Жизнь номер два
14 мая 1988 года
Вжик!
Это шторы раздвинули. Такой звук, как будто с треском раскрыли окно в мир. Солнце ударило в глаза, и я поморщилась. Неужели Мишка дурью мается? Заперла я комнату вечером или нет? Не помню…
— …Следующее упражнение! Опустите руки вниз, поднимаем плечи вверх. Раз, два, три, четыре…
И рояль. Бодрая музычка…
Нет, я точно Мишку убью! Ему прикольно, а мне плохо…
Встать, попить водички, убить квартиранта, лечь и ещё поспать. Эта программа сложилась в мозгу сама собой, и я, чувствуя картон в пересохшем рту, наконец разлепила глаза. Отвернулась от солнца. Скользнула взглядом по мишкам на бревне. Ковёр… Я же его продала сто лет назад!
Бред. Надо встать, попить водички… Что там дальше было? А, убить квартиранта!
— Мишка, я тебя урою, дебил половозрелый, — пробормотала я, поднимаясь на локтях. Под попой твёрдо. Что с моим диваном? Где моё покрывалко? Что за дурацкий матрац?
Неясным взглядом я оглядела комнату, и удивление окончательно затопило ещё воспалённый после вина мозг. Софа, вот почему твёрдо. Секретер. Ещё почти новый, блестит полировкой. Бельевой шкаф в три створки. Ручка у него целая, не сломанная. Странно… Я же её оторвала давно! На соплях болталась, вот и… Шторы немецкие, тонкие гардины… Я помню, мама покупала их по блату в ГУМе и меня зачем-то с собой потащила!
— …Руки в стороны, хлопок, в стороны, в исходное положение! Упражнение начали!
Я потрясла головой, и мозги вяло заплескались в черепушке. Как это? Так не бывает. И быть не может в принципе!
Опустив взгляд, я нашла маленькую грудь под тонкой белой маечкой, а всё остальное было прикрыто одеялом в хрустящем от крахмала пододеяльнике. Ромбик в середине. Через него я, пыхтя, засовывала байку внутрь и пыталась расправить. Когда Вале было не до того…
— Вставай, засоня! Утро давно уж! Пора завтракать и собираться на урок!
Громкий весёлый голос заставил меня застыть соляным столпом, как жена Лота. Губы сами растянулись в радостную улыбку. Вот это номер! Ведь я была на её похоронах…
— Валя, это ты? — спросила хрипло. Вот что значит старая курильщица… Стоп! Грудь-нулёвочка у меня была до четырнадцати, а потом… Э, что происходит вообще?
Валя смотрела на меня с укором, поджав тонкие губы, а руки уперев в необъятные бока. Валечка, родненькая, она же погибла в девяносто втором! Возила товар в Польшу, челночила, и убили её по дороге, ограбили и ножом пырнули…
— Вставай уже! Сон, что ли, нехороший приснился?
Валя подошла своей обычной танцующей походкой, при которой её бёдра колыхались, как у танцовщицы живота, и решительно сдёрнула с меня одеяло. Я машинально проводила его взглядом и увидела свои ноги — стройные, длинные, красивущие! Заросшие… Ой, мамочки!
— Завтрак на столе, Алечка, давай уж просыпайся! Торопись, а то мама твоя как займёт ванную, так и уйдёшь неумытая!
И Валя выплыла из комнаты.
Да, мама любила принимать ванну по утрам… Любит? Я запуталась. Какой сейчас год? Это всё вообще реально? Или я сплю? Сон… Как узнать, сон это или нет?
Я поднялась, чуть покачнувшись, и решительно ущипнула себя за мякоть руки. Той мякоти там всего ничего… Худышка! Ох, больно! Значит, не сон. Перевела взгляд на запястье левой руки и вспомнила. Янтарный браслет, фамильная ценность от бабушки-ведуньи. Баба Мара велела подумать про момент, с которого мне нужно изменить свою жизнь.
А я не поверила.
В шкафу должно быть большое зеркало на всю створку. Мама специально просила такой шкаф для меня — с зеркалом. Я осторожно открыла шкаф, заглянула в него. Аккуратно сложенные стопочки маек, брюк, юбочек… Колготки, господи, кошмар, я такое носила? Свитера, свитерочки, а вот этот я помню! Мой любимый!
Глянула в окно — лето! Форточка открыта, свежий воздух — ой какой свежий! И шум проспекта — знакомый и привычный… Так, надо одеваться и выходить из комнаты. Даже если мне очень страшно и волнительно, надо посмотреть на маму и папу! И узнать, какой год на дворе!
Вышла. Вообще шикарно вышла, если честно. Забыла, что у нас в коридоре стояла тогда тумбочка с ногами-раскоряками, и влепилась в неё с размаху ногой в тапочке!
— Уй-й! — взвыла и тут же услышала:
— Ляля, ну в кого ты такая неуклюжая уродилась? Сломаешь же в конце концов хорошую вещь!
— Нина, прекрати третировать ребёнка! Дочка, не ушиблась?
На душе стало вдруг так радостно и так светло, что я выпорхнула, как птичка, в зал и сказала звонко:
— Мама, папа, доброе утро!
— Доброе, — буркнул папа. — На вопросы надо отвечать.
— Я не ушиблась, спасибо, папочка! — и чмокнула его в облысевшую макушку. Папа довольно надулся, но спрятался за утренней газетой. Зато мама вступила в беседу:
— Ляля, что ты надела? Ты с ума сошла?
— А что? — я оглядела свои джинсы и тот самый свитерок, связанный Валей из журнала Бурда — с тремя скотч-терьерами.
— Ты же на урок идёшь! Быстро переодевайся в школьную форму!
— Мам, ну пожалуйста! — по привычке протянула я. — Это же не школа, а частная преподаватель, можно, я так пойду?
— Нет, Ляля, не спорь.
Мама сделала строгое лицо и даже голос повысила. Я вспомнила, что пререкаться с ней никогда не было толку. Поэтому вздохнула и пошла обратно в комнату. Школьная форма висела на плечиках в шкафу. Я стащила с себя любимую одежду и натянула коричневое шерстяное платье. Оно всегда кололось, и я поёжилась. Расправила воротничок с пришитыми кружевами. Одёрнула манжеты. Валя всегда пришивала воротничок два раза в неделю: в среду и в воскресенье. И передник гладила тогда же. А сегодня у нас что?
Глянула на календарь, который стоял на секретере рядом с подставкой для учебника. Суббота. 14 мая. Год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. С ума сойти! Мне двенадцать лет…
Что же я должна изменить?
Может, чёртову скрипку?
Я обернулась к инструменту. Трёхчетвертушка моя… Сколько же я её мучила в детстве! А до целой скрипки так и не доросла. Азалия Эдуардовна умерла, некому стало меня учить. Или мучить. Мне было скучно играть на скрипке. Так скучно, что хоть рыдай от тоски! Но мама непременно желала, чтобы я пошла по её стопам и поступила в консерваторию… Сама обожала свой рояль и играла на нём каждый день, а мне выпала карта скрипки.
А если всё из-за этого?
Если бы я не бросила заниматься скрипкой, может, стала бы известным музыкантом? Блистала бы на сценах Парижа и Милана…
Что ж, если так, если баба Мара мне дала шанс со своим браслетом изменить своё будущее — я выдержу скрипку. Как бы мне ни было скучно.
Завязав на спине пояс передника, я решительно вышла в гостиную и предстала перед мамой с футляром от скрипки в руках.
— Ну вот, так лучше?
— Лучше, Ляля. Только сегодня у тебя с головой совсем не всё в порядке, — поджала губы мама. — Ты косы заплетать собираешь? Будь добра, успокой меня. Ты же не хотела пойти на урок к Азалии Эдуардовне такой растрёпанной?
Косы… Чтоб их… Совсем забыла! Сколько лет уже ношу короткую стрижку, косы состригла в семнадцать, когда в институт поступила. Теперь чеши их заново, заплетай, банты вплетай, чтоб красиво и равномерно было…
— Валя, проследи, чтобы Ляля причесалась и позавтракала перед выходом, а я пойду приму ванну, — строго сказала мама и удалилась, поправляя бигуди на лоснящихся каштановых волосах.
— Садись, Алечка, покушай, — ласково отозвалась Валя и налила в мою любимую чашку слабенького чая. Я села со вздохом. Да, хорошо оказаться в детстве, но как же много в нём несправедливостей… Косы. Ненавижу косы! И скрипку.
Валя пристроилась позади меня с расчёской и принялась расчёсывать густые длинные волосы. Хорошая она всё-таки была, Валя, добрая. Сейчас и косы заплетёт, и банты красиво завяжет…
— В Карабахе всё ещё сложная ситуация, — пробормотал папа, перелистнув страницу газеты. — Никак не могут урегулировать… Нянчатся с ними, нянчатся. Кончать надо сюсюкать! Ввести войска и баста!
— Введут, — сказала я, отпивая чай. Есть не хотелось. — Всё равно там будет жарко ещё много лет.
— Алевтина, не вмешивайся во взрослые дела, — строго осадил меня папа. — Завтракай и на урок!
Я только плечами пожала. И правда, чего я выдаю ему события будущего? Всё равно ведь не поверит. А на урок опаздывать никак нельзя: Азалия Эдуардовна женщина слишком правильная и занудная. Пожалуется потом маме, а та меня будет пилить неделю!
— Хорошо, папочка, — ответила я, как покладистая дочь, и вскочила. Через пять минут, обувшись в лаковые чёрные туфельки без каблука, я вышла за дверь и спустилась по лестнице к двери.
Распахнула её — и мир открылся мне, полный света, солнечных лучей, зелени на деревьях, яркой травы на клумбах и местами ещё влажного от утреннего дождя асфальта. На карусели крутились двое мальчишек и девочка, ещё две девчонки в платьицах старательно рисовали мелом классики. Я вдохнула запах двора — почти забытый, я уж думала навсегда — и улыбнулась. Как же хорошо, господи!
Из-под дерева вскочила лежавшая там чёрная собака. Моя улыбка растянулась до ушей, и я присела на корточки, положив футляр на асфальт, и протянула руки, позвала срывающимся от радости голосом:
— Лимон! Лимон, лапушка моя! Иди сюда!
Сука потрусила ко мне, вывалив наружу длинный розовый язык. Шерсть на боках её свалялась, расчесать бы… А ведь красивая собака, непонятно — почему её выбросили, почему до сих пор не взяли домой? Я бы взяла, я всегда хотела! Тем более, Лимон была такая добрая и послушная, что позволяла себя тормошить даже самым маленьким детям. Никогда и ни на кого не огрызнулась, никогда не зарычала, только хвостом виляла, будто извиняясь за свой неухоженный вид.
Я погрузила пальцы в тёмно-серую шерсть на загривке и с наслаждением почесала. Собака вытянула голову, обнюхивая меня, глаза прикрыла от удовольствия. И заурчала, как кот Васька — утробно, низко, ласково. Меня затопило волной детского счастья. Как же было бы здорово, если бы мама позволила забрать Лимон к нам… Я бы с ней гуляла сама, кормила бы по часам, комнату бы убирала. Да что там, я бы в школе на одни пятёрки училась бы! Ради собаки…
— Алька! А ну отойди от псины!
Голос соседки с первого этажа заставил вздрогнуть. Лимон чихнула и отбежала от меня, остановилась поодаль и растянула пасть в собачьей улыбке. Соседка — дура старая. Но лучше пока с ней не связываться, а то маме наябедничает.
Со вздохом я сказала собаке:
— Подожди как я вернусь с урока, я тебе колбаски вынесу.
И пошла в подворотню, слушая, как скрипит, покачиваясь, футляр инструмента.
До дома учительницы музыки было рукой подать. Я шла, чуть ли не пританцовывая, и жадно разглядывала всё вокруг — машины, среди которых не было ни одной иномарки, дома ещё без подсветки и без ремонта, людей в такой смешной одежде. Смешной для меня, той, которая прожила двадцать лет в следующем веке. Но вот такие туфли, я точно помню, носились до середины девяностых. И мужские рубашки в клеточку… И причёски, причёски! Девочки в платьях и бантах, старшеклассницы уже со стрижками, ставшими раритетом.
А не опоздаю ли я?
По привычке поискала карманы, чтобы взять смартфон, но нашарила только фантик от конфеты «Белочка» в кармашке передника. Чёрт! Я и забыла, в каком я году! Какой смартфон, тут даже упоминать про него нельзя… Но зато у меня на запястье оказались часики. На правом. Почему я тогда носила их не на левой руке? Не помню. Из чувства противоречия, вроде бы. На часах было уже без пяти десять. А ну, Алька, бегом!
В подъезде учительницы пахло кошками. Это потом тут установят кодовый замок, сделают ремонт и покрасят стены в приятный серый цвет. А пока можно вычислять, кто с кем дружит, кто с кем встречается, а кто кого хочет побить, по надписям на побелке. Я легко взбежала на третий высокий этаж и позвонила в дверь с номером 15. Глянув на часы, выдохнула: без трёх минут, успела.
Глухие шаги с медленным перестуком каблуков раздались за дверью, щёлкнул замок, и я увидела Азалию Эдуардовну. Она в свою очередь оглядела меня, поджав губы, и заметила:
— Алевтина, мне кажется, в первый раз вы пришли без опоздания. Поправьте меня, если я не права.
— Я вроде никогда не опаздывала, — пожав плечами, ответила и спохватилась: — Ой, добрый день!
— Здравствуйте, Алевтина. Проходите, начнём урок.
Я прошла в зал двухкомнатной квартиры, где стояли дорогое пианино, стол с двумя стульями и сервант с хрусталём. Отдельно поближе к окну торчал пюпитр с уже разложенными нотами. Я привычно раскрыла футляр, вынула скрипку со смычком, вскинула инструмент к шее. Азалия Эдуардовна прошла до стула и расположилась на нём:
— Что же, покажите мне, как вы выучили домашнее задание.
Я похолодела. Чтоб мне провалиться, я же не знаю, какое задание мне задали в прошлый раз! Как будто снится кошмар: надо в школу собираться, а портфель не собран, уроки не выучила… И паника, паника! Азалия Эдуардовна подняла левую бровь, пристально глядя на меня. Я выдохнула. Вдохнула. Представила, что передо мной Лариса Пална из магазина, и решительно сказала:
— Я не выучила. То есть, наверное, выучила, но… Азалия Эдуардовна, скажите мне честно… Вы же честный человек, правда ж?
— Всегда считала себя таковой, — удивлённо ответила женщина. Я вдохновилась:
— А раз так, скажите: есть у меня шансы стать профессиональной скрипачкой? Такой, чтобы выступать на сцене перед большим залом?
Азалия Эдуардовна подняла и вторую бровь. Её голубые глаза, никогда особо не выражавшие тёплых чувств, окончательно похолодели, и учительница музыки ответила мне сухим тоном:
— Я всегда считала, что скрипка — это прежде всего для души, для развития… Для более тонкого восприятия действительности! А вы, Алевтина, разочаровали меня, думая лишь о славе и успехе!
— Тонким восприятием действительности, Азалия Эдуардовна, сыт не будешь, — сказала я с убеждением. — Мне думать нужно о будущем. Если вы скажете, что у меня нет таланта, что я никогда не стану знаменитой…
— Талант, деточка, это всего лишь треть успеха. Остальные две трети — это долгая и кропотливая работа, — ответила учительница, чуть повысив тон. Она не сердилась, а говорила громче, когда хотела донести до учеников что-то очень важное. Но этот постулат я уже знала. Мне бы какую-нибудь секретную информацию…
Я сложила пальцы на струнах и провела смычком по струнам. Извлечённый из скрипки звук оказался меланхоличным и грустным. Азалия Эдуардовна прищурилась:
— Хорошо, Алевтина. Давайте попробуем с вами сыграть нечто новое. Будьте любезны скрипкой показать, что у вас на сердце. А после этого я скажу вам, стоит ли продолжать работать…
Через час я вышла из квартиры в смятении. Музыка сердца оказалась несовершенной, глупо-визгливой и короткой. Но Азалия Эдуардовна отчего-то вдохновилась и принялась рассказывать мне, как улучшить мою мелодию, как сделать так, чтобы она звучала чище. И в конце занятия сказала, помолчав: «Если вы станете трудиться по шесть часов в день ежедневно, то из вас выйдет толк».
Шесть часов скрипки каждый день?
Я сдохну.
Но с другой стороны… Вдруг я стану знаменитой скрипачкой? И не придётся полы тереть в сетевом магазине! И никакой Ларисы Палны!
Надо менять свою жизнь прямо сейчас. Прямо в детстве. Не научили меня в детстве работать, упорно трудиться, идти к цели — значит, я научусь сама. Чёрт с ней, со скрипкой, буду терзать её по шесть часов. Но стану знаменитой скрипачкой!
И голову вскинула, задрала подбородок, будто бы уже стала ею. Выступает Алевтина Румянцева, лауреат премии имени Чайковского, народная артистка Советского Союза, народная артистка Российской Федерации…
Больше титулов себе я не успела придумать, потому что свернула в подворотню и увидела страшное зрелище. Двое мальчишек кидались камнями в Лимон. Собаку зажали во дворе, не давая убежать, и она только скулила, пытаясь спрятаться за деревом, за крыльцом, вжаться в стену. Мальчишек я не знала, никогда не видела, но они были старше и сильнее меня. Я приникла к стене, мысленно посылая им проклятия. Вспомнила эту сцену. Да, так и было…
Один из камней попал собаке в шею, и Лимон взвизгнула — удивлённо, испуганно, страшно. Она не понимала, почему всегда добрые люди, которых она любила всей душой, делают ей больно. А я не выдержала. Разве можно бить беззащитную собаку? Ведь она даже защищаться не смеет!
— А ну оставьте Лимон в покое! — крикнула и пожалела. Голосок звонкий, детский, совсем не требовательный, а какой-то даже жалобный.
Мальчишки обернулись, смерили меня взглядами. Потом переглянулись между собой, и тот, что повыше, угрожающе протянул:
— А тебе чего надо? Иди, не твоё дело!
— А вот и не пойду! — с ватными ногами и колотящимся сердцем рявкнула я, стараясь не показать, как мне страшно. — Это… Это моя собака! Не трожьте её!
— Скройся с глаз, малявка, — выкрикнул тот, что пониже, и замахнулся рукой. — А то щас так отделаем, что костей не соберёшь!
— Стыдно должно быть!
Я разозлилась. Я же взрослая тётка, я недавно воришку тряпкой гнала из магазина, неужели не справлюсь с вот этими хулиганами малолетними?! Перехватив скрипку двумя руками, как щит, перед собой, я двинулась на них, одновременно пылая праведным гневом и умирая от страха.
— А ну, пошли отсюда, а то как заору, соседи прибегут и уши вам надерут!
— Что-о-о?
В одно мгновение оба оказались рядом, и высокий толкнул меня в плечо так сильно, что я не удержалась на ногах и свалилась на асфальт подворотни. Маленький вырвал футляр из рук и с силой швырнул его о стену. Скрипка внутри жалобно тренькнула. Я закричала:
— Дурак, это же инструмент! Он дорогой!
В ответ меня пнули ногой в колено. Больно как! Я вскрикнула, шарахнувшись к стене, а маленький замахнулся кулаком. Я закрыла глаза, ожидая удара, но…
— Вы чё, обурели?
Я приоткрыла один глаз.
Мальчишки разом обернулись на голос, и маленький даже кулак за спину спрятал. Ещё один парень — постарше их, лет четырнадцати, смутно мне знакомый — стоял, опершись на стену плечом. Крепко сбитый, загорелый, словно даже обветренный, с ёжиком светлых волос, он щурился на моих обидчиков и даже улыбался, но улыбка его была опасной. Я отодвинулась ещё немного, вжавшись в грязную стену. Колено саднило, ныли ладони, стёсанный при падении об асфальт, но об этом лучше подумать потом. Как бы ещё драки ни случилось!
— А ну пшли отсюда! — парень сплюнул в сторону и сделал быстрое движение всем телом в сторону хулиганов. Те стартовали с места в карьер, обогнув меня и скрывшись на улице. А я, всё ещё не веря в своё чудесное спасение, посмотрела на парня. Он шагнул ко мне, протянул руку:
— Вставай. Испугалась? Ты с ними не связывайся, шпана они залётная.
— Они в собаку камнями бросались, — пожаловалась. Поднявшись, потёрла пальцами колено и зашипела от боли. Вспомнила, ахнув: — Скрипка!
За скрипку меня убьют! Она стоила каких-то безумных денег, не помню сколько именно, но папа, достав её, выглядел настоящим охотником, в одиночку завалившим мамонта. Я нагнулась, с опаской подняв футляр, присела на корточки, отщёлкнув застёжки. Парень заметил:
— Платье сзади порвала. Во мамка заругается.
— Скрипку б не сломали… — с дрожью в голосе ответила я. Открыла футляр и взяла инструмент, осмотрела со всех сторон. Боже, спасибо! Ни царапинки.
— Ну? Как? — поинтересовался парень. Я встала, показала с улыбкой:
— Целая!
— Ну и хорошо, — кивнул он. — Беги домой.
— Какое домой! Лимон надо посмотреть, эти гады в неё попали!
— Какой ещё лимон? — удивился он. Я отмахнулась:
— Собаку так зовут!
И пошла во двор, прихрамывая на правую ногу. Колено болело, но я хотела поскорее увидеть Лимон. Бедная псинка, испугалась, наверное, да и камнем получить — больно! Если ранили, нужно её отвести к ветеринару. Только где взять денег?
Лимон тоненько скулила под своим деревом, зализывая оцарапанную камнем заднюю лапу. Я приблизилась осторожно, вытянув руку:
— Лимон, Лимончик! Это я, Аля, дай посмотрю, где болит!
Собака глянула на меня, словно жалуясь, и отвернула морду. Этот жест я знала с лапушками: мол, делай всё, что надо, я тебе доверяю и не укушу. Присев над собакой, я принялась искать рану на шее. Нашла и приценилась — надо ли зашивать. Ранка была небольшая, но широкая, кровь сочилась медленно, потому что достать до неё языком Лимон никак не могла. Из-за плеча раздался голос парня:
— Надо перекисью залить и стрептоцидом поверх, чтобы подсохло.
— По-хорошему, её надо к ветеринару отвести, — вздохнула я. — Но у меня нет денег.
— Сиди тут, щас.
Он быстрым шагом направился в подъезд напротив моего. Значит, живёт тут. Как-то раньше я его не видела? Или видела, да не обращала внимания, потому что он старше года на три?
Лимон лизнула мою руку и снова принялась зализывать лапу. Я погладила собаку по лохматому боку, стараясь расчесать шерсть пальцами, сказала:
— Сейчас мы тебя вылечим, Лимончик. Не бойся, этот парнишка очень добрый! Он тебя не обидит.
Собака ответила по-своему, по-собачьи: прошлась языком по моей руке, ткнула носом под пальцы и нашла ссадины на ладони, деловито стала лизать. Лечила. Хорошая собаченька, умная, ласковая! Я буду не я, если не заберу её домой. Нельзя её во дворе оставлять!
Быстрый шелест кед по асфальту, и парень присел рядом, отпихнул мои руки:
— Дай-ка я. Смотри, цапнет!
— Не цапнет! Лимон не кусается! — возразила я, отводя морду собаки подальше от раны.
— А ты смелая, — усмехнулся парень, откупорив тёмный пузырёк. — Держи тогда, чтоб не испугалась.
Перекись вспенилась, Лимон от звука и неприятных ощущений дёрнулась, показав белки глаз, но я начала гладить её, уговаривать:
— Ну потерпи, миленькая, сейчас мы тебя вылечим, всё будет хорошо!
— Вылечим, вылечим, — пробормотал парень. — Тебя как зовут?
— Меня?
— Ну, собака мне точно не ответит! — улыбнулся он, глянув на меня, и я тоже невольно растянула губы. Улыбка у него была такой задорной, открытой… Я сказала тихо:
— Я Аля.
— Что за имя такое? Алла, что ли?
Он развернул пакетик, сделанный из куска газеты, и насыпал на рану белый порошок. Я всё гладила собаку, а потом вдруг решила обидеться. Неужели моё имя такое редкое?
— Не Алла, а Алевтина, — ответила твёрдо. — А тебя как?
— Николай, — он скомкал газету и выкинул в траву. — Всё, пускай. Завтра ещё обработаем. Если поймаем.
— Поймаем, — уверила его я. Даже ловить не будем. Потому что я заберу Лимон домой. Поднялась было, но Коля схватил за запястье:
— Стой, тебе давай обрабатывать. Вдруг заразу подхватила.
— Да заживёт само.
Меня не слушали. Совершенно по-мужски, решительно и эгоистично, Коля притянул к себе мою правую ладонь и щедро полил перекисью. Я зашипела, но прикусила губу и замолчала. Не маленькая, не буду ныть! А Коля наклонился и подул на ладонь.
До этого только Валя так делала…
— А платье зашей, а то мамка орать будет, — деловито посоветовал Коля. — Я б нитки вынес, да не нашёл, где лежат.
— Да я Вале отдам потихоньку, она зашьёт, — смущённо пробормотала я.
— Валя — это сестра?
— Да нет, это наша домработница, — я смутилась ещё больше, потому что… Когда-то иметь домработницу было для нас само собой разумеющимся делом. Но теперь, помахав тряпкой в магазине и поработав на других, ещё менее котирующихся работах, я поняла, что Валя убирала за нами весь срач годами, готовила каждый божий день, бегала по магазинам в поисках вкуснях и всё с улыбкой, с песенками, задорно. Мне стало ужасно стыдно, когда я вспомнила, что разбрасывала вещи из шкафа, а потом они чудесным образом снова укладывались на полки, сложенные и проветренные.
— Эх ты, сама, что ли не умеешь? — подколол меня Коля. Я густо покраснела — ощутила жар, приливший к щекам, — сказала:
— Да зашью я сама, зашью.
— Ну, я пошёл тогда.
Коля встал, и мне ужасно захотелось его удержать. С ним было спокойно и безопасно. А вдруг мальчишки вернутся? И Лимон надо где-то спрятать… Я же не могу пойти с ней домой вот так сразу, мама ещё дома, и папа сегодня выходной!
И нужно купить ошейник и поводок…
У меня в копилке хранилось три рубля. Должно хватить, но я даже не знаю, где можно купить вещи для собаки. Это в моё время в Питере полным-полно зоомагазинов и ветеринарок, а сейчас, в восемьдесят восьмом?
— Подожди, — вскочила. — Ты можешь мне помочь?
Он обернулся, посмотрел своими красивыми глазами, и я заметила на его лице веснушки. Маленькие, почти невидимые, но такие милые! Люди с веснушками самые добрые, так говорила Валя…
Коля кивнул подбородком куда-то под арку подворотни и неопределённо сказал:
— Дела у меня.
— Пожалуйста, — попросила я тихо. — А я тебе сыграю на скрипке, если захочешь!
Глупо, да, но в этот момент никакого другого способа заинтересовать мальчика в голову не пришло. А Коля неожиданно улыбнулся:
— Так это ТЫ каждый вечер пиликаешь? Тебя из окна слышно по всему району.
— Я. Только я не буду пиликать. Я теперь буду много заниматься.
Он смешно покрутил головой, словно ужасаясь, и я нахмурилась. Неужели моя игра такая кошмарная? Хотя, конечно, пиликала я тогда знатно. Скукотища же. А теперь… Теперь всё изменится. У меня есть цель, я знаю, куда идти, чтобы изменить своё будущее.
— Хочешь, покажу? — спросила, снова раскрыв футляр. Коля поколебался, но кивнул. Лимон удобно устроилась под деревом на траве и вывалила язык наружу, дыша тяжело и часто. Ничего, Лимончик, всё пройдёт.
Прижала подбородником скрипку к ключице. Пальцы сами легли на шейку. Смычок на мгновение завис над струнами, а потом мягко погладил их. Я играла то, что помнила, что ещё хоть немного любила из музыки — Рахманинова. Чарующие звуки плачущей мелодии наполнили двор, я словно растворилась в скрипке и в самом процессе, а Коля отступил на два шага. На его лице появилось странное выражение. Как будто он хотел оттолкнуть меня, не слушать, чтобы я перестала играть, чтобы стихла музыка. Но в то же время брови его поднялись домиком, почти жалобно, а глаза стали большими и тёмными…
— Алька-а-а!
Голос из окна пронёсся ласточкой, забился в стены двора, спугнул музыку. Я опустила скрипку и испуганно глянула вверх. Валя!
— Иди домой, Алечка!
Я сразу сдулась, всё моё вдохновение куда-то испарилось, и сказала:
— Зовут меня…
Коля ожил, помотал головой. Буркнул:
— Иди тогда.
— Тебе понравилось?
Он неопределённо пожал плечами, потом добавил неуверенно:
— Красиво.
— Я заниматься буду сегодня, будешь слушать?
Он кивнул. Указал на собаку:
— За ней смотреть надо, чтобы не мокрила рану.
— Не мочила, — автоматически поправила его. — Я её домой заберу. Только надо купить ошейник и поводок.
Он мотнул головой:
— У меня денег нет, — и глянул с опаской мне в глаза. Нахмурился: — А ладно, заработаю. Вечером пойдём на Птичку, купим.
— У меня есть три рубля.
— Может и не хватить.
— Алька-а-а!
— Иди уж, — бросил Коля, уходя. — Вечером выйдешь, я тут буду.
Я кивнула, складывая скрипку в футляр, сказала Лимон:
— Жди меня, сегодня ты станешь моей собакой!
Поднимаясь по лестнице, я репетировала речь. Папе скажу, папа у меня хороший. Он может выслушать аргументы, которые у меня есть, и подумать над ними со всей милицейской справедливостью. Он и маму может уговорить. А ещё папа может стукнуть кулаком по столу, и тогда всё будет по его. Но, чтобы он принял мою сторону, нужно его убедить.
Скажу так: «Папа, я обещаю, что буду учиться на одни пятёрки и заниматься музыкой по шесть часов в день!»
Да, это должно подействовать! Обязательно! Ведь папа любил слушать про мои школьные успехи.
Любит, то есть.
Взялась за ручку двери, вздохнула. Ох, боженька, помоги! И вошла. Валя встретила меня в коридоре с тряпкой в руках:
— Чего это ты, Алечка, концерты во дворе устраиваешь? Уж народной артисткой заделалась?
— А вот и заделаюсь! — я вскинула нос. — Азалия Эдуардовна сказала, что мне нужно много заниматься!
— Шо, ещё больше? — ужаснулась Валя. — Это ж сколько твоё пиликанье теперь слушать-то?
Я выдохнула и сказала твёрдо:
— Я, Валечка, собираюсь стать знаменитой скрипачкой, а если моё пиликанье тебе не нравится, то купи себе беруши!
— Ишь! — фыркнула Валя и направилась на кухню. — Ну, иди пиликай тогда, знаменитость ты наша!
Я сняла туфельки и пихнула ноги в тапочки. Вошла в гостиную. Папа читал очередную газету, курил сигарету, стряхивая её в тяжёлую хрустальную пепельницу. Окно в гостиной было открыто, и лёгкий тюль подрагивал и иногда поднимался непослушной вуалью при порыве ветерка. Прижав футляр к груди, я робко сказала:
— Папа, мне надо с тобой поговорить.
— Слушаю тебя, дочь, — не отрываясь от газеты, ответил он. Я вдохнула полную грудь воздуха, словно перед прыжком в бассейн, и выпалила:
— Папа, пожалуйста, я очень хочу взять собаку домой! Она очень послушная и добрая, я тебе обещаю, что никогда-никогда ни о чём не попрошу и буду всегда сама с ней гулять!
— Конечно, дорогая, иди, иди.
Я отступила на шаг, не веря своим ушам. Неужели папа согласен? Правда? Честно? Но ведь он не хотел раньше… А теперь…
— Папа, я буду на одни пятёрки учиться, — пообещала сдавленным от волнения голосом.
— Я знаю, Алечка, знаю.
Он стряхнул пепел и нервно перевернул газетный лист. Пробормотал что-то вроде: «Родину продают, гады!» и махнул рукой:
— Иди, иди к себе, учи уроки.
На цыпочках я вошла к себе в комнату и поставила скрипку на место. Папа сказал «конечно», значит, согласился и больше не о чем думать. Сейчас надо взять деньги из копилки, положить в карман передника, взять инструмент и заниматься. Показать всем серьёзность своих намерений!
Три часа пролетели, как три минуты. Я опустила уставшие руки, едва не уронив скрипку на ковровую дорожку, и расцепила сжатые зубы. Маленькая, но очень сложная пьеса, которую я сыграла сто раз, наконец-то получилась почти хорошо и не рвано. Сложив скрипку на место, упала на софу, раскинув руки в стороны. Выдохнула вслух:
— Боже, как же это тяжко!
И тут же спохватилась. Пиликай, Алька, если не хочешь мыть полы в супермаркете за двадцать тысяч!
Вижу цель, не вижу препятствий!
В желудке призывно забурчало. Я встала, кряхтя, и размяла затёкшие ноги. Сделала несколько приседаний. Надо не забывать про зарядку, а то опять разнесёт, как корову… Пойду спрошу у Вали, что там с обедом. А потом на Птичку за ошейником!
Суп с фрикадельками и второе — лапшу с подливой — я проглотила за десять минут. Папы дома уже не было, и я спросила у Вали, где он. Домработница ответила:
— Та пошёл куда-то с друзьями встретиться. С коллегами своими.
Отлично! Это минимум часа на три! А мама только вечером вернётся, у неё репетиция в Доме Культуры. Придут домой, а тут сюрприз! Душа пела и желала танцевать, но вместо этого я спросила у Вали:
— Валечка, а можно я пойду погуляю?
— Это куда это? — сразу насторожилась она. — Суббота сегодня, надо уроки делать.
— Я сделаю уроки, Валечка, честно! А на скрипке я играла уже, ты же слышала!
— Слышала, слышала, — проворчала Валя, бухая в миску поднявшееся тесто. — Ну, сходи погуляй во двор, только недолго, поняла? Мама твоя не велит одной со двора уходить!
— Хорошо, — покладисто согласилась я, прикидывая, сколько времени займёт поездка до Птички. Это чем ехать надо? Метро идёт туда? Эх, интернета нет, жалко! В один момент можно было бы узнать, а теперь… Разве если только Коля знает.
Туфельки на ноги, руку в карман с деньгами — только бы не потерять, и на улицу. Наверное, Коля уже вернулся со своих дел. Кстати, какие дела могут быть у школьника? Надо разузнать. Вот увижу его и спрошу, интересно очень.
Лимон во дворе не было, зато Коля торчал у самой подворотни, прячась за огрызок решётки, которую кто-то обрезал по первые прутья. Заметила я его только после короткого свиста и сразу подошла, стараясь не сорваться на бег.
— Ну что, поехали? — спросила, нервно сжимая в кармане три бумажки по рублю.
— Не надо никуда ехать, — небрежно ответил Коля и протянул мне кожаный ошейник и такой же короткий поводок. — Во, выменял. Получай. А собака где?
— Да я бы… — сжав дары в ладони, неловко сунула ему в руку деньги: — Держи.
— Себе оставь, — хмыкнул Коля. — Пошли собаку искать.
— Где?
— По соседним дворам, где ж ещё.
И повернулся с усмешкой. Я фыркнула. Что за манеры такие? Почему он постоянно смеётся надо мной? Издевака… Но это последнее слово получилось каким-то тёплым, и я улыбнулась. Ведь он подул мне на царапины! Он такой… Такой взрослый. Знала я мужчин в своей жизни, но не были они такими. Сейчас, по сравнению с Колей, они казались сопливыми мальчишками.
Поэтому я с лёгкостью пошла за Колей в подворотню.
Мы обошли все дворы в районе. В одном из них алкаши, бухавшие под крышей детского домика, указали на двор, куда выходил продуктовый магазин. Там мы и нашли Лимон, которая рылась в отбросах, наваленных под мусорками.
— Лимончик! Собака моя! — воскликнула я. — Иди сюда!
Присела, похлопала в ладони. Собака обернулась и сразу же рванула ко мне, уткнулась мордой в руки, лизнула. Потом глянула настороженно, а я осторожно натянула ей через голову ошейник. Лимон потрясла башкой, потом села, высунув язык. Задней лапой почесала за ухом, бренча застёжкой ошейника, и громко гавкнула басом.
До этого я никогда не слышала её лая, очень удивилась и обернулась к Коле. Он с усмешкой сказал:
— Видно, понравилось быть в ошейнике.
— Я думаю, она была домашняя, — сказала я, цепляя карабин поводка к ошейнику. — А потом кто-то выгнал на улицу.
— А твои-то… Не выгонят?
— Я им выгоню, — мрачно пообещала, вставая. — Пошли, Лимон! Пошли домой!
— Имя какое-то дурацкое, — покачал головой Коля, пристраиваясь с другой стороны собаки. Та послушно чапала у моей левой ноги. Ну точно обученная! С ней и дрессировки не надо. А имя…
— Да как мальчишки назвали, так и зовём её.
— Лимон ей не подходит. Придумай что-то другое.
— Вот сам и придумай, раз такой умный, — фыркнула я. Коля пожал плечами:
— Да хоть Лима. Это столица Перу.
— Я в курсе. Надо у неё самой спросить. Лимон, тебе нравится имя Лима?
Собака подняла на меня тёмные, совсем как у Коли, глаза и коротко гавкнула.
— Лима, сидеть! — скомандовала я. Овчарка села. Я улыбнулась. Ура! Новое имя!
Мы оставили Колю во дворе, пообещав выйти вечером погулять, и поднялись по лестнице. Я открыла дверь в квартиру и тихо сказала собаке:
— Теперь ты будешь жить здесь. Главное, не делать никаких дел дома, поняла? И обязательно всех слушаться!
Лима только посмотрела на меня умными глазами и вывалила свой длинный язык, улыбнувшись. Я была уверена, что она всё поняла, и ввела её в квартиру. Когти процокали по паркету до кухни, Валя обернулась от плиты и воскликнула:
— Ой, что это ещё за чудовище?!
— Это моя собака, папа разрешил, — деловито сказала я. — Дай ей что-нибудь поесть.
— Аля, твоя мама её выгонит на улицу, — ответила Валя, прижавшись спиной к столу и пытаясь сделаться как можно незаметнее. — И меня заодно, что пустила вас в дом.
— Не выгонит, Валечка! Папа же разрешил!
— Уфти… Тогда надо, наверное, её искупать.
Спать я ложилась в этот день абсолютно счастливым человеком двенадцати лет. Лиму я отстояла в страшном скандале, который разразился, когда родители вернулись домой. Мама истерила, папа сначала отнекивался от разрешения «притащить эту блохастую тварь в дом», но был вынужден признать, что не слушал меня, когда я спрашивала. А раз так, то и разрешение было выдано. Мама рыдала, потом кричала на меня, потом требовала выкинуть Лиму обратно, но я не сдалась. Были выданы обещания: что я и исключительно я буду заниматься «чудовищем», что я буду учиться на одни пятёрки, что играть на скрипке буду по шесть часов в день, а главное, что собаку будет не видно и не слышно!
После этого мама отправилась в спальню выпить пятьдесят граммов коньяка, а папа проэкзаменовал Лиму по базовым командам ОКД и остался средне-доволен. К моим обязанностям прибавилась ещё одна: дрессировать овчарку так, чтобы она слушалась с полуслова и даже с жеста. Я соглашалась со всем. Главное, Лима дома, она больше не будет ночевать снаружи и жрать объедки, никто и никогда не бросит в неё камень, а если и осмелится, то будет иметь дело с милицией в лице папы.
Закрыв глаза на своей твёрдой софе в маленькой комнате моего детства, я спустила руку и почесала Лиму по отмытой и блестящей чёрной шерсти, улыбнулась и сказала себе:
— Вот я и изменила свою жизнь.