Жизнь номер семь
31 декабря 2020 года
Утро ввинтилось в мою голову протяжным детским плачем. Сначала я ничего не поняла. Потом подхватилась, как угорелая – это же мой ребёнок! Потом снова ощутила, что мне сорок пять. Паника окутала меня, застудила изнутри. Как вихрь, в мозгу пронеслась мысль: ничего не получилось!
Я проснулась не в своей кровати, как надеялась – рядом с Колей, а одна, и спала на чём-то неудобном. Глаза открывать не хотелось, но пришлось, потому что вслед за плачем раздался женский шёпот:
- Ну, тише, тише, солнышко, видишь – бабушку разбудил!
- Ба!
И тут меня словно током ударило.
Бабушка – это я.
Вымороженное нутро затопило сладким теплом счастья. Такое счастье могут испытывать, наверное, только женщины – перемешанное с вечной тревогой, которая поселяется в душе в тот момент, когда рождается первый ребёнок.
Моя дочь.
Крохотное беззащитное существо, которое страдальчески морщилось и отчаянно кричало на весь роддом. Мне не дали её, сначала обмыли и запеленали. Только потом я познакомилась с той, которая перевернула всю мою жизнь и заставила пойти наперекор родителям. Память странная штука. А моя – тем более. Картинки, звуки, запахи хлынули из какого-то тайного закоулка, затопили и прорвали плотину страха, и я протянула, упиваясь тем совершенным миром, который создала сама:
- Оля…
Ольга. Олюшка. Маленькая девочка с пухлыми щёчками и беззубой улыбкой. Моя дочь.
- Мам, прости, мы так старались потише…
Открыв наконец глаза, я с жадностью взглянула на молодую женщину, покачивавшую на руках заплаканного годовалого малыша. Колины черты узнала в обоих. Моя дочь, мой внук… Счастье моё ненаглядное.
- Ничего, я уже не спала. Егорка! Пирожочек мой сладкий! Чего же ты плачешь?
Я протянула руки к малышу, и он, всё ещё всхлипывая, охотно пошёл ко мне. Обнял ручонками за шею, прижался всем своим плотненьким телом, приник щёчкой к моей щеке. Пожаловался:
- Мама!
- Что такое мама сделала?
- Фету!
Переводчика мне не требовалось, я знала, точнее, вспоминала Егоркин лепет наизусть.
- Не дала конфету? Ох уж эта мама! Сейчас мы ей зададим!
Притворно ворча, я поднялась с дивана вместе с внуком и вопросительно глянула на дочь. Господи, какая же она у меня красавица, тьфу-тьфу через левое плечо! Оля укорила меня глазами, заметила наставительно:
- Сначала завтрак, потом конфеты.
- Правильно, - педагогично согласилась я, наглаживая Егорку по спине. – А после завтрака и конфетки мы… Оль, что мы делаем потом?
- У нашей бабули провалы в памяти, - рассмеялась дочь. – Потом мы будим Сашу и едем все вместе к тебе, помогать Вале готовить праздничный стол.
Валя… Она всё ещё со мной! Валечка моя распрекрасная! И Новый год на носу. И доченька моя, и зять, и внук – все со мной!
А Коля?
Усилием воли отогнала эту мысль. Всё узнаю. Память возвращается постепенно, как в прошлый раз.
На маленьком столике зажужжал, запиликал мобильник. Мой! Я спустила Егора на диван, где он принялся прыгать и беситься, а сама глянула на экран. Сердце ёкнуло и сжалось.
Мама? Она же умерла в девяносто девятом, вслед за папой… Или не умерла? Господи!
- Алло? – спросила я, приняв вызов. Мамин голос, постаревший, но такой же бодрый, как и в молодости, застрекотал в динамике:
- Алечка, вы ещё не уехали? Ждите меня, я с вами поеду, а то Жужа не завелась сегодня почему-то!
Жужа – мамины Жигули семёрка. Я фыркнула со всей нежностью, на которую была способна, и ответила:
- А сколько раз я тебе говорила: смени это корыто на нормальную машину, мам! Ну ведь есть же деньги, зачем так мучится каждый раз?
- А я столько же раз тебе отвечала, что это память, а память не выбрасывают в лом! – парировала мама.
Мне даже ответить было нечего. Права мама, ох права… Жужу папа купил в девяносто первом. Спас наши сбережения. А потом продал старую машину. Жужа каталась уже тридцать лет, но в последнее время начала болеть. Другую машину мама решительно отказывалась покупать…
- В общем, ждите меня, я уже захожу в метро! – жизнерадостным голосом объявила мама и отключилась.
Я усмехнулась:
- Ну вот, ждём бабушку, у неё машина сломалась.
Дочка фыркнула:
- Сашка съездит, посмотрит, но только второго уже, всё равно бабушка у тебя останется.
Из комнаты в зал вышел заспанный Саша – высокий, кудряво-лохматый, основательный мой зять. Хороший парень и дочку любит до умопомрачения. Недавно открыл свой автосервис, теперь мало спит и много работает…
- Что, у бабушки опять свечи барахлят? – зевнул он и чмокнул Олю в щёку. – Надо загнать ко мне в гараж, переберу мотор, подлечу старушку. Это я не про бабушку, а про машину, если что. А кофе мне дадут в этом доме?
Егор забрался к папе на руки, и я залюбовалась моими родными. Как же всё здорово получилось! Третий шанс я не упустила. А Коля… Ну бог с ним, где бы он ни был.
Телефон снова зазвонил – мелодией Рахманинова. Не глядя на имя абонента, я приняла звонок:
- Алло?
И чуть не упала на месте, услышав голос:
- Алька, вы ещё дома?
Коля…
- Дома, - промямлила. Он воскликнул:
- Отлично! Слушай, край нужна помощь! Уборщица заболела, а девчонки зашиваются, я сам за грузчика! Аль, помоешь зал, пожалуйста?
- Помою, - машинально согласилась я. – А ты где?
- В магазине, - удивился Коля. – Алька, ты что, спишь?
- Нет, я уже не сплю.
От этого короткого и своеобразно-нежного «Алька» душа наполнилась радостными пузырьками, будто шампанское вспенилось. Мой муж, мой любимый, мой мужчина! Да, он в магазине. У него этих магазинов целая сеть по всей Ленобласти, он не директор, не управляющий, он владелец! А зал я помою, мне не трудно, я и раньше ему помогала частенько…
Господи, как же я его люблю! Как люблю! Бегу, лечу на крыльях! Ведь не виделись целые сутки, которые я провела у Оли. Она живёт теперь с мужем и сыном на нашей старой квартире, а мы живём за городом.
В Лисьем Носу…
Надо забежать к бабе Маре, сказать ей спасибо!
- Олюшка, - я заглянула на кухню, где дети пили кофе, а Егорка лопал завтрак, - дождитесь бабушку и езжайте, не ждите меня. Я к папе в магазин, а оттуда сразу домой вместе с ним.
- Мама! Ты нарочно, да? – фыркнула Оля. – Это чтобы не припахали салаты готовить, да?
Я чмокнула внука в макушку и показала дочке язык:
- Да, я спасена. Увидимся дома, целую. Саша, веди машину осторожно!
- Есть, шеф! – отсалютовал шутливо зять. – Будет сделано, шеф!
В коридоре меня ждал сюрприз. Оказывается, я одевалась теперь, как двадцатилетняя девчонка! Полушубок, шапка-бини и короткие ботильоны на высоком каблуке, отороченные мехом ждали меня на вешалке. И сумочка – запредельно дорогая для той, прошлой Алевтины, но вполне приемлемая для меня теперешней, купленная в Париже. С усмешкой я оделась, думая о том, заслужила ли такое? Наверное, да. Как заслужила и любовь дочери, зятя, внука, мужа…
Стала ли я лауреатом премии Чайковского? Народной или заслуженной артисткой вряд ли. Даже рассмеялась при этой мысли. Где заслуженные, а где я?
Ноги сами понесли меня на два этажа выше, к соседке. Давно ли я поднималась туда, чтобы помыть полы за сто рублей? Ох, вроде и всего три дня назад, а вроде и прошла целая вечность. Запуталась, как считать. За три дня я прожила несколько жизней, хотя исправляла всего одну. Баба Мара будет рада за меня, угостит Киевским тортиком…
Позвонила в дверь, прислушалась. Быстрые шаги, щелчок замка. Передо мной стояла незнакомая пожилая женщина, и её голову почему-то обвязывал сложенный в полоску чёрный платок. Сердце ёкнуло, но я не поверила сразу, сказала:
- Добрый день, я к Марине Петровне.
- Тётя скончалась ночью, - ответила женщина обыденным тоном.
Скончалась? Как так? Баба Мара умерла?
В груди заныло что-то, и я прижала ладонь к этому месту, жалобно спросила:
- Как же так?
- Так ведь девяносто ей уж было, - женщина покачала головой. – Умерла тихо, во сне, улыбалась даже. А вы из соцслужбы?
- Нет, я соседка, - потрясённая, я нахмурилась, пытаясь сообразить. Вот ведь, а я хотела обрадовать старушку… А что теперь делать с браслетиком?
Он ещё обнимал моё запястье – скромный, незаметный, потрёпанный. Как будто прожил со мной все жизни, был свидетелем радостей и горестей, отчаянных поступков и безграничной любви. Я стащила его с руки, протянула женщине:
- Вот, это она мне дала поносить, сказала – фамильное.
- Дала, так оставьте себе. Тёте он точно не понадобится.
- Простите, - пробормотала я. – Соболезную.
И сбежала вниз по лестнице.
На улице было морозно. Падал лёгкий пушистый снег, ветки деревьев были облеплены им и тяжело склонялись под весом. Вроде бы всё белое, всё чистое, а на душе лежит тяжесть. Будто какое-то дело осталось незаконченным. От этой мысли мне стало не по себе, и я решила в новом году заказать по бабе Маре панихиду. Может быть, тогда успокоюсь.
В магазине за углом, как и каждый раз тридцать первого декабря, кипела жизнь. Коля не обманул – аншлаг был полнейший. Продавщицы едва успевали обслужить покупателей, а те всё шли и шли, меся снежную грязь на светлой плитке пола. Тани уже не было в окошке, и мне стало немного грустно. Красавица Таня выскочила замуж в девяносто четвёртом и уехала в Америку с мужем. А потом, в две тысячи первом, погибла при взрыве башен-близнецов.
Отогнав от себя призрак продавщицы, я поздоровалась с Машей, с Кристиной и с Анатольевной, прошла за прилавок, углубилась в коридор. Унылую зелёную краску стен давно сменили на нейтральную серую, линолеум пола покрыл свежий кафель. В кабинете завхоза вместо громадной тётки обреталась энергичная худенькая Вика, и сейчас она ругалась с кем-то по телефону, только махнула мне рукой в сторону склада. Там я нашла Колю, и поругаться захотелось уже мне.
- Хоть бы халат надел, ей-богу! – проворчала, глядя, как он разгружает ящики с шампанским в дорогом костюме и при галстуке.
Коля остановился, улыбнулся, и время словно остановилось. Он был таким близким и знакомым, но мне не верилось, что он мой, что он рядом, что он настоящий. Поэтому я приблизилась к мужу, потянулась к нему, получила одуряющий поцелуй – как будто не прошло этих тридцати лет… Как будто мы всё ещё были подростками.
- Некогда мне за халатами бегать, - фыркнул Коля. – Помогай, Алька, только травм и не хватало в зале пол Новый год.
- Да уж помогу как-нибудь, - ответила, постепенно приходя в себя. Тридцать первое, сегодня тридцать первое. Не тридцатое, в которое я всегда возвращалась. День сурка закончился, как и три попытки. Бабы Мары больше нет. Моя жизнь прекрасна. Вот разгребёмся с делами и будем праздновать всей семьёй…
- Пап, там ящик кокнулся, мне в накладной так и написать?
Я резко обернулась на голос. Ещё один Коля, только молодой, точно такой же, каким пришёл в этот магазин первый раз устраиваться на работу, гулко стукнул краем тележки о бетонный пол и добавил:
- Привет, мам.
- Да, так и пиши: бой в дороге столько-то бутылок, - кивнул муж и потащил ящик по коридору. А я подошла к сыну, поправила сбившийся на рукаве свитер, потрепала по волосам:
- И ты халат не надел, ну что за семейство такое!
Митька буркнул:
- Некогда мне, папа припахал вон…
Складочка между бровей умилила меня. Сын. Похож на своего отца и одновременно на моего, в честь которого и получил имя. Мало того, что красивый, так ещё и умный – коды какие-то пишет на компе, которые для меня тёмный дремучий лес! В кого только…
- Работай, работай, Мить, меня вон тоже припахали, - усмехнулась. – Но я халат точно надену, а не как вы, при параде полы мыть!
Полы я мыла быстро и ловко. Скрипачка, а прежние навыки остались при мне. Улыбалась покупателям на европейский манер – очень мне нравилось, как в Париже все друг другу улыбаются. Лавировала между людей, подбирая шваброй мокрую грязь. Наносили, конечно, новую, но выглядело всё в целом уже чище. На мне был даже не халат, а зимняя шмотка Вики, в которой завхоз обычно выскакивала принимать товар. Изрядно поношенная и кое-где в пятнах, эта меховая жилетка придавала мне вид бомжихи, если учесть, что и волосы я закрутила в небрежную гульку.
Именно поэтому, когда я увидела Войчевскую, точнее, наткнулась на неё своей шваброй, мне стало смешно. Ей-богу, высшие силы любят пошутить. Бросила бывшей однокласснице:
- Привет, Ленка.
А она сморщила носик, оглядывая меня:
- Мы знакомы?
- Не узнаёшь? Это же я, Румянцева! Сейчас, правда, Кондратьева.
- Румянцева? Ты совсем не изменилась, - она снова окинула меня взглядом, и в нём я распознала некую недоумённую брезгливость. – Значит , уборщицей работаешь?
Я повертела в руке швабру и неопределённо ответила:
- Ну, это временно…
- А у меня своя фирма – бухгалтерский аутсорс… - сказала Войчевская и замолчала. Потом пробормотала: - Дежавю какое-то.
- Ещё какое, - с улыбкой подтвердила я. И тут ко мне обратилась покупательница – совсем юная девушка, блондинка в ярком красном беретике:
- Простите, извините, пожалуйста! Вы же Кондратьева?
- Кондратьева, - подтвердила я.
- Алевтина Кондратьева? – строго уточнила она.
- Хотите, паспорт покажу, - мне опять стало смешно. Войчевская слушала нас с умеренным любопытством, видимо, думала, что меня оштрафуют за что-нибудь. Но девушка сложила руки в молитвенном жесте и восхитилась:
- Я вас обожаю! Ваш последний альбом – это нечто! Такая музыка, такая хореография… Восторг!
Я улыбнулась. Поклонница. А раньше только ученики были…
Девушка же продолжала:
- Вы знаете, я учусь в консерватории по классу скрипки, и ваш пример меня очень вдохновляет! Я даже хотела попасть на ваш январский концерт, но все билеты были распроданы в день анонса…
Она протянула мне какую-то квитанцию и жалобно улыбнулась:
- Ничего с собой нет, пожалуйста, можно автограф?
Я машинально взяла бумажку, повертела в пальцах, потом опомнилась:
- Секунду подождите меня.
В сумке должно быть что-то. Это точно, только я не знаю, что именно. Быстро забросила швабру на место, отдала Вике жилетку и уже одетая с сумкой вышла в зал. Меня терпеливо ждали и девушка-скрипачка, и Войчевская. Я вытащила из торбы стопку открыток и поразилась. Это я? Вот эта красотка в кокошнике и коротком сарафане, со скрипкой и с открытой заразительной улыбкой – я?
В память ворвались образы, замелькали, толкаясь и кружась. Это же мерч к моему новому альбому – музыка в традициях славян, моя музыка, мои личные аранжировки и мои личные композиции! Я придумала костюмы, мне поставили танцы, в январе концерт, а после него – большое турне по Европе! Я воплотила в жизнь то, о чём мечтала – импровизировать, играть на скрипке, двигаться, зажигать.
Ух ты ж, ёкарный бабай…
Даже страшно стало на секунду, но я сразу же успокоилась. Вспомнился добрый голос бабы Мары: «Довольна ли ты своей жизнью СЕЙЧАС?»
Довольна, баба Мара, грех жаловаться. Спасибо!
Я уже пришла в себя и, подойдя к поклоннице, спросила:
- Как вас зовут?
- Света. Светлана Лошина.
Перевернув открытку, я написала крупным размашистым почерком: «Пропуск на концерт для Светланы Лошиной. ВИП-зал. Алевтина Кондратьева». А снизу добавила для девушки: «Дерзайте, Света! Весь мир в ваших руках и вашей скрипке». Расписалась и подала ей:
- С наступающим, Светлана.
Света не сразу поверила своим глазам. А когда поверила, воскликнула со слезами на глазах:
- Спасибо! Спасибо вам огромное! Я даже не мечтала об этом!
- Один старый еврейский скрипач часто говорил мне: делай добро и бросай его в воду, - усмехнулась я, вспомнив своего великого учителя, мастера импровизации.
- Зачем в воду? – изумилась Света, а я махнула рукой:
- Это такой старый мультик был.
- Я загуглю! – пообещала она. – Спасибо ещё раз, до свидания!
И ушла, бормоча что-то себе под нос. Я расслышала только: «С ума сойти, полы в магазине моет…»
Обернулась к Войчевской. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых ясно читалось недоверие. Наконец, раздуплилась:
- Так это ты?!
- Что я?
- Ты танцующая скрипачка?
- Я, - скромно призналась.
- Ну ты даёшь, - протянула Ленка, и для меня эти её слова стали словно заключительным аккордом к прошлой жизни. Всё, страница перевёрнута, надо забыть то, что было раньше. Потому что его вроде как и не было. Теперь я новый человек, гештальты закрыты и пора праздновать Новый год.
Как по заказу у меня за спиной раздался весёлый голос Коли:
- А мы закончили! Алька, ты? Добрый день, - это уже Войчевской, - с наступающим Новым годом!
- Спасибо…
- Закончила!
Мы с Ленкой ответили одновременно, и мой муж посмотрел на меня с нескрываемой радостью:
- Тогда поехали! Я оставляю магазин на Вику, очень ей сочувствую, но обещаю премию.
- Лена Войчевская, моя бывшая одноклассница, - вежливо представила я. – А это Коля, мой муж, и Дима, мой сын.
- Очень приятно, - отозвалась Войчевская, и я с удовольствием увидела, что ей не приятно, а досадно и завидно. Что ж, раньше досадно и завидно было мне.
Мы сбежали от неё, как дети, взявшись за руки. Сын только головой покачал, глядя на нас, а потом уткнулся в свой телефон. Коля вёл машину через заснеженный город, через предновогодние пробки, и, когда мы проехали Лахта-центр, он чуть не въехал в зад другой машине, затормозив в последний момент, а я вдруг испугалась.
Как же хрупко наше счастье!
Всего один миг может всё разрушить. Всего одно неловкое движение. У меня не было ничего, а теперь есть многое. Раньше мне было нечего терять, зато сейчас было бы глупо и обидно умереть – как раз тогда, когда жизнь налажена, ошибки исправлены, хвосты подчищены. Наверное, я даже побледнела от страха, потому что Коля глянул на меня и укоризненно сказал:
- Ну, ты чего, Аль? Не доверяешь мне?
- Доверяю, - пробормотала, всё ещё под впечатлением.
Его рука нашла мою руку, сжала легонько, большой палец погладил ладонь.
- Всё хорошо, солнце, не бойся.
От этих простых слов стало жарко, как в бане, и я ответила на его пожатие. Доверяю, Коля, доверяю всецело. Телом, душой, всем, что есть у меня. С того самого первого дня, когда ты отогнал мальчишек в подворотне и спас Лиму.
В Лисьем Носу снег уже не шёл. На улице Ленинской, которую давно переименовали в Пляжную, вместо маленьких дачных домиков за крепкими заборами стояли новые кирпичные дома. Это место облюбовали состоятельные люди, больше всего на свете ценящие тишину и свежий воздух. А мы поселились сюда после смерти бабы Лиды Кондратьевой - в две тысячи восьмом. Домик её отремонтировали и приспособили под летнюю кухню, а рядом поставили двухэтажный особняк. Я помнила, как долго и придирчиво выбирали проект, как следили за строительством, как покупали мебель и технику. Долго и придирчиво – зато сейчас я люблю этот дом, спрятанный в глубине участка, тёплый, уютный и красивый.
По снегу двора с лаем пронеслась Масяня, а за ней молчаливая основательная Фрида. Коля вышел из машины и принял первый удар бесящегося пуделя на себя. Фрида решила обижаться, и я не сразу поняла, что с ней такое.
Зато мне всё стало ясно, как только мы вошли в дом. Запахи, которые нас встретили, вызвали повышенное слюноотделение, а из кухни выглянула Оля и сказала загадочно:
- О, родители! Всё, Лидка, прячься под стол, мы тебя прикроем.
- Что такое? – насторожилась я. Коля вошёл в кухню первым и возмущённо воскликнул:
- Нет, ну это ни в какие ворота уже, честное слово!
Я же замешкалась, обняла маму, которая только что уложила Егорку в боковой комнате и вышла в просторный холл со смехом:
- Ну, дочь, держись. Характер у твоей младшенькой в деда Диму.
- Да что случилось-то? – не выдержала я, поспешила в кухню.
- Не отдам! И не просите! Можете наказывать!
Это заявление исходило от двенадцатилетней девочки с короткой стрижкой светлых волос и с тёмно-серыми, как у Коли, глазами. В руках у неё сидели сразу два котёнка, рыжий и полосатый – по одному на локоть. На вид им был месяц, не больше. Третьего малыша, чёрно-белого, крупнее остальных и с мохнатыми кисточками на ушах, почёсывал по пузику Саша, сидевший в Валином любимом кресле. Валя же быстро нарезала куриное мясо для салата, ворча себе под нос не самые приятные слова, но то и дело суя крохотные кусочки ещё двум мордочкам, которые притаились на стуле под столом и пожирали «добычу» с голодным утробным урчанием.
Я озадаченно осмотрела семейство, которое явно недавно пополнилось на пять хвостов, и спросила:
- А чего вы все такие вызывающе-воинственные? И кого я должна за что наказывать?
- Мама, котята будут жить у нас, - решительно сказала Лида, моя младшая дочь. – Всё равно их неуда больше девать, а сегодня Новый год. Нельзя в Новый год выкидывать котяточек на улицу, они замёрзнут и умрут.
- Покажите мне изверга, который собрался выкидывать котяточек на улицу, - фыркнула я, отбирая у неё рыжего. Он завозился, обнюхивая новые руки, удобно устроился в сгибе локтя и затарахтел от удовольствия, когда я погладила костлявую холку. – Валя вон уже начала их откармливать. А раз Валя не против, кто мы такие, чтобы решать судьбу котяточек?
Дочь, последняя, любимая, упрямая, приникла ко мне, обнимая за талию, задышала куда-то в плечо:
- Ура, ура, мамочка, ты бест оф зе бест!
- Ну, если кого-то интересует моё скромное мнение, - сказал Коля таким тоном, что я поняла – он согласится даже на слона, если я соглашусь, - то лучше сейчас, чем потом, ибо грядёт ремонт. Вот после ремонта было бы уже жальче, если бы эта зондер-команда разгромила свежие стены, полы и двери.
- Лично я забрал бы вот этого пингвина, - подал голос Саша. – Оль, придумывай имя.
- Котом больше, котом меньше, - буркнула Валя, стукнув ножом по доске. – Всё равно их собаки съедят!
- Фрида на моей памяти ещё никого не съела, - возразила я. – А Масяня сама помоечная, свой свояка, между прочим.
- Лидка из нас всех верёвки вьёт, - заявил Митька, принимая на руки ещё одного рыжего с белой манишкой котёнка со стула. – Ладно, чур этот будет мой.
- Я из вас сейчас не верёвки, а канаты сделаю, - пообещала Валя. – И тогда никакого ужина не будет. Кыш все из кухни!
Ужин всё-таки получился. И Фрида не съела котят, а перетаскала заботливо огромной пастью на свою подстилку, вылизала и принялась высиживать, как квочка цыплят. И Масяня, пообижавшись для приличия, заняла место младшей няньки. И дети мои, муж, мама и внучок, и домработница, давно ставшая членом семьи, собрались за большим новогодним столом. И я поверила в то, что счастье, доставшееся мне в подарок от старой соседки, не уйдёт, не исчезнет, не испарится утром, а останется навсегда.
Я получила высший балл за работу над ошибками.