, широкими шагами, и я семеню сзади, утопая в огромных сапогах, чувствуя себя глупым, неуклюжим пингвином рядом с полярным медведем.
Каморка, в которой живёт и, судя по всему, умер мой бойлер, оказывается крошечной для нас двоих. Клим заходит первым, и комната тут же уменьшается вдвое. Он заполняет собой всё пространство.
— Ну, показывай пациента, — говорит, подходя к бойлеру.
Он осматривает его со всех сторон, легонько стучит по корпусу, как врач, простукивающий грудную клетку. Присаживается на корточки, заглядывает под него. Я стою рядом, боясь дышать. От него пахнет железом, машинным маслом и настоящим мужиком. Осталось слюну пустить, Света!
— Да, — наконец произносит он, поднимаясь. — Похоже, ТЭН сгорел окончательно.
ТЭН. Знакомое слово. Кажется, из физики за восьмой класс.
— И что… всё? — пищу я. — Только ковшик?
Клим фыркает коротко и почти беззвучно, а в дрогнувших на мгновение губах проскальзывает не привычная издёвка, а усталое веселье.
— Есть один способ, — говорит он. — Тут аварийный клапан. Можно попробовать давление стравить и перезапустить, но это на один раз. И то... как повезёт.
— Люблю рисковать, — заявляю с отчаянием камикадзе.
— Я заметил, — сухо отвечает он. — Смотри сюда.
Клим делает шаг в мою сторону. Пространство каморки сжимается до размеров спичечного коробка, в котором нам двоим слишком тесно. Инстинктивно вжимаюсь спиной в холодную, шершавую стену, но отступать некуда. Он встаёт позади, окутывая меня жаром своего тела, словно я оказалась в радиусе действия включенного обогревателя.
— Вот этот вентиль, — голос рокочет у самого моего уха, заставляя волоски на шее встать дыбом. — Поворачивай плавно.
Протягиваю руку, которая ощущается чужой и совершенно деревянной, и его огромная, горячая, пахнущая металлом и ветром ладонь тут же накрывает мои пальцы. Лёгкие мгновенно забывают, как работать, ведь от прикосновения его грубой, словно наждак, кожи внизу живота зарождается тягучая, пугающая пульсация. Замираю, боясь шевельнуться, пока его дыхание щекочет макушку, а само его присутствие заставляет колени предательски подгибаться.
Мы стоим так, в крошечной, пыльной каморке. Он позади меня, я в кольце его рук. Ощущаю только тепло его ладони, запах машинного масла и стук моего сердца. Божечки, что же это такое делается-то...
— Вот так… медленно… — шепчет он, и мы вместе начинаем поворачивать злосчастный вентиль.
Голова пустая. Все аналитические способности и менеджерская хватка испарились, оставив после себя только гудящую пустоту и одно-единственное ощущение: я пропала...
— Клим, ты её чинить учишь или обнимаешь?!