Жизнь номер шесть

16 мая 1992 года

Заснув в своей постели после долгого и радостного дня с Валей и собаками, я не думала, что пробуждение будет настолько жёстким. На сей раз ни мокрого носа, ни шершавого языка Лимы, только яркий свет с потолка и пронзительный, нарочито весёлый голос:

- Просыпаемся! Просыпаемся! Так, твои анализы готовы, через полчаса на операцию. Завтракать тебе нельзя, я тебе потом завтрак принесу из столовой.

Я открыла глаза, уставилась на молодую рыженькую медсестру, которая притащила мне рубашку-распашонку на завязочках. Страшненькую, застиранную и кое-где в несмываемых пятнах.

Господи, где я?

Нет, ну понятно, что в больнице, но по какому поводу? И что я должна изменить? Почему я не помню этого момента?

- Ой, ну что опять такое случилось? – притворно всполошилась медсестра, видя моё лицо. Вероятно, оно выражало не самые светлые чувства… - Сейчас быстренько чик-чик, почистят тебя, завтра уже побежишь обратно домой! Знаешь, сколько я этих абортов сделала? Вообще не больно и не страшно. А доктор у нас отличный, профессор, между прочим. Ну, давай, не куксись, переодевайся, я побежала дальше.

Аборт?

Я застыла буквой зю, сидящей на продавленном матрасе в гинекологии, и вдруг вспомнила. Всё вспомнила.

Папа сначала грозился убить «этого мерзавца», потом засадить за изнасилование.

Мама рыдала и рвала на себе волосы. Но не от жалости ко мне. От жалости к себе, что воспитала такую глупую дочь, которая в шестнадцать лет ведёт себя, как шлюха и спит с мальчиками! Именно так, во множественном числе.

Коля о ребёнке так и не узнал. Меня заперли дома, чтобы я не могла встречаться с любимым, несколько дней обрабатывали вдвоём, вполне профессионально и последовательно. В конце концов мама победила аргументом: ребёнок сейчас загубит всё моё будущее, я не смогу поступить в консерваторию, заброшу скрипку, стану никем. А если сейчас сделать аборт, то всё будет хорошо и прекрасно, а потом, когда я стану на ноги, стану человеком с профессией в руках, можно и детей заводить. Но не с кем попало, не с «хулиганьём, у которого родители алкаши, и сам он будущий алкаш, кто его знает, наверное и клей нюхает, ужас какой, и ты хочешь ребёнка с алкогольным синдромом?!»

Я спустила ноги на пол, нашарила тапочки, которые принесла из дома. Глянула за окно без штор – вовсю зеленеют листья на деревьях, небо нежно-голубое, солнышко светит. Какой год? Девяносто второй, скорее всего. Нищета, инфляция, приватизация, «МММ». И я беременная школьница.

Дура, что поделать.

Нет, не потому, что забеременела, это случается, когда двое любят друг друга так сильно, что условности исчезают. Дура потому, что согласилась сделать аборт. Как показала жизнь, детей я так и не смогла «завести». Слово-то какое идиотское! Как будто дети – это собаки. А потом и сам факт этого аборта стёрся из памяти, словно мой мозг пытался меня защитить от боли и страдания.

Что ж, вполне логично. Мне хотя бы не надо думать, что изменить на этот раз. Ребёнок никогда не станет помехой ни учёбе, ни скрипке. Я молодая, я всё смогу. И не одна же! Коля обязательно должен узнать о том, что станет папой.

Как сказала медсестра? Через полчаса операция? Значит, валить из больницы надо прямо сейчас. Официально я ничего не добьюсь, а вот по-тихому смотаться и саботировать мамин план – лучшее решение. Куда идти – не знаю, но главное в этот момент успеть уйти.

На мне был вполне приличный спортивный костюм, кроссовки – модная обувь девяностых – стояли у двери. Надо сделать морду кирпичом и топать на выход. Остановят – буду врать и надеяться, что вдохновение поможет.

Меня не остановили.

Рыжей медсестры я, к счастью, не встретила, а та девушка, что сидела на посту этажа, равнодушно проводила меня взглядом и занялась своими делами. Я поплутала немного, добралась до лестницы и благополучно спустилась с третьего на первый, потянула на себя тяжёлую дверь и оказалась в больничном парке. Было ещё рано – утро только разминалось, чтобы войти в силу, поэтому вокруг не было ни больных, ни посетителей. Только две молодые тётки курили у кустов. Заметив меня, они переполошились, пряча сигареты, но я отвернулась от них, всем видом дав понять – мне всё равно, я просто гуляю, не надо на меня обращать внимание. Сориентировавшись, быстрым шагом пошла по заросшей дорожке к ограде. Ещё несколько секунд – и я за воротами.

На свободе.

С ребёнком в животе.

Первая часть моего умопомрачительного плана выполнена, теперь можно и подумать. Что мне делать? Куда податься? Домой? Ох, нет. Прямо сейчас домой идти никак нельзя. Папа, конечно, на службе, мама наверняка в театре или что у неё там было в девяносто втором? А, точно. Она же начала сниматься в этих жутких перестроечных фильмах и сериалах! Не главные роли, конечно, но и не эпизоды. И деньги. Реальные деньги, хоть и небольшие. А времени у мамы нет. Она на трёх площадках иногда снимается в день…

Дома должна быть Валя, добрый ангел нашей семьи. Валечка мне поможет.

Слава богу, что меня положили в больницу в центре. Слава богу, что в автобусах ещё не сидело по контролёру. Я добралась до дома зайцем, вспомнив молодость и с колотящимся от волнения сердцем. По пути забежала в магазин и обратилась к продавщице Тане:

- Привет, а Коля на работе?

- Ты чего, Кольку ж в армию забрали, он вчера проставлялся.

- Как, уже? – растерялась я.

Таня сочувственно покивала, потом сказала:

- А ты беги на Московский вокзал, они оттуда вроде уезжают, вроде сегодня. Колька говорил. Эх, опять грузчика не будет, вот напасть…

Я уже не слушала её, выскочила на улицу. До Московского тут дворами буквально двадцать минут ходу. А если бегом да молодыми ногами…

В общем, в холл вокзала я влетела через минут десять, запыхавшаяся и красная, пригладила волосы, соображая, куда метнуться. Справочная! Вот что мне нужно! Кажется, она где-то тут…

За окошком в стене сидела тётка предпенсионного возраста и отвечала на вопросы граждан – разные, глупые, сложные. На меня с моим «откуда отправляется поезд с призывниками» она посмотрела сперва сурово, а потом смягчилась, улыбнулась сочувственно и велела бежать на третью платформу. Там оказалось два поезда, набитых мальчишками в военной форме и захлопотанными офицерами. В погонах я никогда не разбиралась, даром что папа мент. Но помнила, что звание лучше завысить.

- Товарищ полковник, - я решила не мелочиться, обратившись к усатому дядьке у ближайшего вагона. – Помогите мне, пожалуйста, найти Николая Кондратьева! Я не успела попрощ…

- Во-первых, прапорщик, - перебил меня усач. – Во-вторых, до отправки семь минут, я не буду бегать за списками.

Вот оловянный-деревянный! У меня вся жизнь решается, а ему лень за списком сходить! И я заныла:

- Ну пожа-алуйста! Ну това-арищ прапорщик! Это вопрос жизни и смерти!

Он только отмахнулся, тем более, что с другой стороны его дёргали по важному поводу, и бросил:

- В военкомат обращайся, некогда мне.

- Девонька, ты пробегись вдоль вагонов, в окошко, может, увидишь, - тихо посоветовала мне проводница. Я кивком поблагодарила её и бросилась заглядывать в окна, высматривая лицо Коли. Но среди белобрысых, чернявых, рыжих голов, торчавших за мутными стёклами, своего любимого я не находила.

Слёзы брызнули из глаз от обиды. Как же так? Неужели так и не увидимся? А если он забудет меня, если найдёт там себе кого-нибудь? Я останусь с ребёнком на руках и без Коли! Не может судьба так со мной обойтись. Браслетик, сделай что-нибудь!

В голове стрельнула идея, и я закричала изо всех сил:

- Ко-о-оля! Кондратьев! Коля-я-я!

Призывники за окном переглянулись, задвигались, потом один из них опустил стекло, ответил:

- Нет тут такого!

Я двинулась по перрону, крича:

- Помогите найти Колю Кондратьева, мальчики, помогите!

По вагонам явно пошла информация, и через минуту до меня донеслось зычное знакомое:

- А-алька-а! Я здесь!

Кинулась на голос, рыдая от счастья, и увидела его – удивлённого, радостного – в окне последнего вагона. Створка стекла все никак не опускалась, и ребята дёргали её втроём, перекосили, чуть не сломали, но всё же сумели. Коля высунул руку, я схватила её – слишком высоко, слишком далеко! Но его тепло – живое, целительное – согрело и успокоило.

- Ты успела, - выдохнул Коля. Его глаза светились от счастья, и я тут же забыла все сомнения. Любит, любит!

- Коль, ты только не волнуйся, - выпалила магическую фразу, которая сразу усиливает волнение. – Ты должен обязательно вернуться! Иначе мы без тебя пропадём!

- Кто это мы? – он смеялся.

- Я и наш с тобой ребёнок!

Улыбка медленно сползла с его губ. Коля ошарашенно молчал, и я испугалась. Сейчас скажет: это не мой ребёнок, делай что хочешь…

- У нас будет ребёнок? – уточнил он недоверчиво. Я кивнула, не смея дышать. Пальцы судорожно сжали мою ладонь. Я услышала:

- Алька, ты, главное, дождись меня! Не делай аборт! Никого не слушай, мы поженимся, и всё будет хорошо! Веришь?

- Верю.

Он рад.

Он вернётся.

Он хочет ребёнка.

- А я… из дома ушла, - призналась, вытирая выступившие на глазах слёзы.

Коля напрягся на секунду, потом мотнул головой и решительно сказал:

- Алька, слушай меня: езжай в Лисий Нос, там моя бабка живёт. Баба Лида Кондратьева. Ленинская улица, дом двадцать! У неё поживёшь, пока я не вернусь! Поняла? Запомнишь?

- Запомню! – сердце билось, как сумасшедшее. – А она меня не прогонит?

- Бабка-то? Не-ет. Она суровая, но хорошая! Езжай сразу к ней, не бойся! Расскажешь всё, она поймёт, а я ей письмо напишу, как только смогу.

- Граждане провожающие, отойдите от вагонов!

- Алька, я люблю тебя! – крикнул Коля, которого оттеснили от окна. – Алька, слышишь? Люблю!

- Я тоже тебя люблю, Коля!

Услышал он или нет, не знаю. Двери вагонов со скрипом закрывались. Поезд шумно выдохнул, свистнул, дёрнулся. Я стояла и смотрела, как ползут вагоны, оставляя за собой рельсы и шпалы, и мне ужасно хотелось плакать. Гормоны, что ли? Или наконец-то стало страшно? Или просто сердце рвалось на кусочки, потому что Коля уезжал далеко, неизвестно куда на целых два года…

Но, когда я вышла из вокзала, настроение переменилось. Точно, гормоны шалят. Мне стало так странно, что хотелось истерически смеяться и петь песни. С улыбкой я шла по улице, подставляя лицо весеннему солнцу. Меня несла вперёд любовь. Она цвела в сердце большим пахучим цветком, наполняя всё моё существо пьянящим ароматом счастья.

А у самого дома наступил откат.

Что я делаю? Ухожу из семьи к какой-то бабке Коли, чтобы у неё растить ребёнка? А вдруг она сумасшедшая или алкоголичка? Да и легально она мне никто, ведь мы с Колей не расписаны… Лисий Нос это сколько километров от Питера? То есть, ещё пока от Ленинграда… Или город уже переименовали? Да, я же в девяносто втором, уже в Санкт-Петербурге. Автобус уже ходит в пригород или нужно трястись на электричке? Стоп, так я всё-таки еду к бабе Лиде Кондратьевой?

Остановилась у магазина, задумалась на несколько секунд. И решила: еду. Мама меня в покое не оставит и доведёт либо до аборта, либо до нервного срыва. А когда ребёнок уже родится, она обязательно полюбит внука. Или внучку. Так что вперёд, надо позвонить домой, чтобы Валя собрала мне вещи.

Только как? У меня нет денег, даже двушки нет для таксофона.

Стук в окно изнутри. Я присмотрелась – Таня. Машет рукой, зовёт. О, точно, попрошу позвонить из магазина. Вошла, подошла к прилавку. Покупателей как раз не было, и Таня спросила с любопытством:

- Ну что, догнала?

- Догнала и простилась, спасибо, Тань. Слушай, а можно от вас позвонить быстренько?

Продавщица огляделась и заговорщицки кивнула, открывая перегородку в зал. Я нырнула за прилавок, схватила телефонную трубку и задумалась. Какой у нас был номер тогда? Память моя, боль моя… Палец завис над диском, выбирая цифру, и номер вернулся сам собой. Двести двенадцать – сорок – тридцать восемь.

Гудок.

Ещё гудок.

И ещё один.

- Алло?

Валин голос! Я обрадовалась, спросила:

- Валя, родители дома?

- Их нет, - ответила домработница и спохватилась: - Аля, это ты? Ты откуда, из больницы звонишь?

- Нет, я оттуда сбежала! Валечка, собери мне мои вещи, только немного, и скрипку тоже, и вынеси всё в подворотню, пожалуйста!

- Зачем? – удивилась она.

- Надо, объясню. Валя, я тебя жду!

И повесила трубку. Надеюсь, она не позвонит маме или папе…

Ждала я Валю недолго. Всего минут пятнадцать прошло, и гулко застучали каблучки стареньких туфель домработницы. Она бежала ко мне с тревожным выражением лица, заквохтала по-бабьи:

- Как же так? Сбежала? А что мама скажет? Алечка, а зачем тебе вещи?

- Я, Валечка, ухожу, - сказала твёрдо, чтобы пресечь всякие жалостливые речи. – Рожать буду, а потом, когда Коля вернётся из армии, мы с ним поженимся. А мама с папой этого не допустят, поэтому и ухожу.

- А куда? Куда ты уходишь? Где жить-то будешь, дурочка ты моя?!

- Вот этого я тебе не скажу, потому что ты меня выдашь маме! Я тебе позвоню, ладно?

Я оставила Валю в полной растерянности. Добрая домработница будет страшно переживать за меня и за всю нашу семью – ведь мама всегда рыдает, а папа хватается за сердце. Кстати, папу бы обследовать в милицейском госпитале, там лучшие врачи… Я займусь этим попозже, когда всё разъяснится. Умер он в девяносто восьмом – не выдержал реформ и кризиса, когда деньги совсем обесценились и все накопления превратились в тыкву. Надо подсказать, чтобы покупали доллары…

На вокзале мне всё в том же окошке справочной сказали, что в Лисий Нос электричка отправляется с Финляндского вокзала. Я расстроилась, потому что это надо было тащиться через полгорода и Неву, а денег на метро у меня не было. Села передохнуть – в ногах правды нет, и так набегалась туда-сюда. Машинально открыла футляр скрипки – проверить, как она там, вдруг Валя тряхнула или ещё что. Погладила лакированную деку, ощутила привычное уже желание сыграть…

Откуда-то с другого конца вокзального холла слышалась музыка, играл живой квартет. Что-то весёлое, джазовое, зажигательное. Пальцы зачесались подобрать эту мелодию на скрипке. И тут в голову стукнуло: вот я дура! Я же могу сыграть и попробовать заработать деньги! Хотя бы на электричку уж точно наскребу, зайцем ехать дороже для моих нервов.

Положила раскрытый футляр на пол, как видела это в фильмах, встала и прижала подбородник к плечу, вдохновлённо взмахнула смычком. Заиграла мелодию, которую очень любила. Рахманинова. Она как раз подходила под моё мятежное настроение с ноткой меланхолии. Но люди шли мимо, поглядывая в мою сторону, и не задерживались. Я продолжала, стиснув зубы и вкладывая в игру всю свою душу.

Тщетно.

Классику не хотят. Ладно, тогда я попробую репертуар, который играла с Тасей в кабаках! Правда, не все песни уже написаны, нужно подбирать осторожно. А начну, пожалуй, с рока.

«Что такое осень?»

«Кукушка».

«Прогулки по воде».

«Полковнику никто не пишет».

С последней песней я немного промахнулась, потому что она датировалась концом девяностых, но люди слушали. В основном, молодёжь, но и постарше тоже останавливались, кивали в такт, кидали в футляр монетки и мелкие купюры. Я всё никак не могла остановиться, оживая в музыке, в поющей и плачущей скрипке.

А когда рок отыграл себя, я вдруг снова ужаснулась тому, что изменила. Последствия могли быть фатальными. Вдруг я умру в родах? Вдруг умрёт, не дай боже, ребёнок? Ведь я никогда не прощу себе, что попробовала! Горевать по тому, чего не было, совсем другое, чем по тому, что было и исчезло навсегда!

Смогу ли я, Алевтина Румянцева, пережить потерю? И Коля едет где-то в поезде, удаляясь от меня с каждой секундой всё сильнее, и неизвестно, куда его отправили. А вдруг в горячую точку? Вдруг и он…

Думать об этом всём стало совсем невыносимо, и из-под струн скрипки взметнулась ввысь, к старой крыше вокзала, да так, что голуби замерли в оцепенении, знакомая рвущая душу музыка, которой уже двести с лишним лет.

Аве Мария…

Мои пальцы уверенно зажимали струны, вибрировали на переходах, поднимали звук на ту высоту, которую я хотела передать. И новые ноты слышались в сто раз отработанной партии, и были это ноты моего сердца.

Очнувшись, я увидела перед собой собравшихся людей. Они были под впечатлением от музыки, одна женщина даже плакала, вытирая глаза распухшими костяшками артритных пальцев. Почему-то именно она смутила меня, и я опустила скрипку, собрала в карман кучку купюр, неловко уложила скрипку в футляр. Люди разошлись. Остался только один седой, как лунь, сухонький, с морщинистым лицом и выдающимся шнобелем старик.

Он негромко сказал:

- Отличная техника, неплохое звучание. Но импровизация никудышная.

Я немного обиделась. Не ставила себе задачу импровизировать, вот ни разу! И ответила ему с иронией:

- Моя преподавательница скрипки говорит, что импровизация недопустима в произведениях, которые с успехом исполняются сотни лет!

Старик усмехнулся и ответил, роясь в карманах потёртого плаща:

- У вас превосходный педагог. Но, поверьте мне, девочка, если вы не найдёте свой звук и свою манеру исполнения, то так и останетесь просто хорошей скрипачкой, которая пиликает бездумно в провинциальном оркестре.

Я молчала, ибо крыть было нечем. А дед пожевал губами и продолжил:

- Все эти люди спешили по очень важным делам. Вы заставили их остановиться, задуматься, взять паузу. Вы подарили им немного вечности. У вас есть талант цеплять за душу своей игрой. Не зарывайте его в землю.

Я кивнула, пытаясь осмыслить, примерить к себе его слова. А он добавил:

- Я готов заниматься с вами. Вы станете моей последней ученицей.

- Но… - нет, это очень лестно, однако есть проблема: - У меня нет денег!

- Ой вэй, девочка, что такое деньги по сравнению с тщеславием старого скрипача? Найти неогранённый алмаз на дороге и не попытаться создать из него великолепный бриллиант – это преступная халатность, понимаете ли.

Я хлопала глазами, пытаясь сообразить, кто стоит передо мной, а дед порылся в карманах плащика и нашёл маленькую записную книжку. Извлёк из другого кармана карандаш и нацарапал на листочке бумаги адрес, протянул мне:

- Не отказывайтесь, раньше ко мне стояла очередь из юных скрипачей.

- Спасибо за комплимент, - фыркнула я, чтобы скрыть неловкость, и взяла записку, сунула в футляр. – А если я приду, а вас не будет дома?

- Бог привёл вас на этот вокзал именно в то время, когда я провожал моего старого друга, бог оставит меня дома, когда вы придёте за знаниями.

Он философски пожал плечами и ушёл мелкими шаркающими шагами. Я долго смотрела ему вслед, кляня свою убитую гаджетами память. Уверена, что знаю этого человека, но никак не могу вспомнить, откуда.

Денег, заработанных скрипкой, хватило и на метро, и на билет. Я села на жёсткую деревянную скамейку вагона у окна, положив инструмент на колени, и всю дорогу смотрела на сменяющийся пейзаж. Город вырастет через тридцать лет, тут будут новые жилые комплексы, а вот здесь построят огромный торговый центр из множества павильонов… А тут над головой протянется скоростная магистраль – ЗСД. А чуть дальше по дороге взметнётся ввысь, протыкая макушкой низкие облака, кукурузина Лахта-центра.

Но до этого ещё далеко.

Сначала будут реформы, бандитизм, нищета, блеск предпринимательства, улицы разбитых фонарей… Будущее представлялось мне таким туманным, хоть я и знала почти всё, что случится в стране. Моё личное будущее я увидеть не могла. Мне было страшно, но уже и немного азартно. До сих пор я всегда текла по течению, если не влекомая компаниями, то родителями. И вдруг – самостоятельный решительный шаг, да ещё такой важный!

В этот момент я ужасно гордилась собой.

А потом я вышла на станции Лисьего Носа и растерялась. Ну найду я улицу Ленинскую, найду бабу Лиду, а что я ей скажу? Здрасьте, я девушка вашего внука Коли, я беременна и ушла из дома?

А ну, Алевтина, выше нос! Коля сказал, что бабка хорошая, значит, всё будет в порядке. Я двинулась от станции по разбитой дороге к ближайшей улице. Сейчас найду бабку, а там посмотрим. Проблемы надо решать по мере их поступления.

Улица Ленинская пряталась в цветущих кустах. Они росли по всей длине заборов, окружавших частные дома, и отличались только цветом лепестков – где белые, а где розовые. Я медленно шла от калитки к калитке и высматривала номера на почтовых ящиках. Дом номер двадцать утопал в отцветшей сирени. Во дворе бегало несколько шустрых коричневых кур, а толстый чёрный петух с роскошным хвостом и свешенным набок гребнем, как будто в модном красном берете, глянул на меня недобрым глазом и неожиданно закукарекал, хлопая крыльями. Я отшатнулась от калитки, больше от неожиданности, чем от страха, но из будки выползла мелкая серая шавка с лохматыми ушами, загремела цепью, залаяла звонко и вредно, завиляла пушистым хвостом.

Кто ж такую мелочь на цепь сажает?

На лай скрипнула дверь, и на крыльце дома показалась старуха. Одетая в застиранный ситцевый халат с кофтой поверх, в толстые тёплые рейтузы, с чунями на ногах и с платком вокруг головы, она щурилась, пытаясь разглядеть меня, потом спросила:

- Кого ищешь?

- Бабу Лиду Кондратьеву, - набравшись смелости, ответила я.

- Так я это. А ты кто будешь?

- Я Алевтина, Аля.

- Из собеса, что ли? Не поняла я.

- Можно, я войду и объясню?

Бабка пожала плечами и кивнула:

- Ну, заходи.

И ушла обратно в дом. Я открыла калитку, дугой обогнула рвущуюся с цепи собачонку и под её нескончаемый лай поднялась на крыльцо. Дом встретил меня знакомым запахом – старым, чуть сыроватым, чуть тёплым, сладким и терпким одновременно. Так пахло в квартире бабы Мары, так пахло у всех стариков. Я никогда не поняла, почему, но у всех, этот запах был у всех пенсионеров.

Поставив чемодан у порога, огляделась. Печь… Газовая плитка с баллоном. Стол, тумба, табуретка, скамейка с ведром. Вместо водопровода – зелёный чугунный рукомойник с длинным соском над квадратной раковиной. Чисто. Бедно. Ничего лишнего.

Бабка уселась за стол, сложила на клеёнке жилистые руки и спросила:

- Ну?

Я вздохнула и ответила:

- Коля меня к вам послал.

- Это какой Коля? Внук мой, что ли?

- Да.

- Денег привезла? В толк не возьму, зачем приехала-то?

- Он сказал, что я могу у вас пожить, пока он из армии не вернётся.

- Ишь! – воскликнула бабка. – Это чего это?

Я ещё раз вздохнула, понимая, что выгляжу полной идиоткой, сказала тихо:

- Я беременна. Это Колин ребёнок. А родители не хотят, чтобы я рожала.

Бабка подняла брови, молча глядя на меня. С минуту так смотрела, а я боялась думать о чём-нибудь. Потом неожиданно прилетел вопрос:

- А это что за филармония? Пиликать будешь?

- Не пиликать, а заниматься, - от неожиданности я строго глянула на бабку. – Я стану знаменитой скрипачкой.

Она отмахнулась, велела:

- Вон туда поставь, к печке. Поздно чтоб не пиликала, я в восемь спать ложусь, - потом встала и пошла к печке: - Садись, обедать будем. Расскажешь, чего и как с Колькой-то у вас.

Засыпала я в этот вечер рано. Меня уложили на кровать за печкой, даже дополнительное одеяло выделили, потому что по бабкиным словам ночью будет холодно. Мы с бабой Лидой поговорили по душам за обедом, и больше она ни о чём меня не спросила. Поверила. Она даже мои шесть часов скрипки вытерпела. Сказала только: «Можешь на свадьбах играть, красиво».

А я поверила, что всё будет хорошо. Дождусь Колю из армии, нашему ребёнку уже годик исполнится, а там поженимся, квартиру снимем. Школу я уже закончу, поступлю в консерваторию. Буду ездить к старому скрипачу заниматься… И мы с Колей навсегда останемся вместе.

Наверное.

Вот проснусь и узнаю.