Глава 9

Через неделю его выписали официально. Швы сняли, плечо заживало нормально. Он вернулся в часть — пока на лёгкую службу, без полевых выходов. Я вернулась в пекарню, но теперь Лера и Света работали больше, а я брала меньше смен. Беременность давала о себе знать — тошнота по утрам, сонливость, странные желания.

— Хочу солёных огурцов с шоколадом, — заявила я как-то вечером.

Дмитрий посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Это нормально?

— Для беременных — да.

— И ты это будешь есть?

— Буду. И тебе советую. Потому что если не принесёшь — я заплачу.

Он принёс. Солёные огурцы, шоколадку «Алёнка» и ещё банку маслин — на всякий случай. Я съела всё. Он сидел напротив и смотрел с ужасом и восхищением.

— Ты как Мать-Дракон из «Игры престолов», — сказал он. — Только вместо драконов у тебя огурцы.

— Заткнись и дай маслину.

Я набрала вес. Конечно. Беременность плюс моя склонность к полноте плюс работа в пекарне — это был гремучий коктейль. К третьему месяцу я поправилась на восемь килограммов и начала паниковать.

— Я толстая, — сказала я, глядя на себя в зеркало. — Ещё толще, чем была.

— Ты беременная, — поправил Дмитрий, стоя в дверях ванной. — Это другое.

— Какая разница? Я не влезаю в джинсы. У меня растяжки на бёдрах. У меня...

— Замолчи, — он подошёл, обнял меня сзади. Его руки легли на мой живот — уже заметно округлившийся, твёрдый. — Ты носишь моего сына. Ты красивее, чем была. Честно.

— Ты льстишь.

— Я не умею льстить. Я говорю правду.

— Я толстая, — повторила я упрямо.

— Ты моя, — сказал он, целуя меня в шею. — И это главное. Остальное — детали.

Его рука скользнула ниже, на живот, потом ещё ниже. Я вздохнула и откинулась на него.

— Дим, у меня токсикоз.

— Токсикоз — это тошнота по утрам. Сейчас вечер.

— Тошнит всё равно.

— Я тебя отвлеку.

— Чем?

— Собой.

Он развернул меня к себе и поцеловал. А потом мы оказались в спальне, и он доказал мне, что беременность — не помеха. Более того, моё тело стало ещё чувствительнее, ещё отзывчивее. Я кончила три раза, прежде чем он вошёл в меня, и ещё два — пока он был внутри.

— Видишь? — сказал он потом, лёжа рядом. — Ты прекрасна. Даже не спорь.

Я не спорила.

Месяцы шли. Живот рос, и вместе с ним росло что-то ещё — то, чего я не ожидала.

Дмитрий менялся.

Нет, он не стал нежным и романтичным. Он по-прежнему был грубым, жёстким, требовательным. Но в этой грубости появилось что-то новое. Забота? Нет, не то слово. Скорее — ответственность. Он следил за тем, что я ем. Заставлял отдыхать. Рычал, если я слишком много работала.

— Ты пойдёшь в декрет, — сказал он однажды.

— Что?

— Пекарня подождёт. Лера и Света справятся. Ты — дома. Отдыхай.

— Я не могу всё бросить...

— Можешь. Я сказал.

— Ты не можешь мне приказывать!

— Могу. Я отец твоего ребёнка. И я хочу, чтобы ты была здорова. Всё. Вопрос закрыт.

Я злилась. Спорила. Но в глубине души понимала — он прав. Я уставала, отёки, давление скакало. Врач тоже советовал меньше работать.

В итоге я сдалась. Передала дела Лере, оставила пекарню на неё и Свету и ушла в декрет. И, господи, впервые в жизни я просто отдыхала. Спала до полудня, читала книжки, смотрела сериалы. Дмитрий приходил вечером и мы сидели на кухне — я с чаем, он с пивом (единственное, от чего он не мог отказаться).

— Расскажи про службу, — просила я.

— Скучно.

— Мне не скучно.

Он рассказывал. О новых учениях, о бойцах, о том, как его повысили до подполковника. О том, что теперь у него будет свой кабинет и меньше полевой работы.

— Это из-за меня? — спросила я.

— Из-за тебя. Из-за ребёнка. Я больше не хочу лезть под пули. У меня теперь есть ради кого жить.

У меня защипало в глазах. Я помнила, как он говорил: «Я умею только брать». А теперь он учился отдавать.

Роды случились на месяц раньше срока.

Я проснулась ночью от боли. Сначала думала — тренировочные схватки, у меня такое уже бывало. Но боль нарастала, и я поняла — началось.

— Дим!

Он проснулся мгновенно — армейская привычка. Увидел моё лицо и всё понял без слов.

— В машину. Быстро.

Я плохо помнила дорогу в роддом. Только боль, которая накатывала волнами, и его голос, спокойный, уверенный: «Дыши, Ань. Дыши. Всё нормально. Мы почти приехали».

В роддоме меня увезли на каталке, а его оставили в коридоре. Я кричала, плакала, материлась — все прелести естественных родов в полном объёме. А потом — тишина. И крик. Маленький, тоненький, но такой громкий в тишине родильного зала.

— Мальчик, — сказала акушерка. — Три триста. Здоровый.

Сын. Он был прав.

Мне положили его на грудь — красного, сморщенного, самого прекрасного на свете. Он орал, сучил ножками, искал грудь. Я смотрела на него и не могла поверить, что это — мой. Наш.

Когда меня перевели в палату, Дмитрий вошёл. Он был бледный — неожиданно для человека, который видел смерть. Подошёл к кроватке, где спал наш сын. Долго смотрел молча.

— Ну? — спросила я.

— Маленький, — сказал он. — Очень маленький.

— Он три триста. Это нормально.

— Я знаю. Просто... Я думал, он будет больше. Как я.

— Вырастет.

Он кивнул. Потом осторожно, очень осторожно, коснулся пальцем крошечной ладошки. Сын сжал его палец во сне.

— Сильный, — сказал Дмитрий. — Хватка как у бойца.

Я улыбнулась.

— Как назовём?

— Артём. В честь моего деда. Он тоже был военным.

— Артём Дмитриевич Ветров, — попробовала я на вкус. — Звучит.

— По-военному.

— По-нашему.

Он наклонился и поцеловал меня. В лоб, не в губы. Это был первый поцелуй без страсти — поцелуй благодарности. И он значил больше, чем всё, что было до.