Глава 7

Смотр — это было что-то.

Я стояла на краю плаца, среди жён офицеров и какого-то гражданского начальства, и смотрела, как он командует. Дмитрий был в парадной форме — китель с наградами, фуражка, начищенные до блеска сапоги. Он стоял перед строем своих бойцов и отдавал приказы — резко, отрывисто, как лай.

И я его хотела.

Прямо там. Прямо в эту минуту. Глядя, как он ходит перед строем, как его плечи разворачиваются под кителем, как двигаются мышцы под тканью, — я чувствовала, как между ног становится горячо и влажно.

Боже, что со мной стало? Раньше я стеснялась смотреть на мужчин. А теперь стою и фантазирую, как этот майор разложит меня прямо на плацу. Позорище.

После смотра он подошёл ко мне. Всё ещё при параде. Серые глаза — холодные, оценивающие, но я уже научилась читать в них то, что скрыто. Он был доволен. Смотр прошёл хорошо.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Как я выглядел?

— Как генерал на параде. Впечатляет.

Он хмыкнул.

— Иди в вагончик. Я через десять минут буду. Жди.

Я пошла. Сердце колотилось. Я знала этот тон. Знала, что будет.

Он вошёл ровно через десять минут. Закрыл дверь на щеколду. Снял фуражку, положил на стол. Китель расстегнул, но не снял.

— Подойди, — сказал он.

Я подошла. Он развернул меня спиной к себе, прижал к столу. Так же, как в тот раз. Но теперь — медленнее. Он не спешил. Его руки прошлись по моим бёдрам, сжали ягодицы через джинсы.

— Ты знаешь, о чём я думал весь смотр? — спросил он, наклоняясь к моему уху.

— О чём?

— О том, как ты стоишь там, в толпе. В этом своём платье. И как я хочу тебя трахнуть прямо на плацу. При всех. Чтобы видели.

— Это... — у меня перехватило дыхание, — это извращение.

— Возможно. Но ты ведь тоже этого хочешь?

Я молчала. Потому что да. Хотела. И он знал.

Он стянул с меня джинсы — на этот раз аккуратно, не порвал. Трусики — в сторону. Я услышала, как он расстёгивает ширинку. Потом почувствовала его член — горячий, твёрдый, — между ягодиц.

— Нет, — сказала я. — Не туда. Сегодня — нет.

— Как скажешь.

Он вошёл спереди — я стояла нагнувшись, упираясь ладонями в стол. Он двигался резко, сильно, и его китель с наградами холодил мою спину. Контраст — жёсткая ткань и горячая кожа. Его пальцы держали меня за шею — не душили, просто фиксировали, прижимали к столу.

— Ты моя, — говорил он, вколачиваясь в меня. — Ты поняла? Моя. Если кто-то посмотрит косо — убью. Если кто-то тронет — убью. Ты — моё.

И я кончала под эти слова. Потому что они были не про насилие. Они были про то, что меня ценят. Меня хотят. За меня готовы убивать.

После мы лежали на его узкой койке, и я водила пальцем по его наградам.

— Расскажи, — попросила я.

— Что?

— Откуда они. За что.

Он помолчал. Потом начал — отрывисто, без эмоций.

— Эта — за выслугу. Эта — за операцию в горах. Мы вытаскивали заложников. Эта...

Он запнулся.

— Эта?

— За ранение. Я получил пулю в плечо, но продолжал командовать. Представили к награде.

— Ты мог умереть.

— Мог. Но не умер.

Я прижалась к нему крепче.

— А эта? — я коснулась медали, которая висела отдельно.

— Это не моя, — сказал он глухо. — Это моего друга. Он погиб. Я ношу её в память.

— Расскажи о нём.

— Не сегодня. Когда-нибудь. Не сейчас.

Я замолчала. Я понимала — есть вещи, которые он не готов говорить. Возможно, не будет готов никогда. И это нормально.

— Ладно, — сказала я. — Но знай — я рядом. Если захочешь.

Он поцеловал меня в макушку.

— Я знаю.

На следующий день случился Эдуард.

Я как раз выкладывала на витрину эклеры, когда дверь пекарни открылась и вошёл он. Высокий, худой, в каких-то нелепых очках и шарфе, хотя на улице было плюс двадцать. Эдуард Гольдберг. Мой старый друг. Фотограф. Гений, блин, непризнанный.

— Анька! — заорал он с порога. — Пышка моя любимая!

— Эдик? — я чуть не выронила противень. — Ты что здесь делаешь?

— У меня проект, дорогая! — он бросился меня обнимать, расцеловал в обе щеки. — Я искал модель, искал — и понял, что лучшей модели, чем ты, не найти! Богини Рубенса в современном мире! Представляешь?

Я представила. И мне стало дурно.

— Эдик, нет. Я не модель. Тем более — не для такого.

— Ты — идеал! — он картинно закатил глаза. — Эти плечи! Эти бёдра! Эта грудь! Анна, ты даже не понимаешь, насколько ты фотогенична!

— Я понимаю, что вешу девяносто килограммов и не хочу, чтобы это висело в какой-то галерее.

— Девяносто килограммов красоты! Ты будешь как Афродита! Как Венера Милосская, только с руками!

Я не выдержала и рассмеялась. Эдик всегда умел меня рассмешить. Мы дружили с института — он был единственным, кто не смеялся над моим весом, а наоборот, называл его «богатством».

— Ладно, — сдалась я. — Давай обсудим. Но без голых снимков.

— Я тебя умоляю! — он замахал руками. — Это будет искусство! Шифон! Цветы! Твоя пекарня как фон!

— Моя пекарня?

— Ну конечно! Где ещё снимать богиню изобилия, как не в храме еды?

Я вздохнула. Кажется, меня только что втянули в авантюру.

Дмитрий пришёл, когда съёмки были в разгаре.

Я сидела на прилавке — том самом, — закутанная в полупрозрачный шифон. Эдик бегал вокруг с камерой, командовал: «Выше подбородок! Больше страсти! Прикуси губу!» — и я старалась, как могла.

Дверь открылась. Вошёл Дмитрий.

И замер.

Я видела, как его лицо меняется. Сначала — удивление. Потом — непонимание. Потом — ярость. Холодная, контролируемая ярость, которая была страшнее любой истерики.

— Что здесь происходит? — спросил он тихо. Слишком тихо.

— О! — Эдик обернулся. — А вы, я полагаю, тот самый майор? Проходите, проходите! Вы как раз вовремя! Встаньте в кадр!

— Что?

— В кадр! Рядом с Анной! Вы — идеальный контраст. Суровый воин и богиня плодородия. Это будет шедевр!

— Эдик, — начал Дмитрий, и я видела, как на его шее вздулась вена, — тебе лучше выйти.

— Но...

— Выйди. Сейчас.

Эдик посмотрел на меня, на Дмитрия, на его кулаки, сжатые до побелевших костяшек. Потом кивнул и быстро вышел из пекарни.

Дмитрий повернулся ко мне. Его глаза были почти чёрными.

— Ты какого хрена, Анна?

— Это мой друг, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Фотограф. Он делал мне снимки для выставки. Ничего такого.

— Ничего такого? — он шагнул ко мне. — Ты сидишь в одной тряпке перед посторонним мужиком, выгибаешься, кусаешь губы — и это «ничего такого»?

— Это искусство.

— Это блядство.

Я вскочила с прилавка. Шифон соскользнул с плеча, и я машинально его поправила.

— Ты сейчас заткнёшься и послушаешь меня, Ветров, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от страха — от злости. — Это мой друг. Он фотограф. Он предложил мне участвовать в его проекте, и я согласилась. Потому что хочу нравиться себе. Хочу видеть себя красивой. Хочу доказать самой себе, что я не корова, которую нужно стесняться. А ты врываешься и орёшь, как будто я тебе изменила!

— Ты полуголая перед другим мужиком!

— Я в шифоне! Там всё закрыто!

— Я видел твои соски!

— Ни хрена ты не видел! — я уже почти кричала. — Там три слоя ткани! А если бы и видел — что дальше? Ты думаешь, я ему дала? Прямо на прилавке, пока ты не видишь?

Он шагнул вперёд. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание, прерывистое, злое.

— Ты — моя, — прорычал он. — И я не делюсь. Ни с кем. Никогда.

— Я не вещь! — я толкнула его в грудь. Бесполезно — он даже не пошатнулся. — Я не твоя собственность, Дим! Я твоя женщина, да, но я сама решаю, что мне делать! Хочу — буду сниматься! Хочу — разденусь! Ты мне не хозяин!

Он схватил меня за плечи. Сильно. До синяков. Я вскрикнула.

— Пусти.

— Нет.

— Пусти, Ветров, я серьёзно.

Он отпустил. Отступил на шаг. Провёл ладонью по лицу — я видела, как тяжело ему даётся контроль.

— Блин, — сказал он. — Оххх….

— Вот именно.

— Я ревную, — он поднял глаза. — Я знаю, что это неправильно. Но я ничего не могу с собой сделать. Когда я вижу тебя с другим — у меня сносит крышу. Я хочу убивать. Я хочу ломать. Я...

— Дим, — я подошла к нему, взяла за руку. — Эдик — гей. У него парень в Москве. Он не смотрит на меня как на женщину. Для него я — форма, светотень, композиция. Понимаешь?

Он молчал.

— И я не собираюсь никому «давать», — продолжила я. — Ни на прилавке, ни где-то ещё. Я твоя. Но не как вещь. Как женщина, которая сама выбрала быть с тобой. Разницу чувствуешь?

Он долго смотрел на меня. Потом выдохнул.

— Чувствую. Прости.

— Что?

— Прости, — повторил он, и это слово явно далось ему с трудом. — Я перегнул. Я не должен был кричать. Не должен был хватать. Просто...

— Ревность?

— Да. Ревность. Я не умею это контролировать.

— Научишься. Я тебе помогу.

Он притянул меня к себе. Обнял — крепко, сильно, но без агрессии. Я чувствовала, как колотится его сердце.

— Позови своего фотографа, — сказал он наконец. — Пусть снимает. Но я буду рядом.

— Что?

— Если он хочет заснять «контраст» — пусть снимает нас вместе. Но я буду одет. И без этих... шифонов на тебе.

— Дим, проект называется «Богини Рубенса», там нужна обнажённая натура...

— Тогда пусть снимает в одежде. Или я вообще запрещу.

Я закатила глаза, но внутри улыбнулась. Это был компромисс. Первый компромисс в его жизни. И он сделал его ради меня.

Эдик вернулся. Сделал серию снимков — я в своём обычном платье, Дмитрий в форме, мы вместе. Он стоял позади меня, положив руку на плечо, и выглядел как телохранитель. Или как мужчина, который охраняет своё.

— Гениально! — вопил Эдик, просматривая кадры. — Этот взгляд! Эта химия! Вы созданы друг для друга, честное слово!

— Мы знаем, — сказал Дмитрий.

Эдик ушёл, напросившись на коробку эклеров в подарок. Я закрыла пекарню и повернулась к Дмитрию.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что сдержался. За то, что позволил.

— Я не «позволил», — он усмехнулся. — Я просто нашёл способ сохранить контроль и не посадить тебя под замок. Ты всё равно сделаешь по-своему.

— Это правда.

— Поэтому я тебя и люблю. Ты — единственная, кто не боится мне перечить.

— Ну, кто-то же должен.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Жёстко, но теперь в этом поцелуе было что-то ещё. Благодарность. Признание.

— Сегодня ночью я тебя свяжу.

— Что?

— Наручники. Или верёвка. Ты будешь в моей власти полностью. Если не захочешь — скажи сейчас.

— А я и так в твоей власти, — пробормотала я.

— Нет, — он покачал головой. — Ты сильная. Ты можешь уйти в любой момент. Я хочу, чтобы ты не могла. Чтобы ты доверилась мне полностью. Хочу видеть тебя беспомощной. Но в безопасности. Потому что я рядом.

Я думала. Внутри всё сжималось — от страха и возбуждения одновременно. Это было что-то новое. Что-то, на что я никогда не соглашалась.

— Ладно, — сказала я. — Но если мне не понравится — ты остановишься.

— Сразу же. Клянусь.

Той же ночью он связал меня.

У него действительно были наручники — настоящие, милицейские. Он защёлкнул их на моих запястьях и пристегнул к спинке кровати. Я лежала обнажённая, беззащитная, и смотрела на него снизу вверх.

— Тебе идёт, — сказал он, оглядывая меня. — Беспомощная. Открытая.

— Мне страшно, — призналась я.

— Это нормально. Я рядом. Ничего плохого не случится.

Он начал медленно. Его руки скользили по моему телу, но теперь я не могла ответить. Не могла коснуться его, обнять, остановить. Только принимать. Его пальцы, его губы, его язык. Он облизал мои соски, потом спустился ниже, к животу, к бёдрам.

— Раздвинь ноги, — приказал он.

Я не могла отказаться. Даже если бы хотела. Мои ноги раздвинулись, открывая его взгляду самое интимное.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.

Его язык коснулся клитора, и я застонала. Он вылизывал меня долго, неспешно, смакуя. Я извивалась, насколько позволяли наручники, и с каждым движением чувствовала свою беспомощность всё острее. И это возбуждало.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, Дим...

— Что «пожалуйста»?

— Я хочу тебя. Войди в меня.

— Нет. Ты кончишь сначала так. Я хочу, чтобы ты текла.

И я кончила. С криком, с дрожью, сжимая бёдра вокруг его головы. Он не останавливался — продолжал лизать, и я кончила снова, почти без перерыва.

Только после этого он расстегнул джинсы и вошёл в меня. Медленно, глубоко. Его лицо было надо мной, и я видела каждую эмоцию — желание, нежность, жажду обладания.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да... Да, чёрт возьми, да...

Он двигался размеренно, не спеша, и я снова подходила к пику. Наручники впивались в запястья, но эта боль только усиливала удовольствие.

— Кончай, — приказал он, и я подчинилась — мгновенно, как по команде. Моё тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг него, и он тоже кончил, рыча что-то неразборчивое.

Потом он освободил меня. Растирал запястья, целовал следы от наручников. Смотрел виновато.

— Было слишком?

— Нет, — я улыбнулась. — Было охуенно.

Он усмехнулся.

— Я рад. Потому что я ещё не закончил с тобой.

— Что?!

— Шучу. На сегодня всё. Спи.

Я уснула в его руках — обессиленная, счастливая, с ноющими запястьями и чувством абсолютной безопасности. И с мыслью, что этот мужчина — самое лучшее и самое опасное, что случалось в моей жизни.