Глава 1

Если бы мне сказали, что самый эпичный провал в моей жизни случится в среду, в три часа дня, я бы не поверила. Среда — день тихий. Пенсионеры приходят за булочками с маком, молодые мамочки — за эклерами. Никаких потрясений.

Но Вселенная, видимо, заскучала.

Я как раз выкладывала на витрину свой коронный медовик «Сладкая смерть» — восемь коржей, пропитанных до состояния божественного греха, — когда дверь пекарни распахнулась так, будто началось вторжение.

На пороге стояли мужчины.

Нет, МУЖЧИНЫ.

Шестеро. Камуфляж, берцы, разгрузки. От них пахло пылью, металлом и потом — резко, по-звериному. Я замерла с лопаткой в одной руке и кондитерским мешком в другой, чувствуя, как внутри всё сжалось. Не от страха — от чего-то другого. От их энергии, которая заполнила мою маленькую пекарню, как ударная волна.

Тот, что шёл первым, был самым... массивным.

Высокий. Широкий, как шкаф. Не накачанный в тренажёрке до глянца, а такой — природный, мощный, с тяжёлыми плечами и бычьей шеей. Тёмные волосы коротко подстрижены, на скулах — трёхдневная щетина, которая делала его лицо жёстким, будто вырубленным из камня. Серые глаза — холодные, оценивающие — прошлись по залу и остановились на мне.

Прямо на мне.

И это был не взгляд клиента, который выбирает пирожные. Это был взгляд мужика, который увидел то, что хочет.

— Добрый день, — выдавила я, и голос предательски дрогнул. — Желаете что-то?

Он шагнул к прилавку. Движения тяжёлые, но плавные, как у крупного зверя. Я инстинктивно отступила, но сзади была столешница — деваться некуда. Юбка-солнце, которую я надела утром, вдруг показалась мне нелепой. С моими бёдрами она топорщилась, и я кожей чувствовала, как он это замечает.

— Самое калорийное, что есть, — произнёс он. Голос низкий, с хрипотцой, как будто он не разговаривал несколько дней. — Чтоб убивало наповал.

— Медовик, — ответила я, стараясь звучать по-деловому. — Или шоколадный фондан. Фондан калорийнее.

— Давай оба.

Я кивнула и отвернулась к витрине. Спиной чувствовала его взгляд. Он не сверлил — он просто лежал на мне, тяжёлый, как его ладонь. Я знала этот тип мужчин. Опасные. Привыкшие брать. Такие, как мой бывший — только бывший был хлюпиком по сравнению с этим.

— С вас восемьсот сорок, — сказала я, выкладывая коробки на прилавок.

Он достал бумажник — простой, потёртый, армейский. Протянул пятитысячную.

— Сдачи не надо. И ещё.

Я подняла брови.

— Мой отряд расквартирован здесь на две недели. Учения. Ты будешь поставлять нам десерты. Лично. Каждый день. В расположение части. В три часа.

— Я? — я аж поперхнулась. — У меня пекарня. Я не могу всё бросить и...

— Смена твоя пусть работает, — перебил он. — А ты — к нам.

Это не было просьбой. Это был приказ. И он это знал.

Я открыла рот, чтобы послать его. Сказать, что я не девочка на побегушках. Что я сама хозяйка. Что он не имеет права так со мной разговаривать.

Вместо этого услышала собственный голос:

— Хорошо.

Какого хрена?!

Он кивнул — коротко, по-военному, и развернулся. Его бойцы расступились, пропуская командира, и через секунду пекарня опустела. Только колокольчик на двери ещё звенел.

Я стояла с пятитысячной купюрой в руке и открытым ртом.

— Аня, — произнесла я вслух, — ты только что согласилась обслуживать взвод спецназовцев. Добровольно. Что с тобой не так?

Ответа не было. Но внутри, где-то глубоко под слоями разочарования, недоверия и любви к сливочному крему, разгоралось что-то тёмное, горячее и очень, очень опасное. Что-то, чему я не хотела давать имя.

Потому что если дать этому имя — придётся признать, что майор Ветров, кем бы он ни был, только что выбил меня из колеи одним взглядом.