Глава 10

Год спустя.

Я стояла в галерее и смотрела на свои фотографии.

Эдик всё-таки доделал проект. «Богини Рубенса в современном мире» — серия снимков, где я, беременная на седьмом месяце, в шифоне, в цветах, в муке — богиня изобилия в храме еды. И ещё одна серия, которую он снял позже, когда Артёму было три месяца, — я с младенцем на руках, кормящая грудью, усталая, но счастливая.

Выставка проходила в Москве, в модной галерее на Арбате. Эдик прыгал от радости — критики хвалили, посетители ахали. А я стояла перед огромным портретом, где мы с Дмитрием вместе — я в своём обычном платье, он в парадной форме, — и не могла поверить, что это я.

— Нравится? — спросил Дмитрий, подходя сзади.

Он держал Артёма на руках. Сын, одетый в крошечный камуфляжный комбинезон (подарок бойцов), что-то лопотал и тянулся к моим волосам.

— Нравлюсь, — ответила я. — Впервые в жизни я себе нравлюсь.

— А раньше?

— Раньше — нет. Раньше я себя терпела. А теперь — нравлюсь.

Он хмыкнул.

— Я же говорил. Ты красивая. Просто не видела.

— Ты мне показал.

Он передал мне Артёма и вдруг опустился на одно колено. Прямо в центре галереи, при всех. Критики замолчали. Эдик схватился за фотоаппарат.

— Ты чего? — я опешила.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня, — сказал он. — Официально. С фамилией. С записью в паспорте. Я всё равно тебя никуда не отпущу, но хочу, чтобы было по правилам. По-моему.

— Ты на колене, — сказала я глупо. — Ты... Дим, ты вообще на колено раньше вставал?

— Только перед командиром. И один раз перед врагом. Но сейчас — перед тобой. Так что давай. Соглашайся.

— У меня ребёнок на руках, — я всхлипнула. — Я растолстела после родов. У меня растяжки...

— Замолчи, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — Ты — моя женщина. Ты родила мне сына. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Скажи «да».

— Да, — выдохнула я. — Да, чёрт возьми, да.

Он встал и поцеловал меня. Под аплодисменты, под вспышки камер, под восторженный визг Эдика. Артём между нами смеялся и хлопал в ладоши.

— Свадьба через месяц, — объявил Дмитрий, отрываясь от меня. — — В части. Командир дал добро. Плац будет наш на весь вечер.

— Свадьба на плацу? — я рассмеялась. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. С почётным караулом. С полевой кухней. Со всем, что положено.

— А торт?

— Торт испечёшь ты. Какой захочешь. Самый большой. Самый калорийный.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я тебя тоже.

И это было всё, что мне нужно было услышать.

Свадьба действительно была на плацу. Почётный караул, шашлыки, полевая кухня. Я была в белом платье — свободном, струящемся, которое скрывало всё, что я считала недостатками, и подчёркивало всё, что он считал достоинствами. Дмитрий был в парадной форме, с наградами на груди.

— Ты похожа на генеральшу, — сказал он, глядя на меня.

— Я и есть генеральша. Ты подполковник. Расти.

— Вырасту. Для тебя — хоть до маршала.

Мы стояли на плацу, перед строем его бойцов, и командир части зачитывал что-то торжественное. Я не слушала. Я смотрела на Дмитрия — на его шрамы, на его седину, которой прибавилось за этот год, на его серые глаза, которые всё так же смотрели на меня с собственнической нежностью.

— Кольца, — сказал командир.

Мы обменялись кольцами. Простыми, без бриллиантов. Он сказал: «Я не понимаю в украшениях, выбирай сама». Я выбрала гладкие обручальные кольца — чтобы не мешали работать. Ему — в пекарне. Мне — в части.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал командир. — Можете поцеловать невесту.

И он поцеловал меня. При всех. Долго, крепко, не стесняясь. Бойцы засвистели. Артём на руках у Леры засмеялся. А я подумала: вот оно. Пышное счастье. То самое, о котором я даже не мечтала.

Вечером, когда гости разошлись, а сын уснул в своей кроватке, мы остались одни. В той же квартире, которая теперь была «нашей». С детской кроваткой в углу и сушилкой для бутылочек на кухне.

— Ну что, жена, — сказал Дмитрий, расстёгивая китель. — Устала?

— Есть немного.

— Тогда в кровать. Отдыхай.

— А ты?

— А я рядом. Буду смотреть, как ты спишь.

— Это немного жутко.

— Привыкай. Я теперь всегда рядом.

Я усмехнулась и легла. Он лёг рядом, обнял меня — осторожно, чтобы не разбудить Артёма в соседней комнате.

— Знаешь, — сказала я в темноту, — когда ты впервые зашёл в мою пекарню, я думала, что ты меня ограбишь. Или убьёшь. Или просто сожрёшь все эклеры.

— Я и сожрал, — ответил он. — И тебя. И теперь ты моя.

— А ты мой.

— Да. И это навсегда.

Навсегда. От этого слова у меня внутри разливалось тепло. У меня, пышки Анны Королёвой, которая думала, что никогда не найдёт своего мужчину. Которая считала себя «не форматом». Которая пряталась за прилавком и боялась смотреть на людей.

Теперь у меня было всё. Любимый мужчина. Сын. Пекарня. И бесконечное, пышное, как дрожжевое тесто, счастье.

— Спи, — сказал Дмитрий. — Завтра в пекарню. Лера звонила, у них там заказ горит.

— Блин, я забыла...

— Я помню. Я всё помню. Спи.

Я закрыла глаза. Его рука лежала на моём животе — тёплом, мягком, с растяжками. Он любил мой живот. Говорил, что это доказательство того, что я — женщина, а не картинка из журнала.

И я ему верила.

Потому что он никогда не врал.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я знаю, — ответил он. — Спи давай.

И я уснула. Сытая, счастливая, в руках самого брутального, самого грубого, самого нежного мужчины на свете.

Конец