Глава 12. Лягушачий царь и стратегическое планирование
Глава 12. Лягушачий царь и стратегическое планирование
В мастерской Пашки пахнет горячим железом, дождём и чем-то неуловимо мужским, что исходит от Клима. Наше прерывистое дыхание, тихий гул компьютера и стук капель с крыши. Всё моё тело — натянутая струна. Губы горят, колени превратились в кисель, а кожа покрывается мурашками размером с деревенских мышей.
— Ну вот, — выдыхает Пашка откуда-то сбоку, и в его голосе слышится восторг человека, который только что стал свидетелем запуска ракеты на Марс, причём с ним на борту. — Кажется, у нас появился новый хэштег: #Клим_растопил_лёд. Или лучше #Трактор_любви. Или…
— Паша, заткнись, — негромко, но весомо произносит Клим, не отводя от меня взгляда. Низкий, с хрипотцой, этот голос разливает по моему животу предательское тепло.
— Молчу, молчу, — бормочет Пашка, но я слышу, как он яростно стучит по клавиатуре. Уверена, он уже регистрирует домен «ТракторЛюбви.рф» и прикидывает дизайн мерча.
За окном снова раздаётся отчаянный вопль, который безжалостно лопает наш маленький хрупкий пузырь.
— Я сейчас утону! Тут слизь! Оно меня трогает за ногу!
Клим тяжело вздыхает. Вздох человека, которого оторвали от самого важного дела в жизни ради какой-то мелочи вроде спасения утопающего. Он бросает взгляд в окно, где из бочки с дождевой водой торчит несчастная голова Стаса, украшенная листом кувшинки, как дурацкой шляпкой.
— Никуда он не денется, — констатирует Клим с философским спокойствием. — Бочка немного дырявая. Вода к утру уйдёт.
— К утру?! — голос Стаса срывается на фальцет. — Меня до утра съедят комары! Или… или эти… зелёные твари!
— Это не твари, а краснокнижные жабы, — с видом эксперта сообщает Пашка из своего угла. — Я их специально развожу. Очень полезные для экосистемы.
— Я не хочу быть частью вашей экосистемы! — рыдает Стас, и в его голосе слышны нотки неподдельной трагедии.
Клим снова поворачивается ко мне, и когда уголок его рта едва заметно дрогает, словно он сдерживает улыбку, у меня внезапно подкашиваются ноги.
— Надо идти. Пока вся деревня не сбежалась на представление.
Он прав. Я уже живо представляю, как баба Зина выносит на улицу табуретку и продаёт билеты в первый ряд, а дед Захар комментирует происходящее для тех, кто не успел занять лучшие места: «А вот в девяносто третьем у нас Сенька-тракторист в бочку с брагой упал, так его три дня найти не могли…»
Клим берёт меня за руку, и его большая ладонь полностью накрывает мою, и это простое прикосновение ощущается надёжнее любого бронированного сейфа в московском банке.
— Пошли, городская. У меня молоко стынет.
Он ведёт меня к выходу. Мы проходим мимо бочки, из которой доносится жалобное хлюпанье. Стас смотрит на нас глазами, полными вселенской скорби и тины.
— Света… не бросай меня…
Останавливаюсь и перевожу взгляд с Антона на Клима, чувствуя, как во мне сражаются две версии себя: старая офисная Света, воспитанная в правилах корпоративной взаимовыручки и неспособная бросить коллегу в беде (даже такого предательского), и совершенно новая Света, которая только что осознала, что хмурый фермер пахнет грозой и той самой надёжностью, которую я искала всю жизнь в неправильных местах.
— Клим, может, всё-таки вытащим его? — спрашиваю неуверенно. — Он, конечно, идиот, но не до такой же степени…
Клим останавливается и с нечитаемым выражением лица смотрит на жалкую фигуру в бочке.
— Ладно, — неожиданно соглашается он. Подходит к бочке, наклоняется и заглядывает внутрь. — Слышь, ты, контент. Хочешь выбраться?
— Да! — с надеждой пищит Стас.
— Тогда слушай сюда. Запомни три вещи. Первое: Свету ты больше не трогаешь. Ни в реале, ни в сети. Второе: передашь своему дружку Лощёному, что если он ещё раз вякнет в её сторону, я лично приеду в вашу Москву и объясню ему основы агрономии на примере его белоснежных зубов. Третье: сейчас я тебя вытащу, и вы убираетесь отсюда так быстро, чтобы только пыль столбом стояла. Понял?
— Понял! Всё понял! — Стас торопливо мотает головой, разбрызгивая воду.
Клим с лёгкостью, будто поднимает мешок с картошкой, опрокидывает бочку набок. Оттуда, вместе с потоком мутной воды, тиной и парой изумлённых лягушек, вываливается мокрое, грязное и совершенно раздавленное тело моего бывшего коллеги. Он лежит на земле, кашляет и пытается отлепить от щеки присосавшуюся пиявку.
— Бегом, — коротко бросает Клим.
Стас, не веря своему счастью, вскакивает и, прихрамывая, не разбирая дороги, несётся к застрявшему BMW. Там уже вовсю суетятся остальные члены «спасательной экспедиции».
Мы стоим и молча наблюдаем, как они пытаются вытолкать машину. Она рычит, буксует, забрызгивая их остатками грязи и самоуважения, но с места не двигается.
— Бесполезно, — констатирует Клим. — Тут только Михалыч поможет.
Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос.
— За деньги, — говорю твёрдо, ощущая, как просыпается мой внутренний менеджер. — За моральный ущерб в том числе.
— Пять тысяч наличными. И пусть скажут спасибо, что не десять.
Климентий подходит к ним. Начинаются короткие, деловые переговоры, в которых аргументы Клима, подкреплённые его внушительной фигурой и следами праведного гнева на лице, убеждают лучше любых презентаций. Через минуту Лерочка, шмыгая носом, отсчитывает из своего тонкого кошелька помятые купюры.
Дальнейшие события разворачиваются как чистый деревенский экшен, когда Клим приезжает на Михалыче и цепляет трос к злополучному джипу. Один мощный рывок трактора превращает чёрную машину в провинившегося щенка на поводке, который вылетает из грязевого плена с таким жалким видом, что даже козы Зинаиды Павловны перестают жевать и смотрят с сочувствием.
Незваные гости уезжают без единого слова прощания, просто давят на газ и растворяются за поворотом, оставляя после себя лишь запах выхлопных газов и моё глубокое чувство удовлетворения от справедливости по-деревенски.
Когда последняя машина скрывается за поворотом, деревня погружается в первозданную тишину. Мы остаёмся стоять посреди дороги. Я, он и его зелёный трактор.
— Ну вот, — говорю, чтобы нарушить молчание. — Теперь у тебя есть пять тысяч и испорченная репутация в Москве.
Клим подходит ко мне, протягивая те самые деньги.
— Это твои.
— Наши, — поправляю. — Ты же их вытаскивал.
— Я вытаскивал их из твоей жизни. Это другое.
Он берёт мою ладонь и вкладывает в неё купюры. Его пальцы снова касаются моих, и по телу разливается уже знакомое тепло.
— А теперь пошли. У меня правда молоко стынет.
И мы идём по пустой деревенской улице, а когда проходим мимо дома бабы Зины, калитка ожидаемо скрипит, словно подаёт сигнал старушке, которая стоит у забора и делает вид, что внимательно осматривает куст смородины.
— Ишь, голубки, — ворчит она нам вслед, но в голосе нет яда, только удовлетворение. — Доворковались. Ну, гляди, Климка, Валина внучка — девка видная, но с гонором. Кашу с ней сваришь, да не простую...
Клим только крепче сжимает мою руку.
Мы идём к его дому, к его крепкому забору и аккуратному двору. Он останавливается у калитки, поворачивается ко мне. Вечернее солнце пробивается сквозь тучи, золотя его чёрные волосы и делая тени на скуластом лице ещё глубже.
Он смотрит на меня долго, серьёзно, а потом произносит тихо:
— Ну, заходи, городская. Будь как дома.
И открывает передо мной калитку.