Глава 13

Время текло неспешно, словно мутная река в знойный полдень: дни растворялись в ночи, ночи — в рассветах. Жизнь шла своим чередом, но в её размеренном течении зрела перемена — медленная, неумолимая, как прорастание семени сквозь каменную крошку.

Обучение мензина Одаша продолжалось.

Каждую ночь Анна и Одаш погружались в мир наук — в лабиринты цифр, в хитросплетения слов, в законы, что правили миром. А днём Чоксо и Ардэн брали его в оборот: мечи свистели в воздухе, пот заливал глаза, мышцы горели от напряжения. Мужчины выстроили систему тренировок с холодной расчётливостью мастеров — ни один не стремился перетянуть внимание на себя, напротив, их методы дополняли друг друга, как два клинка в умелых руках.

И — удивительное дело — это работало.

Одаш двигался вперёд. Медленно, но верно. Шаг за шагом. Уже не спотыкался на каждом упражнении, уже не вызывал у Чоксо едких замечаний. Вакхалиец перестал называть его «кхаарад» — «криворукий». Это было маленькой, но значимой победой.

Лучше всего Одашу давалась верховая езда. Здесь даже Чоксо не мог придраться — ни к посадке, ни к управлению, ни к тому, как легко и естественно он сливался с конём в единое целое. Оказалось, в своём заточении Одаш находил утешение в общении с лошадьми. Он часто выезжал — правда, под строгим присмотром, и далеко ему не позволяли удаляться. Но те краткие мгновения свободы оставили след: в его движениях жила память о ветре в гриве, о ритме копыт, о чувстве полёта.

Хуже всего обстояло с математикой.

Однажды спор с Анной по поводу очередного уравнения перерос в ссору. Два дня они не виделись — ни занятий, ни тренировок. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовая туча. Но Одаш понимал: всё это — для него. Для его будущего. И потому пришёл мириться сам — без слов, просто встал у её дверей, глядя прямо, без тени обиды.

В гареме об их ночных встречах знали все.

Наложницы перешёптывались, прикрывая улыбки ладонями. Шутили о «выносливости и непомерном аппетите» мензина, перевирали, приукрашивали, смеялись.

А вот махирад Садише всё явственнее выдавала своё недовольство. Четыре месяца минуло с пинайта, а долгожданной вести о беременности так и не поступило. Терпение её истощалось, и однажды она велела призвать к себе Нину — для беседы, которую надлежало хранить в тайне.

— Есть ли у Анны проблемы с женским здоровьем? — спросила Садише прямо, без предисловий.

Нина, благодаря многолетнему опыту, сумела удержать на лице безмятежную маску. В миг она поняла, куда клонит мать Повелителя. Нельзя было допустить, чтобы та узнала: за всё это время Одаш и Анна не продвинулись в своих отношениях дальше робкого поцелуя.

— Я понимаю, о чём вы волнуетесь, госпожа, — покорно склонила голову Нина. — Но уверяю: с этим у девушки нет никаких проблем.

— Тогда почему за всё это время она всё ещё не понесла? — брови Садише сошлись в суровой складке.

Мысли вихрем проносились в голове Нины. И вдруг одна из них вспыхнула ярче прочих — хитрая, дерзкая, обещающая выгоду.

— Видите ли, госпожа, у нас уже были подозрения о радостном событии, — начала она осторожно. — Но срок был ещё слишком мал. После истории с наложницей Киарной я решила подождать немного дольше — чтобы убедиться наверняка. Это была моя ошибка. К несчастью, как раз в тот момент избранная мензина Одаша попала под горячую руку старшей наложницы. Пережитые волнения… у Анны пошла кровь.

Выдуманная на ходу история звучала на удивление правдоподобно. Не так давно одна из наложниц, проведя с Повелителем единственную ночь, возвестила о беременности, а всего через неделю стало ясно, что это была ошибка.

Садише слушала, и лицо её становилось всё мрачнее.

— Эта альгерская девка совсем не знает своего места, — прошипела она сквозь зубы. — А ты могла бы и раньше обо всём рассказать. Тогда я наказала бы её куда сильнее. Не понимаю, чем она так смогла околдовать Повелителя?

Она помолчала, сверля Нину тяжёлым взглядом, затем добавила:

— Хорошо. Я услышала тебя. Рада, что у Анны всё в порядке в этом плане. Раз получилось один раз — выйдет и другой. Передай лекарю, чтобы с этого дня начал подавать ей настойку.

— Конечно, госпожа, — снова склонила голову Нина.

В глубине души она знала: даже если не открыто, Садише непременно отыщет способ отомстить Бильшияр.

С того дня каждый вечер Анне приносили особый настой. Лекарь пояснил — для укрепления здоровья, чтобы избранная смогла зачать и выносить ребёнка. В его словах не было угрозы, лишь холодная, расчётливая забота о продолжении рода.

Нельзя было забывать и о Бильшияр.

Она выдержала наказание стойко — три дня в тёмной, сырой темнице, на хлебе и воде. Даже скандал Повелителя с махирад не спас её: весть о наказании возлюбленной взбесила Джихиньяра, но Садише стояла твёрдо. Ни угрозы, ни гнев сына не заставили её изменить решение.

Когда срок истёк, Бильшияр вернулась — с высоко поднятой головой, с взглядом, в котором не читалось ни тени унижения. Она шла так, будто не провела те дни в мраке и холоде, будто всё это было не более чем досадным недоразумением.

Тамиша следовала за матерью, как тень. Её глаза блестели — то ли от гнева, то ли от предвкушения.

А Анна готовилась.

Она знала: Бильшияр не оставит всё как есть. Не забудет позора. Не простит той, из‑за которой всё произошло.

И потому каждый вечер, закрывая за собой дверь покоев Одаша, Анна мысленно повторяла: «Время идёт. Но и мы идём вместе с ним».

Предоставленная Ниной информация оказалась поистине бесценной. Словно карта неведомых земель, она открыла Анне пути, по которым можно было двигаться дальше. С её помощью избранная начала осторожно, но уверенно выбирать айширов — тех, кого можно было привлечь на свою сторону.

Её главная цель оставалась неизменной: заручиться поддержкой светлейших айширов, чтобы они признали Одаша истинным наследником престола. И среди всех возможных союзников особое место занимал айшир Дэррах Анаташ.

Первый советник Повелителя. Человек, для которого долг перед народом Аркахаллы был не пустым звуком. Он жил по принципам, высеченным в камне древних традиций, и ни разу не отступил от них. Его слово имело вес, его мнение уважали. И Анна понимала: если Анаташ встанет на их сторону, это станет серьёзным шагом к успеху.

Времени оставалось всё меньше. Часы текли, словно песок сквозь пальцы, и Анна решила — пора действовать.

***

До праздника Вознесения оставались считаные дни. В воздухе уже витало напряжение, будто перед грозой. Молодые воины, мечтавшие принять участие в Турнире, всё чаще появлялись на тренировочных площадках, оттачивая удары, проверяя силу и ловкость.

В один из таких дней на трибунах собрались знатные гости: сам Повелитель в сопровождении старшей наложницы и несколько членов Совета. Их взгляды скользили по сражающимся внизу, оценивая, прикидывая шансы.

На дальних трибунах, в отдалении от царственной свиты, сидел айшир Анаташ. Его осанка была прямой, взгляд — спокойным, но в нём читалась скрытая тревога. Немного ниже, на простой деревянной скамейке, расположилась его внучка — маленькая Астория. В руках у девочки была книга, и она так погрузилась в чтение, что, казалось, не замечала ни шума, ни суеты вокруг.

Ей было всего десять лет. Она — единственная ближайшая родственница айшира Анаташа.

История его семьи была горькой, как старая рана. Жена Анаташа умерла при родах. Потеряв её, он нарушил все обычаи: не привёл в дом другую женщину, а сам взялся за воспитание новорождённой дочери. Девочка выросла, вышла замуж за богатого и родовитого торговца, подарила ему дочь — ту самую Асторию.

Но судьба оказалась жестокой. Торговец, привыкший лично контролировать свои дела, часто отправлялся в дальние странствия. Жена неизменно сопровождала его. В один из таких рейсов их корабль попал в бурю и пошёл ко дну. Никто не выжил.

Астория осталась с дедушкой — в тот раз она не смогла отправиться в путешествие из‑за простуды. Теперь она была сиротой.

Анаташ назначил своим наследником племянника — сына покойной сестры. Именно этот юноша сейчас был среди тренирующихся внизу, один из тех, кто готовился к Турниру.

— Ваш племянник довольно искусный воин. Наверное, в этом он похож на дядю, — раздался за спиной советника мягкий женский голос.

Анаташ усмехнулся, не оборачиваясь.

— Отнюдь. Я совершенно никудышен в этом деле. Мой удел — книги. А вот этим, как ни странно, увлекается моя внучка.

Взгляд айшира неспешно скользнул к черноволосой девочке, поглощённой чтением. Астория держала книгу так бережно, словно это было хрупкое сокровище, а глаза её бегали по строкам с жадным любопытством. Анна невольно залюбовалась ею: в этих тонких чертах, в живой искре взгляда уже угадывалась будущая красота — та, что не криклива, но цепляет сердце тихим сиянием. «Когда вырастет, станет настоящей красавицей, — подумала Анна. — И дедушка найдёт ей достойного мужа. Кому‑то очень повезёт».

— Девушка должна иметь не только красоту, — тихо произнесла она вслух.

Айшир Анаташ медленно обернулся. В его глазах вспыхнул живой интерес, смешанный с лёгким удивлением.

— Удивительно слышать такие слова от красивой девушки, — мягко, без тени насмешки, заметил он.

— Красота временна, — ответила Анна, не отрывая взгляда от арены, где воины сходились в тренировочных схватках. — Придёт момент, когда она увянет. А ум останется навечно. Ваша внучка правильно делает, что увлекается науками.

Старик задумчиво кивнул, будто взвешивая её слова на невидимых весах.

— Интересные мысли. А вы…

— О, прошу прощения, — Анна плавно поднялась, склонив голову в лёгком поклоне. — Моё имя Анна. Я — избранная мензина Одаша.

— А, как же, как же. Помню тот невероятный танец, — в глазах айшира заиграли смешинки. — Говорят, мензин просто околдован своей избранной.

— Каждый верит в то, во что хочет верить, — равнодушно пожала плечами Анна.

Айшир вновь обратил взор к арене. Один из воинов только что одержал победу — толпа взорвалась ликующими возгласами. В этот момент на краю трибун появился Одаш. Он замер, наблюдая за схватками с сосредоточенным вниманием. Анна знала: по наставлению Ардэна он запоминал приёмы, чтобы ночью повторить их, отработать до мельчайших деталей.

Пара сражавшихся сменилась. В круг вступил Магнеш. Его противником оказался крепкий мужчина, лет на пять старше мензина. Бой начался — и почти сразу стало ясно: несмотря на явное физическое превосходство, соперник не сможет устоять перед ловкостью и напором Магнеша.

Анна перевела взгляд на Повелителя и Бильшияр. Оба сияли гордостью, следя за сыном. Но вдруг выражение лица старшей наложницы изменилось. Взгляд её стал хищным, острым, как клинок. Прищурившись, она внимательно смотрела куда‑то в сторону, а на губах расцвела ядовитая усмешка. Наклонившись к Джихиньяру, она быстро зашептала ему на ухо. Повелитель выслушал, кивнул и тут же подозвал слугу, отдав короткий приказ.

Толпа внизу взорвалась криками — Анна невольно обернулась. Магнеш только что провёл коварный приём, и его соперник рухнул лицом в пыль.

А слуга, которого подозвал Повелитель, уже растворился в толпе.

— Мензин Магнеш — сильный воин, — не удержалась Анна, следя за тем, как Магнеш с лёгкостью отражает очередной удар.

— Да, весьма талантливый молодой человек, — согласился айшир Анаташ, не отрывая взгляда от арены.

— Но как бы он ни был хорош, наследником Повелителя всё ещё остаётся мензин Одаш, — плавно перевела разговор Анна, голос её звучал ровно, но в нём сквозила стальная нотка.

Советник сидел к ней спиной, и она не могла видеть, как на его губах промелькнула едва уловимая усмешка.

На арене Магнеш вновь одержал верх — соперник рухнул на песок, а толпа взорвалась овациями. Крики эхом разносились над площадкой, будоража воздух.

— Осторожно, моя дорогая, — наконец произнёс Анаташ, спустя несколько мгновений. — Кто‑то может с вами не согласиться.

— Но не вы, — мягко улыбнулась Анна.

Айшир рассмеялся — негромко, но искренне.

— Ну же, милая, продолжайте. Вы ведь не просто так затеяли этот разговор. Чего вы хотите?

— Ничего особенного. Всего лишь, чтобы вы оставались верны своим принципам, — ответила она, глядя прямо перед собой.

Анаташ медленно обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, словно пытался прочесть что‑то скрытое между строк. В глазах его мелькнуло новое выражение — не просто интерес, а осознание: перед ним не просто избранная, а человек с чётким замыслом.

Крики на арене повторились. Даже Астория оторвалась от книги, с любопытством глядя вниз.

— Вы правы, — произнёс Анаташ, вновь поворачиваясь к арене. — Я — человек, верный традициям. И следуя им, я буду до последнего поддерживать истинного наследника. Но это должен быть достойный человек — сильный, мудрый, преданный своему народу. И дело совсем не в рождении.

Анна кивнула. В её глазах вспыхнул огонёк — не триумфа, но тихой уверенности.

— На моей родине есть поговорка: самые крепкие цветы — те, что распускаются последними.

В этот момент Магнеш вскинул руки в знак победы. Толпа ликовала, а Анна наконец заметила, куда именно направился слуга, посланный Повелителем.

Тот склонился перед Одашем, что‑то тихо говоря и указывая в сторону Магнеша и тренирующихся воинов. Повелитель, Бильшияр и остальные гости внимательно следили за ними. Слуга закончил речь и замер в ожидании.

Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она поняла.

Бильшияр подговорила Повелителя. Одаша должны были вызвать на бой против Магнеша — зная, что старший сын Повелителя пока не владеет мечом так, как его младший брат. Вернее, не владел. Но об этом никто не должен был узнать до Турнира.

Теперь перед Одашем стоял выбор:

Либо уйти — и вновь пережить позор, стать мишенью для насмешек.

Либо выйти против Магнеша — но тогда весь их тайный план с Анной рухнет, как хрупкий замок из песка.

И Анна знала: в этот миг Одаш должен решить — кто он есть на самом деле.

Будто ища опоры в этом вихре насмешек и разочарованных взглядов, взор Одаша метнулся к трибунам — и замер на Анне.

Она стояла неподвижно, лишь едва заметно качнула головой. В её улыбке не было ни упрёка, ни осуждения — только тихая, почти невыразимая печаль. И в этом безмолвном жесте читалось всё: я знаю, как тебе тяжело. Я рядом.

Одаш закрыл глаза — на миг, всего на миг. А потом опустил голову, развернулся и пошёл прочь с арены.

За его спиной раздавались насмешливые выкрики, свист, едкие комментарии. Кто‑то хохотал, кто‑то перешёптывался, кто‑то демонстративно хлопал в ладоши — будто провожал не наследника престола, а шута.

Только Анна заметила, как он сжал кулаки — так крепко, что пальцы побелели. Как дрогнули его плечи, прежде чем он окончательно скрылся за колоннами.

Айшир Анаташ снова повернулся к ней.

— Я уже весьма стар, чтобы верить в чудеса, — произнёс он, и в голосе его не было ни горечи, ни сарказма — лишь усталая мудрость человека, видевшего слишком многое.

— Верить в чудеса и не нужно, — мягко улыбнулась Анна. — Ведь дело не в них.

Она поклонилась — легко, почти невесомо — и поспешила уйти. Ей нужно было найти Одаша. Нужно было сказать ему хоть что‑то — не слова утешения, нет, а просто дать понять: ты не один.

Она ушла, не зная, что в этот миг на неё смотрели сразу несколько пар глаз.

Айшир Анаташ задумчиво поглаживал длинную бороду. Он сказал правду — он давно не верил в чудеса. Но почему‑то сейчас, глядя вслед Анне, он почувствовал: что‑то меняется. Что‑то неуловимое, но важное. Может, именно с ней и начнутся эти чудеса?

Магнеш стоял, сжимая рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. В груди кипела ярость. Он победил. Он! А она — она пошла за тем, кто сбежал, даже не попытавшись вступить в бой. В его взгляде читалась обида, почти детская: почему не меня?

А ещё один взгляд — тихий, затаённый — следил за ней издалека. Мужчина, давно привыкший видеть эти синие глаза в своих снах, боялся признать: они уже не просто в его снах. Они прочно поселились в его сердце — и, кажется, навсегда.

***

— Девушки…

Тихий голос махирад Садише прорезал гул гарема — и мгновенно воцарилась тишина. Словно кто‑то невидимый провёл рукой по поверхности шумного моря, сглаживая волны разговоров.

— Через две недели пройдёт праздник Вознесения. По традиции в этот день мужчины соревнуются в силе и ловкости, а женщины показывают свои таланты. Семма Соен и Нина разделили вас на группы, которые должны будут приготовить номер к этому дню.

Сказав это, она плавно развернулась и вышла. Её уход был подобен завершению акта — сразу после него на сцену выступили семма Соен и Нина.

Пока семма зачитывала списки, Анна не могла оторвать взгляда от Нины. Та выглядела непривычно серьёзной, даже хмурой. В её глазах читалась скрытая тревога, будто она знала что‑то, чего не следовало знать остальным.

Девушки сбивались в группки, согласно объявленным спискам, оживлённо переговаривались, строили планы. А имя Анны всё не звучало.

Постепенно зал пустел. Остались лишь она, старшие наложницы (давно оставившие подобные развлечения) и… Тамиша.

— Почему не прозвучало имя наложницы моего брата? — капризно протянула дочь Повелителя, и в её голосе звенела плохо скрытая насмешка.

Анна молчала. Она знала неписаные правила: дочери правящего рода выступали поодиночке — подчёркивая свой высокий статус. Наложницы же всегда выступали группами, демонстрируя равенство между собой.

— Неужели никто не захотел иметь с ней дело? — не унималась Тамиша, и в её глазах вспыхнули злые огоньки.

— По приказу самого Повелителя избранная Анна будет танцевать на праздник Вознесения. Одна, — наконец произнесла Нина, и голос её прозвучал твёрдо, как сталь.

— Но ведь это против правил! Так нельзя! — Тамиша вскочила, лицо её покрылось красными пятнами гнева.

— Госпожа, вы хотите пойти против слова Повелителя? — спокойно, почти равнодушно спросила Нина.

Тамиша захлебнулась от ярости. Резко подхватив подол своего роскошного платья, она почти выбежала из зала. За ней, едва успев поклониться, последовала семма Соен.

В зале остались лишь Анна, Нина и несколько наложниц, которые тут же принялись перешёптываться, бросая косые взгляды в сторону избранной.

— Она ведь права? Это не по правилам? — первой заговорила Анна, голос её звучал ровно, но в глубине глаз таилась тревога.

Нина лишь махнула рукой — не здесь. Девушки молча направились в покои наложницы.

Оказавшись в уединении, Нина наконец заговорила:

— Написанных правил, запрещающих кому‑то выступать одной на день Вознесения, нет. Просто все давно привыкли, что этот праздник принадлежит дочерям Повелителей. Я уверена — это дело рук Бильшияр.

— Но что ей может дать мой танец? — искренне не понимала Анна.

— Ты разве ещё не поняла? — Нина посмотрела на неё с лёгкой грустью. — Это может настроить многих здесь против тебя. Выходит, ты осмелилась приравнять себя к правящему роду. А ведь ты всего лишь рабыня.

Анна недовольно поджала губы, сдерживая вскипающее раздражение. Вот только озлобленных девиц ей сейчас и не хватало. В глубине души она понимала: никому из них нет дела до того, что идея выступить в одиночку принадлежала не ей. Но осудить, нашептать, устроить мелкую пакость — о, это многие сочтут за честь.

Значит, Бильшияр решила настроить против неё весь гарем.

А отказаться Анна не могла. Не имела права. Ведь это — личное пожелание самого Повелителя.

«Ну что же, если Бильшияр так жаждет моего танца — она его получит. Мы с Одашем должны стать лучшими в этот день. А значит, это должен быть не просто танец…»

Весь оставшийся день Анна двигалась словно в густом тумане. Мысли её кружились вокруг одного — злополучного выступления. Что придумать? Как поразить всех до глубины души, заставить Бильшияр пожалеть о своём коварном замысле? Она погрузилась в раздумья так глубоко, что не заметила, как налетела на кого‑то.

— Анна? — раздался над головой удивлённый голос.

Она вздрогнула, подняла взгляд — перед ней стоял Магнеш.

— Мензин Магнеш, прошу прощения, — склонила голову Анна, стараясь скрыть смущение.

— Ты куда‑то направлялась? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тени насмешки.

— Просто прогуливалась, — честно призналась она.

— Могу я составить тебе компанию?

— Если вы посчитаете меня достойной, — ответила она с лёгкой иронией.

Магнеш лишь покачал головой, будто её слова были лишними.

Они медленно пошли по извилистой тропинке, уходя всё глубже в сад. Время текло незаметно, и сами того не осознавая, они оказались у той самой беседки у реки. Анна мысленно усмехнулась: это место давно и прочно ассоциировалось у неё исключительно с младшим мензином.

Постепенно её мысли снова вернулись к наболевшей проблеме. Она вновь погрузилась в размышления — как создать нечто невероятное, что заставит всех замолчать, а Бильшияр — сожать кулаки от бессильной злости.

— …Анна? Анна?

Она вздрогнула, очнувшись.

— А? Простите, я задумалась, — щёки её вспыхнули румянцем, и она невольно опустила взгляд.

Магнеш не мог не заметить: смущение лишь придавало Анне ещё больше очарования. В этот миг она казалась неземной — словно хрупкий цветок, тронутый утренней росой.

— Что же не даёт покоя такой прекрасной девушке? — мягко спросил он.

— Вы очень щедры на комплименты, — буркнула Анна, опустив взгляд.

— Я лишь говорю правду.

Неожиданно Магнеш остановился и взял её за руку. Тепло его пальцев обожгло кожу, заставив Анну вздрогнуть. Она вскинула глаза — в них читалось изумление. Позади напряглись Ферухе и Чоксо, мгновенно уловив незримую грань, которую пересек мензин.

— Анна, скажи… ты счастлива? — вопрос прозвучал внезапно, будто вырвался из самой глубины его души.

И тогда случилось то, что Анна позже могла описать лишь одним словом: накипело.

Из её груди вырвался горький, почти истерический смех. Магнеш отшатнулся — он явно не ожидал такой реакции. А для Анны этот вопрос вдруг показался чудовищно неуместным, насмешкой судьбы над её теперешним положением.

— Прошу прощения. Я не знаю, что вам ответить, господин, — наконец произнесла она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Что ж, я думаю, мне пора. Спасибо за приятную компанию.

Она развернулась и поспешила прочь, но не прошла и нескольких шагов.

Сильные мужские руки внезапно сомкнулись на её талии, прижав к твёрдой груди. Рядом раздался испуганный вскрик Ферухе. Но причина её ужаса была не в самом объятии — а в том, что кинжал Чоксо уже прижался к горлу младшего сына Повелителя.

— Чоксо! Нет, убери руки! — Ферухе повисла на вакхалийце, её лицо было белее мела.

Магнеш, будто не замечая смертельной опасности, тихо произнёс:

— Анна, я не знаю, какая у тебя была жизнь до этого. Не в моих силах изменить прошлое, но я могу сотворить лучшее будущее. На празднике Вознесения я брошу вызов Одашу. Я выиграю и заберу тебя. В тот же день отец назовёт моё имя как своего истинного наследника. Всё, чего я прошу, — верь в меня.

— Отпусти, — холодно процедил Чоксо, не отводя кинжала.

Ферухе стояла, дрожа, не в силах представить, какое наказание ждёт их всех, если кто‑то узнает, что вакхалиец осмелился приставить нож к горлу сына Повелителя.

Анна ощутила лёгкий поцелуй в макушку — и в тот же миг её отпустили.

Чоксо убрал кинжал, затем притянул Анну к себе и по‑отечески обнял за плечи. Во вторую руку мужчины всё ещё цеплялась бледная Ферухе.

Магнеш ушёл, не оглядываясь. Они молча смотрели ему вслед, пока фигура мензина не растворилась в вечернем сумраке.

— Парень может помешать, — произнёс Чоксо на иррильском, чтобы поняла только Анна.

— Я знаю, — ответила она на том же языке.

— Белый женщин выбрать его?

— Нет, — коротко отрезала Анна.

Ферухе наконец выдохнула — а затем всхлипнула. Анна и Чоксо удивлённо повернулись к ней.

— Что? Я чуть не померла из‑за вас, — дрожащим голосом выдавила она.

Чоксо лишь покачал головой. Так же, как Анну, он обнял её за плечи, а избранная взяла девушку за руки — тёплые, живые, настоящие.

***

Поздним вечером, когда тени в покоях стали гуще, а свет масляных ламп дрожал, словно живое существо, Анна вновь и вновь прокручивала в голове слова Магнеша.

«Я выиграю и заберу тебя…»

Эти слова эхом отдавались в сознании, но не вызывали в ней ни трепета, ни смущения — лишь холодную ясность.

За два с половиной месяца её небольшая команда совершила невозможное. Одаш — вот кто был сердцем этого чуда. Он впитывал знания, как сухая земля впитывает дождь, тренировался до изнеможения, учился тому, что должно было быть в нём с рождения: властвовать, повелевать, вести за собой. Но в отличие от прочих наследников, он не просто учился — он понимал.

Анна помнила его вопросы — те, что звучали не из любопытства, а из искренней тревоги:

— Как изменить жизнь простых людей? Что можно сделать, чтобы облегчить их ношу?

Он знал тяготы народа не по рассказам придворных. Он жил среди них — пусть не как равный, но достаточно близко, чтобы видеть правду за пышными церемониями. И в этом была его сила. В этом — залог того, что он станет хорошим правителем.

А Магнеш…

Да, он добр к ней. Да, в его глазах горит искренний огонь. Но ни разу — ни единого раза — она не слышала, чтобы он задумался о тех, кто живёт за стенами дворца. Его желание победить в Турнире рождено не стремлением к справедливости, а эгоизмом. Он хочет забрать её, как трофей, как вещь.

И потому Анна твёрдо решила: они с Одашем должны победить.

***

Она наблюдала за тренировкой — за тем, как Ардэн и Одаш сходятся в поединке. Лезвия мечей сверкали, движения были точными, расчётливыми. В этих схватках Анна видела не только силу — она видела ритм. И вдруг — словно вспышка — в голове сложился образ.

— Чоксо, — позвала она, и голос её прозвучал тише, чем обычно.

Вакхалиец мгновенно оказался рядом — молчаливый, настороженный, готовый к любому приказу.

— Ты помнишь ту мелодию… — начала Анна, подбирая слова. — Ту, что играла русоволосая девочка в бараках Тиэл Вижна?

Чоксо нахмурился. Воспоминания о тех днях были размыты — раны, слабость, туман в голове. Но одно он помнил отчётливо: тихий, чистый звук деревянной дудочки, пробивающийся сквозь шум и боль.

Анна ждала, всматриваясь в его лицо. Наконец он кивнул.

— Мне нужно найти человека, который смог бы сыграть ту же мелодию, — продолжила она, бросив взгляд на тренирующихся мужчин, а затем снова повернувшись к Чоксо.

— Зачем искать? Чоксо может, — неожиданно ответил он.

Анна не сдержала удивлённого вздоха.

— Ты умеешь играть на дудочке? — спросила она, и, дождавшись ещё одного кивка, добавила: — Тогда мне нужно, чтобы ты помог ещё в одном деле.

***

После тренировки Одаша Анна вместе с Ниной неспешно возвращались в покои. Вечерний воздух был напоён тишиной, лишь далёкие отголоски дворцовой суеты доносились откуда‑то издалека.

Проходя мимо огромного арочного окна, Анна вдруг замерла. Её взгляд утонул в бездонной синеве ночного неба, прикованный к яркой луне — той самой, что каждую ночь безмолвно взирала на мир с холодной высоты.

— Ты чего? — обернулась к ней Нина, в голосе — лёгкая тревога.

Анна не сразу ответила. Луна словно тянула её за невидимую нить, пробуждая то, что давно пряталось в глубине души.

— Ты сможешь выпросить у махирад разрешение на посещение главного храма завтра? — спросила она, не отрывая взгляда от серебристого диска.

Нина нахмурилась.

— Мы ведь совсем недавно были там. Вряд ли она так просто даст добро. Зачем тебе туда ехать?

Анна глубоко вздохнула, и в этом вздохе прозвучала такая тихая, затаённая боль, что у Нины сжалось сердце.

— Завтра мой день рождения, — глухо произнесла Анна.

— Правда? Почему ты раньше не сказала… — Нина осеклась на полуслове.

В памяти вспыхнул рассказ Анны — тот самый, который она поведала однажды тихим вечером, когда звёзды казались ближе, а слова легче срывались с губ. И теперь, в холодном свете луны, Анна выглядела ещё более хрупкой, ещё более одинокой. Её силуэт, очерченный серебряным сиянием, напоминал хрупкую статуэтку, готовую рассыпаться от малейшего дуновения ветра.

— Я не могу обещать, но сделаю всё, что в моих силах. Будь готова, — тихо сказала Нина.

На следующий день Абби прибежал за Анной с известием: махирад дала разрешение.

Избранная мензина Одаша села в просторный паланкин, где уже ждала Нина.

— Как тебе удалось? — не сдержала любопытства Анна.

— Для праздника нужно забрать кое‑что у главного жреца. Я попросила, чтобы отпустили нас с тобой. Якобы избранная мензина желает вознести молитву за скорое зачатие наследника, — небрежно пожала плечами Нина, но в глазах её читалась иная, несказанная правда.

В главном храме Анна опустилась на колени перед величественной статуей Рохана. Нина заранее позаботилась о том, чтобы в этот час зал был пуст — никто не должен был мешать избранной в её молитве.

Но Анна не просила о ребёнке.

Её слова, тихие, как шелест листьев, были обращены к тем, кого больше нет:

— Мои милые, родные… Я так скучаю по вам…

Ровно год назад её мир рухнул в одно мгновение. Время текло неумолимо, унося с собой воспоминания, но не боль. Ей уже шестнадцать, а её брату навсегда останется семь.

Луна, что светила ей вчера в окно, теперь отражалась в слезах, тихо катившихся по щекам. И в этой тишине, среди древних стен, её горе звучало громче любых молитв.

***

Следующие дни превратились в бесконечную череду репетиций. Анна двигалась, словно в тумане, оттачивая каждое движение, каждый жест. Время сжималось, как пружина — до праздника оставался всего один день, а у неё всё ещё ничего не получалось.

Она знала: другие девушки преуспели. Тамиша, например, подготовила изящный танец с веерами — Нина даже отметила, что у дочери Повелителя выходит довольно хорошо. Но Анна… Её танец не складывался. Движения были резкими, мысли — рассеянными. Она пыталась поймать тот самый ритм, ту самую мелодию, что жила в её памяти, но каждый раз что‑то ускользало.

В тишине её покоев, под тусклым светом лампы, она снова и снова повторяла одни и те же па. И с каждым разом понимала: если она не найдёт в себе силы, если не соберёт воедино всё, что есть в её душе, — её танец станет не триумфом, а поражением.

Но Анна не собиралась сдаваться.

Потому что за её спиной стоял Одаш. Потому что впереди был праздник Вознесения. Потому что они должны победить.

Перебрав десятки вариантов, Анна наконец остановилась на танце с кинжалами — под ту самую мелодию, что когда‑то звучала в бараках Тиэл Вижна.

Ферухе, к удивлению многих, оказалась искусной барабанщицей. А Чоксо — кто бы мог подумать! — не просто умел играть на дудочке, а делал это с поразительной точностью, воссоздавая каждую ноту забытой мелодии. Вместе они создали нечто завораживающее: сначала музыка лилась нежно, почти робко, затем темп нарастал, и к певучему голосу дудочки присоединялись барабаны — ритмичные, властные, зовущие к действию.

Но если музыка получалась, то танец…

Анна не могла поймать ритм. Движения выходили резкими, угловатыми, лишёнными той грации, что она видела в своих мечтах. Она попросила Чоксо показать ей боевые приёмы с кинжалами — те, что вакхалийцы использовали в схватках. Но сколько бы она ни старалась, её «учитель» оставался неудовлетворённым.

— Не так! — рявкнул он наконец, и в его голосе прозвучало раздражение.

Анна едва не зарычала от досады.

— Да что не так, Чоксо? — вспыхнула она. — Я делаю всё точно, как ты показал! В конце концов, это просто танец, а не битва на смерть!

— Белый женщин сам не знает, чего хотеть! — перешёл он на иррильский, и в этом было что‑то почти детское, обиженное. — Она хотеть победить или просто глупый танец с кинжалом?

Анна тяжело выдохнула. Он был прав.

— Объясни, пожалуйста, в чём моя ошибка?

— Чоксо говорить, но белый женщин не слушать Чоксо! — в который раз повторил он, качая головой.

Сжав зубы, Анна снова начала повторять движения. Шаг. Ещё один. Взмах левой рукой, правая уходит за спину. Поворот. Удар. Она следила за собой, как за чужим отражением, мысленно повторяя наставления Чоксо. Но что‑то всё равно было не так.

— Удары точны. Неправильны движения, — раздался вдруг голос сбоку.

Анна резко обернулась.

Перед ней стоял Ардэн.

Он наблюдал молча, пока она пыталась совладать с кинжалами. Теперь же, тяжело дыша, она опустила руки, глядя на него. На нём была форма стража, но без доспехов и оружия — только крепкие руки, скрещённые на груди, широко расставленные ноги, прядка иссиня‑чёрных волос, упавшая на лоб. Его глаза — тёмные, почти чёрные — не отрывались от неё.

— Она не слушать Чоксо, — тут же «настучал» вакхалиец.

— Она всё слышит! — резко ответила Анна, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

Чоксо лишь покачал головой. На губах Ардэна мелькнула усмешка — лёгкая, почти незаметная. Анна давно заметила: за время их совместной работы эти двое успели сдружиться.

Ардэн тихо сказал что‑то Чоксо на ухо. Вакхалиец хмыкнул, кивнул и отошёл в сторону. А страж медленно приблизился к Анне.

Солнце клонилось к закату, окутывая поляну тёплым сиянием. Последние лучи, словно кисть художника, раскрашивали мир в оттенки красного и оранжевого — и в этом приглушённом свете всё вокруг казалось слегка волшебным, будто сцена из забытого сна.

Анна стояла, заворожённая, наблюдая за приближением Ардэна. Его силуэт вырисовывался на фоне пылающего неба — чёткий, сильный, непоколебимый.

— Ноги должны скользить, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Шаги — лёгкие, как пух. Движения рук — одновременно плавные и резкие.

Он начал показывать. Каждое его движение было отточенным, выверенным до мельчайших деталей. Анна следила, затаив дыхание, и с горечью осознавала: у неё так никогда не получится. В его исполнении танец превращался в искусство, а в её — в неуклюжую попытку повторить недостижимое.

Ардэн замер. На губах его вновь мелькнула лёгкая усмешка. Широко разведя руки, он бросил:

— Нападай.

Анна нахмурилась, не решаясь сдвинуться с места. Ардэн хмыкнул — и вдруг резко сделал выпад.

Она не успела даже осознать, что произошло: в один миг оказалась в его объятиях. Горячие мужские руки медленно скользнули вдоль её спины, и по коже пробежали мурашки — то ли от неожиданности, то ли от чего‑то иного, что она не решалась назвать.

— Ну же, покажи себя, — прошептал он, отстраняясь так же внезапно, как приблизился.

Он снова стоял перед ней — спокойный, сосредоточенный, с этим едва уловимым блеском в глазах. Ещё один выпад — Анна отскочила, пытаясь отразить удар так, как учил Чоксо. Но Ардэн с лёгкостью перехватил её руку.

— Левую ногу чуть в сторону, вес держи на правой. Правый локоть подними выше. Да, вот так, — тихо комментировал он.

Анна вырвала руку и повторила попытку, теперь уже учитывая его подсказки. И на этот раз у неё получилось.

Они закружились друг вокруг друга — два силуэта в закатном свете. Над поляной зазвучала тихая мелодия: Чоксо начал играть их песню. Деревянная дудочка пела нежно, почти робко, но постепенно ритм крепчал, вторя их движениям.

Острые лезвия кинжалов свистели в воздухе, проносясь в опасной близости от Ардэна, но ни разу не касаясь его. Он двигался легко, почти играючи, направляя её, корректируя каждое движение.

— Плавно, Анна, плавно, — его голос звучал где‑то у её уха. — Резче. Отступи. Удар. Поворот. Следи за ногами.

Они кружились, словно тени, сливаясь с закатным светом. Чоксо, увлечённый мелодией, краем глаза наблюдал за ними — и в его взгляде читалось одобрение.

В какой‑то момент Анна оступилась. Она едва не упала, но крепкие руки вовремя подхватили её, прижав к твёрдой мужской груди.

Спиной она ощущала, как бешено бьётся его сердце. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а тепло его ладони на талии разливалось по телу волной жара. Дыхание Ардэна щекотало её шею, и на миг ей показалось, что он склонил голову — и едва ощутимое касание губ коснулось её виска.

Время остановилось.

Только музыка, только свет, только они — двое в танце, где каждое движение было шагом к чему‑то большему.

— Анна, ты здесь? — раздался звонкий голос Нины, разорвав хрупкую тишину, ещё хранившую отголоски их танца.

Ардэн разомкнул руки. Анна резко отстранилась, словно очнувшись от наваждения. Мелодия Чоксо оборвалась — дудочка замолчала так же внезапно, как и зазвучала.

Анна обернулась к стражу, но тот, лишь коротко поклонившись, уже шагал прочь. Навстречу ему двигалась Нина. Она приветливо улыбнулась старому другу, но Ардэн даже не повернул головы в её сторону. Наложница притормозила, удивлённо приподняв брови. Встретившись взглядом с невозмутимым Абби, она лишь пожала плечами и продолжила путь.

— Анна, там привезли твой наряд, — повторила Нина, приблизившись.

Но избранная всё ещё смотрела туда, где скрылся Ардэн. Его фигура растворилась среди деревьев, оставив после себя лишь неясный след в закатном мареве.

Нина, заметив, что её слова остались без ответа, деликатно кашлянула. Анна наконец перевела взгляд на подругу. В глазах Нины читалось сочувствие, а на губах дрожала печальная улыбка.

Анна хмуро поджала губы и молча направилась к Чоксо. Протягивая ему кинжалы, она наткнулась на его странный, пронизывающий взгляд.

— Что? — резко бросила она, не сдержав раздражения.

— Белый женщин не знать, чего хотеть, — изрёк вакхалиец, и в его голосе прозвучала не осуждающая нотка, а скорее усталое понимание.

— Я хочу мести, Чоксо, — твёрдо ответила Анна, и в её глазах вспыхнул холодный огонь.

***

— Ты уверена? — неуверенно протянула Нина, разглядывая Анну с нескрываемым беспокойством.

— Да. Ферухе, — Анна обернулась к своей помощнице, — ты приготовила то, о чём я просила?

— Да, госпожа, — с тёплой улыбкой ответила Ферухе.

Анна благодарно кивнула и в последний раз взглянула в зеркало.

Наряд был готов.

Чёрный костюм — лаконичный топ и лёгкая юбка с дерзкими разрезами до самых бёдер — облегал фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Вышитый бисером узор на лифе и поясе юбки переливался и искрился при малейшем движении, притягивая взгляды. Это было смело, необычно, почти вызывающе — сочетание изящества и дерзости, которое могло либо покорить, либо шокировать.

Нина не могла не признать: Анна выглядела невероятно. Но в глубине души наложницу терзали сомнения. Никто прежде не осмеливался выйти в подобном наряде. Как отреагирует публика? Что скажут старейшины? Какие слухи поползут по дворцу после праздника?

Она знала толк в нарядах, понимала, как одежда может говорить без слов. Но этот костюм… Он был не просто одеждой. Он был заявлением.

И Нина не могла решить — восхищаться или бояться за подругу.

Анна сменила одежду. Ферухе, ловко подхватив вещи, скользнула к двери — ей предстояло завершить последние приготовления. В комнате осталась лишь Нина, полулежавшая на софе с кубком вина в руке. Она неспешно допивала напиток, наблюдая за подругой.

Анна, чувствуя, как накатила усталость, опустилась рядом. Нина тут же протянула ей наполненный кубок.

«Уже завтра всё решится», — пронеслось в голове Анны.

Они вложили в это дело все силы. Каждый из них выложился без остатка. Теперь оставалось лишь молиться — и ждать.

— Как ты думаешь, он готов? — нарушила тишину Нина после долгой паузы.

— Я не знаю, — честно ответила Анна.

В комнате вновь воцарилась тишина. Чоксо, словно молчаливая тень, застыл у окна, его силуэт сливался с наступающими сумерками. Нина задумчиво поглаживала край подушки на коленях. Анна, не выдержав, прилегла, прикрыв глаза.

Где‑то в глубине дворца ударил колокол — протяжный, гулкий звук возвестил о наступлении часа вечерней молитвы. Солнце почти скрылось за горизонтом, и на дворец Повелителя Аркахаллы медленно опускалась ночь, окутывая всё бархатной тьмой.

— Мензин Одаш, — раздался из‑за дверей голос Ферухе.

Анна и Нина мгновенно поднялись, склонив головы в почтительном приветствии. Одаш переступил порог — его осанка была прямой, но в глазах читалась напряжённая сосредоточенность. Он кивнул Нине и Чоксо; те, не поднимая взглядов, тихо вышли, оставив Анну наедине с господином.

Одаш прошёл к своему привычному месту за столом, где они проводили долгие часы занятий.

— Ну, с чего начнём? Может, стоит ещё раз всё повторить? — спросил он, пытливо глядя на Анну.

Его волнение было очевидным: пальцы нервно сжимали край стола, а в глазах горел лихорадочный блеск. Анна вновь подумала о том, сколько они успели за эти три месяца — и как много сделал именно Одаш.

Вопреки его ожиданиям, она подошла к столику, наполнила кубок вином и протянула ему.

— Сегодня мы не будем заниматься, — ответила она на его удивлённый взгляд.

— Но ведь Турнир и Совет уже завтра, — неуверенно возразил он, однако кубок принял.

— Мой господин, вам нужно просто отдохнуть, — мягко, но твёрдо произнесла Анна.

Под её спокойным, уверенным взглядом Одаш сдался. Напряжение постепенно покинуло его тело — он откинулся на спинку высокого стула, сделал пару глотков сладкого вина.

Анна улыбнулась и хотела отойти, но Одаш мягко схватил её за руку. Нежно, но настойчиво он усадил её к себе на колени.

— Спой мне, — тихо попросил он, глядя в её необычно синие глаза, в которых отражался тусклый свет масляных ламп.

Анна снова улыбнулась — мягко, почти невесомо. Не сдержавшись, подняла руку и осторожно поправила прядку волос, упавшую на лоб Одаша.

Он едва не замурлыкал от этого простого, невинного прикосновения. Прикрыл глаза, словно сытый кот, и невольно потянулся за её рукой — будто ждал, жаждал ещё капли нежности. И на этот раз Анна не стала отстраняться. Её тонкие пальцы легко скользнули в его волосы, начали неторопливо, ласково поглаживать кожу головы.

Тогда она запела.