Глава 8

Утром я еле встала.

Нет, серьёзно. Всё болело. Запястья, бёдра, шея. Между ног саднило, и когда я пошла в ванную, то увидела в зеркале полный набор: засосы на шее, синяки от пальцев на плечах, следы наручников на запястьях. Как будто меня избили. Но, чёрт возьми, это было не избиение. Это было...

Я не могла подобрать слово. Не «любовь» — слишком сопливо. Не «секс» — слишком плоско. Что-то другое. Что-то тёмное, горячее, что происходило между нами и что я сама до конца не понимала.

— Выглядишь как после боя, — сказал Дмитрий, появляясь в дверях ванной. Он уже оделся — камуфляжные штаны, футболка. Готов к службе.

— Я и чувствую себя как после боя, — я плеснула водой в лицо. — Между прочим, это ты виноват.

— Я. И не жалею.

Он подошёл сзади, положил руки мне на плечи. В зеркале я видела нас обоих — его, большого, тёмного, и себя, растрёпанную, с красными пятнами на коже. Мы были как два зверя. Как два хищника, которые нашли друг друга.

— Сегодня я еду на полигон, — сказал он. — Учения с боевой стрельбой. Вернусь поздно.

— Хорошо. Я в пекарню. У меня заказов накопилось.

— Лера справится?

— Лера справится, но я не могу всё на неё свалить. Это мой бизнес.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Но вечером — у меня. Я хочу, чтобы ты ждала меня здесь.

— В твоей холостяцкой берлоге?

— В нашей берлоге, — поправил он. — Ты живёшь здесь уже две недели, забыла?

Я не забыла. Просто всё ещё не привыкла называть это место «нашим». Две комнаты, минимум мебели, казарменный порядок. Но его запах, его вещи, его присутствие — да, это становилось домом.

— Ладно, — сказала я. — Только отпрошусь пораньше.

Он ушёл. Я привела себя в порядок, натянула водолазку, чтобы скрыть синяки, и поехала в пекарню.

День был сумасшедшим.

Заказов накопилось столько, что я едва успевала. Два свадебных торта, партия круассанов для ресторана, эклеры для корпоратива. Лера крутилась как белка в колесе, я работала на кухне, и к трём часам дня мы обе вымотались.

— Ань, — сказала Лера, вытирая пот со лба, — ты бы присела хоть. Ты с утра на ногах.

— Не могу. Крем остынет — потом не взобьётся.

— Ты себя загонишь.

— Я в порядке.

Я не была в порядке. Голова кружилась, перед глазами иногда плыло. Я списала это на усталость и недосып — мы с Дмитрием в последние дни спали часа по четыре, и то не всегда. Но к пяти часам меня начало подташнивать.

— Лер, — сказала я, хватаясь за край стола, — что-то мне нехорошо.

— Анька! — она подскочила. — Ты белая как мука. Садись.

Я села. Голова кружилась всё сильнее.

— Давление, наверное, — пробормотала я. — Или переутомление.

— Или что-то другое, — сказала Лера, прищурившись. — Ань... У тебя задержка была?

Я замерла.

Блин, блин, блин!

Я считала дни. Смотрела на календарь. У меня была задержка. Неделя. Может, больше. Я не замечала — слишком много всего происходило.

— Была, — призналась я. — Но у меня бывают сбои. От стресса.

— От такого стресса, как у тебя, не задержка, а выкидыш должен быть, — хмыкнула Лера. — Давай-ка я сбегаю в аптеку.

— Не надо...

— Надо. Сиди здесь.

Она убежала, а я осталась сидеть, глядя в одну точку. Беременность? Нет. Этого не может быть. Я принимала таблетки. Не всегда вовремя, пару раз пропускала, но...

Капец! Пару раз пропускала.

Лера вернулась с двумя тестами. Я пошла в подсобку, сделала всё, что нужно, и стала ждать. Две минуты. Две самые долгие минуты в моей жизни.

Две полоски. На обоих тестах.

— Ну что? — спросила Лера через дверь.

Я открыла. Протянула ей тесты.

— Охренеть, — выдохнула она. — Поздравляю?

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, Лер. Я не знаю, как он отреагирует.

— А как он должен отреагировать? Он мужик взрослый, чай не пацан.

— Он военный. У него служба. У него опасная работа. Он говорил, что не умеет в отношения, а тут ребёнок...

— Вот и научится, — отрезала Лера. — Не ссы. Скажешь ему вечером. А сейчас — марш домой. Я сама закрою.

Я поехала к Дмитрию. Всю дорогу меня трясло. Я представляла его реакцию. Злость? Разочарование? Может, он не хотел детей. Может, он вообще не планировал ничего серьёзного, а тут такое. Может, он скажет «избавься», и тогда...

Тогда я уйду. Потому что избавляться от ребёнка я не буду. Даже если придётся одной.

В квартире было тихо. Я села на кровать и стала ждать. Часы тянулись как резина. Девять, десять, одиннадцать. Я уже начала волноваться — учения учениями, но обычно он предупреждал, если задерживается. Телефон молчал.

В час ночи раздался звонок. Не от него — от какого-то незнакомого номера.

— Алло?

— Анна? Это сержант Ковалёв, из части майора Ветрова. Вы меня помните?

Я помнила. Один из его бойцов. Молодой парень, всегда улыбался.

— Что случилось?

— Вы только не волнуйтесь, — сказал он, и от этих слов у меня внутри всё оборвалось. — Майор ранен. Он в госпитале.

— Что?!

— На учениях. Граната. Учебная, но взрывпакет сработал нештатно. Осколки. Ему задело плечо и бок. Он живой, вы не волнуйтесь. Он просил вам позвонить.

Я уже не слушала. Я хватала сумку, ключи, натягивала кроссовки.

— В какой госпиталь? Адрес!

Он продиктовал. Я вылетела из квартиры, поймала такси и через сорок минут была в военном госпитале на окраине города.

Меня не хотели пускать. Я орала. Я угрожала. Я сказала, что я его жена — соврала, но мне было плевать. В итоге вышел врач, усталый мужик в халате, и сказал:

— Он в третьей палате. Состояние стабильное. Осколки извлекли, плечо зашили. Вы можете зайти. Только недолго.

Я вошла в палату и замерла на пороге.

Дмитрий лежал на койке. Без футболки — плечо и бок замотаны бинтами. Лицо бледное, на скуле ссадина. Он был похож на раненого зверя — слабого, но всё ещё опасного.

— Привет, — сказал он, увидев меня.

И улыбнулся. Чёрт бы его побрал, он улыбался.

— Ты... ты... — я шагнула к койке, и меня прорвало. Слёзы хлынули сами — я даже не заметила, как начала рыдать. — Ты идиот! Тебя могли убить! Какая на хрен граната?! Ты же майор, ты должен быть в штабе, а не на полигоне!

— Я командую людьми, — сказал он спокойно. — Я не могу сидеть в штабе, когда они на учениях.

— Мог бы и посидеть! — я уже почти кричала. — У тебя там десять человек, которые сами справятся! А у меня — ты один!

Он протянул здоровую руку и взял мою ладонь.

— Я живой. Всё нормально. Через неделю выпишут.

— Неделю? — я всхлипнула. — Ты будешь здесь неделю?

— Да. Врачи сказали — минимум. Заживление, перевязки... Иди сюда.

Он потянул меня на койку. Я легла рядом — осторожно, чтобы не задеть раненое плечо. Прижалась к его здоровому боку. Рыдала ему в грудь, а он гладил меня по волосам.

— Ну всё, всё, — ворчал он. — Прекращай. Терпеть не могу женские слёзы.

— А я терпеть не могу, когда ты рискуешь жизнью!

— Это моя работа.

— Плевать на работу! У тебя теперь есть я! И... — я запнулась.

Сейчас? Говорить сейчас?

— Что? — спросил он.

Я подняла голову. Посмотрела в его серые глаза.

— Дим... Я сегодня узнала кое-что. Я хотела сказать тебе вечером, но потом этот звонок...

Он нахмурился.

— Что? Говори.

Я набрала воздуха.

— Я беременна.

Тишина. Он смотрел на меня — и молчал. Секунду. Две. Три. Моё сердце упало куда-то в пятки.

— Ты... — начал он.

— Да. Я сделала два теста. Я не знаю точно, но всё указывает на...

Он не дал мне договорить. Притянул к себе здоровой рукой и поцеловал. Жёстко, как всегда.

— Ребёнок, — сказал он, отрываясь. — От меня.

— Ну да, не от святого духа же.

— Блин...

— Что? — я напряглась.

— Блин, — повторил он. — Я в госпитале. Я должен быть рядом. А я здесь.

— Дим...

— Мне нужно выписаться. Завтра же. Я поговорю с врачом.

— Ты с ума сошёл? Тебя ранило! Тебе нужен покой!

— Покой мне нужен будет после того, как я всё устрою. — Он взял моё лицо в ладони. — Ты. Ребёнок. Мы. Я должен быть рядом. Это моя задача теперь. Главная задача. Поняла?

Я смотрела на него. На этого грубого, жёсткого мужика, который только что узнал, что станет отцом, и первым делом решил сбежать из госпиталя.

— Ты не злишься? — прошептала я.

— Злюсь? С чего?

— Ну... мы не планировали. Ты военный. У тебя служба. Это всё так неожиданно...

— Я десять лет служу, — перебил он. — Десять лет у меня не было никого. Пустая квартира. Пустая жизнь. Теперь у меня есть ты. И будет ребёнок. Как я могу злиться?

— Но ты говорил, что не умеешь в отношения...

— Не умею. Но научусь. Я быстро учусь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Обняла его за шею, прижалась крепче.

— Ты невозможный.

— Я знаю. Поэтому ты меня и любишь.

— Поэтому.

Мы лежали вдвоём на узкой больничной койке. Он — раненый, перемотанный бинтами. Я — зарёванная, с двумя полосками на тесте и полной неопределённостью впереди. Но в этот момент я чувствовала себя счастливее, чем когда-либо.

Он сбежал из госпиталя на четвёртый день.

Врач был в бешенстве. Главврач — тоже. Дмитрий подписал какие-то бумаги, сказал, что будет приезжать на перевязки, и увёз меня домой.

— Ты идиот, — сказала я, когда мы вошли в квартиру. — Тебе лежать надо.

— Я лежал четыре дня. Хватит.

— А плечо?

— Заживёт. Осколки вытащили. Мясо срастётся.

Он снял куртку — осторожно, морщась. Я видела, как ему больно, но он не подавал виду. Типичный Ветров.

— Садись, — скомандовала я. — Я сделаю чай. И разогрею суп. Тебе нужно есть.

— Да, мамочка.

— Не паясничай.

— Я не паясничаю. Ты реально ведёшь себя как мамочка. Привыкаешь к роли?

Я запустила в него полотенцем. Он поймал, усмехнулся.

— Ладно. Чай. Суп. А потом — в кровать. Тебе нужен отдых.

— Мне нужно другое, — сказал он, глядя на меня.

— Дим. У тебя плечо.

— Плечо — не член. Работает.

— Ты серьёзно? Тебя четыре дня назад осколками посекло!

— Четыре дня без тебя, — сказал он, и его голос стал низким, требовательным. — Я валялся на этой койке и думал только о том, как ты пахнешь. Как ты стонешь. Как сжимаешься вокруг меня. Я хочу тебя. Сейчас.

— Дим, это опасно. Швы разойдутся.

— Не разойдутся. Ты будешь сверху. Сама. Я не буду двигаться.

Я колебалась. Смотрела на его забинтованное плечо, на усталое лицо, на голодный блеск в глазах. И сдалась.

— Ладно. Но если тебе станет больно — сразу скажи.

— Договорились.

Мы пошли в спальню. Я помогла ему лечь — осторожно, на здоровый бок. Потом разделась и забралась сверху. Он смотрел на меня снизу вверх, и я видела, как тяжело ему оставаться неподвижным. Каждая мышца была напряжена, каждое движение давалось с трудом.

— Я сама, — сказала я, кладя ладони ему на грудь. — Лежи и не дёргайся.

— Попробуй.

Я взяла его член в руку — он уже был твёрдым, горячим. Направила в себя и начала медленно опускаться. Мы оба застонали. Я двигалась осторожно, плавно, стараясь не задеть его плечо. Это было по-другому. Не как обычно. Медленнее, глубже, интимнее.

— Блин, — выдыхал он. — Блин, Аня... Я хочу схватить тебя... Хочу перевернуть... Но не могу.

— Поэтому я сверху, — я улыбнулась. — Терпи. Учись принимать.

— Я не умею.

— Научишься.

Я ускорилась, и он зарычал. Его здоровая рука вцепилась в моё бедро, пальцы сжались до синяков. Я кончила — тихо, без крика, сдерживаясь, чтобы не трясти кровать. Он кончил следом, с глухим стоном, запрокидывая голову.

Потом я легла рядом, осторожно пристроилась у его здорового бока.

— Швы целы? — спросила я.

— Целы.

— Плечо не болит?

— Болит. Но меньше, чем яйца болели эти четыре дня.

Я фыркнула.

— Ты всё сводишь к сексу.

— Не всё. Ещё к тебе. И к ребёнку.

Он положил руку на мой живот. Тёплую, тяжёлую.

— Там ещё ничего не чувствуется, — сказала я.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы он знал, что я его жду.

— Он или она.

— Он, — уверенно сказал Дмитрий. — Сын.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я всегда знаю.

Я не стала спорить. Мы лежали молча, и его ладонь лежала на моём животе, прикрывая то, чего ещё не было видно, но что уже существовало. И я впервые за долгое время чувствовала, что всё будет хорошо.