Глава 12

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Анна и Нина бесшумно покинули покои Одаша. Верный Абби, словно тень, скользнул рядом — его молчаливое присутствие стало негласной гарантией, что их уход останется незамеченным.

В воздухе ещё витал сумрак ночи, а в головах — вихрь мыслей. План был обрисован, первые шаги намечены, обучение началось. Усталость тяжким грузом ложилась на плечи, но в сердцах теплилось странное, почти дерзкое удовлетворение: они взялись за дело.

— Я могу привести человека, который обучит мензина бою на мечах, — выдохнула Нина, заваливаясь на кровать Анны. Голос её звучал устало, но в нём ещё пульсировала энергия только что завершённого разговора. — Но вот что делать со стрельбой и верховой ездой?

Анна опустилась рядом, задумчиво прикусив губу. Сон наваливался, как тяжёлое одеяло, но она боролась с ним — слишком много ещё предстояло обдумать. Взгляд скользнул по расслабленному лицу Нины, и через миг тишину комнаты разбавило тихое сопение. Анна улыбнулась — едва заметно — и сама не заметила, как погрузилась в сон вслед за подругой.

***

Едва Анна успела погрузиться в краткий, тревожный сон — всего пара часов забытья, — её уже подняли. Впереди ждала подготовка к поездке в главный храм Рохана.

Этот день… Он вспыхивал в календаре раз в месяц, словно редкий алый цветок среди серых буден. Единственный день, когда женщинам гарема дозволялось переступить порог дворца, выйти за его высокие, неприступные стены. Но свобода эта была условной, дарованной лишь по воле махирад. Лишь те, кого она соизволит одобрить, могли ступить на городскую мостовую.

Негласное правило отсекало многих: право на выход получали лишь те, кто уже «принадлежал» мужчинам из властной верхушки. Для Анны это была третья такая поездка.

И смысл её выходил далеко за рамки простого выезда. В этот день двери главного храма открывались для всех нуждающихся. Здесь, под сенью древних колонн, женщины из гарема — рука об руку со жрецами — превращались в проводников милосердия: раздавали пищу голодным, помогали лечить больных, поддерживали тех, кто потерял надежду.

Для одних это был почёт — знак особого доверия и благосклонности. Для других — тяжкое испытание, почти наказание. Ведь порой приходилось сталкиваться с вещами, от которых сжималось сердце: грязь, боль, отчаяние, запахи недугов и нищеты.

Но Анна не жаловалась.

Она бралась за работу с таким искренним рвением, что это не могло не броситься в глаза. Ничто не вызывало в ней брезгливости: ни грязные раны, ни рваная одежда страдальцев, ни тяжёлый труд. Она отдавала себя без остатка — и это постепенно складывалось в нечто большее, чем просто доброе дело.

Среди простых людей о ней начали говорить. Сначала — шёпотом, осторожно, словно пробуя имя на вкус. Потом — всё громче, увереннее. Избранная старшего мензина… Женщина с большим и добрым сердцем.

Нина прислушивалась к этим отголоскам с холодной удовлетворённостью. Пока это были лишь первые ростки, но она знала: скоро слухи разойдутся по всей столице. И это сыграет им на руку.

А Тамише… Тамише всё это было ненавистно.

Она терпеть не могла эти выезды. Сама мысль о том, чтобы ступить за порог храма и окунуться в мир нищеты и страданий, вызывала у неё тошноту. А каждое новое упоминание Анны, каждое восторженное «она такая добрая», «она помогла», «она не побоялась» — словно острый шип, впивающийся в сердце.

Злость росла в ней, как чёрная волна, поднимаясь всё выше, грозя захлестнуть разум. Она не могла больше терпеть. Не могла смотреть, как другая купается в лучах славы, которую Тамиша считала своей по праву.

И тогда она приняла решение.

Пора. Пора привести в действие свой план. Пока Анна ещё не успела стать легендой — пока её доброе имя не укрепилось настолько, что его уже не разрушить.

***

После полудня Анна брела к своим покоям, едва переставляя ноги. Встреча с махирад, бесконечные сплетни, выбор тканей для новых нарядов — всё это казалось мелочами, пустяками, но высасывало силы, словно невидимый хищник. Пару часов сна оказались лишь жалкой подачкой уставшему телу.

Она шла, увлечённая разговором с Ферухе о шёлке и парче, и не заметила фигуру, застывшую у её дверей. Агна.

Всё произошло в мгновение ока.

Рыжая наложница резко оттолкнула Ферухе в сторону — та вскрикнула, пошатнулась. В тот же миг Агна схватила Анну за руку и рывком втащила в комнату.

Анна не успела даже вскрикнуть.

Толчок в спину — и она упала на пол, больно ударившись локтями. Агна обернулась, с грохотом захлопнула дверь перед носом опомнившейся Ферухе. Ключ в замке повернулся трижды — холодно, безжалостно, отрезая путь к спасению.

— Ты ведь специально это сделала, да?! — голос Агны, шипящий, как змеиное жало, разрезал тишину. — Ты! Позавидовала моему счастью!

Анна инстинктивно вскинула руки, прикрывая лицо. И вовремя — острые ногти Агны мелькнули в воздухе, едва не коснувшись глаз.

— Что ты делаешь? О чём говоришь?! — вырвалось у Анны, и она изо всех сил попыталась оттолкнуть Агну — ту, что, казалось, в одно мгновенье лишилась рассудка.

Ей удалось чуть отстранить соперницу, но Агна, изворотливая и яростная, увернулась и с размаху ударила Анну по лицу. Голова избранной мотнулась вбок; стиснув зубы, она сдержала крик — лишь тихий всхлип прорвался сквозь сжатые губы.

— Ты отравила меня и заняла моё место! — шипела Агна, и в её глазах пылала такая ненависть, что Анна на миг оцепенела.

Она боролась — отчаянно, до последнего дыхания. Но рыжая наложница оказалась куда крупнее, куда сильнее хрупкой избранной. Они катались по полу, сбивая дыхание, хватая друг друга за волосы, за плечи, за запястья. Агна рвалась нанести как можно больше ран — не столько телесных, сколько душевных; Анна же лишь защищалась, пытаясь прикрыться, увернуться, сберечь себя от новых ударов.

— Это ты! Ты всё подстроила! — вновь взорвалась Агна, её голос дрожал от ярости и боли, будто она сама верила в то, что кричала.

— Ты ошибаешься, — сквозь стиснутые зубы выдавила Анна.

— Не ври! Я знаю! Мне сказали, что это сделала ты!

— Что? Кто…

Очередной удар — резкий, хлесткий — Анна не успела парировать. Мир на миг померк от жгучей боли; она зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, но Агна уже не останавливалась. С глазами, полными безумия, она рванула складки своего платья — и в руке блеснул нож для писем.

Анна увидела лезвие — тонкое, острое, сверкающее в свете ламп. Увидела, как Агна заносит руку для удара. И единственное, что она успела, — вскинуть ладони, прикрывая лицо.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась — будто её вынесло взрывом.

Агна вздрогнула, обернулась.

На пороге стоял Одаш. За его спиной — перепуганные Ферухе и Нина, старший евнух, семма Соен и ещё несколько слуг. Мензину хватило мгновения, чтобы оценить происходящее.

С рыком он бросился вперёд, схватил Агну за руку, вырвал нож и оттолкнул её так резко, что девушка пролетела через всю комнату и врезалась спиной в стену. Удар оглушил её; на миг она обрела неподвижность, а затем безвольно осела на пол, словно кукла с оборванными нитями.

— С тобой всё в порядке? Ты ранена?! — голос Одаша дрогнул, но в нём не было ни тени паники — только холодная, сосредоточенная тревога.

Он опустился рядом с Анной, бережно помог ей подняться, осмотрел — внимательно, цепко, выискивая раны. Затем прижал к себе, крепко, надёжно, будто пытаясь заслонить от всего мира.

— Всё хорошо, — тихо ответила Анна, глядя, как евнухи под руководством старшего Табих Алага уводят Агну — уже очнувшуюся, но безвольную, рыдающую.

— Великий Рохан, что на неё нашло? — Нина нахмурилась, провожая взглядом рыдающую девушку. В её голосе звучало не столько сочувствие, сколько недоумение.

— Я немедленно вызову лекаря! — наконец обрела дар речи семма Соен.

Одаш обернулся к ней. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — заставил женщину побледнеть, сжаться, словно от удара. Ведь именно на ней лежала ответственность за порядок в гареме. Она попятилась, затем развернулась и почти выбежала из комнаты — видимо, действительно спеша за лекарем.

Ферухе, не дожидаясь указаний, уже умчалась прочь — искать лекаря.

Нина насмешливо хмыкнула, покачала головой.

— Агне кто‑то сказал, что это я отравила её в день пинайта, чтобы занять её место, — произнесла Анна, не обращая внимания на суетливое бегство семмы. Её голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась усталость.

Одаш усадил избранную на диван, взглянул на неё — удивлённо, настороженно.

— О чём ты?

— Не верьте ничему, что вам будут говорить, мензин, — голос Нины прозвучал резко, как лезвие, рассекающее туман сомнений. — Махирад с самого начала выбрала для вас именно Анну. Зная о подлом характере и грязных приёмах Бильшияр и её подручных, госпожа Садише сделала так, чтобы все поверили: избранной стала Агна. Как показала нам практика, ваша бабушка поступила мудро. В день пинайта наложницу Агну действительно отравили — в попытке сорвать церемонию.

Одаш хмурился всё сильнее, с каждым словом Нины его пальцы непроизвольно сжимались вокруг ладони Анны. Она мягко погладила его предплечье — лёгкое, успокаивающее прикосновение. Он ответил слабой улыбкой и, склонившись, коснулся губами её пальцев.

— Думается мне, сама Агна до такого додуматься не могла бы, — задумчиво протянула Нина, её взгляд скользнул по комнате, словно выискивая невидимые нити заговора.

— А ведь я совсем недавно видела её в компании госпожи Тамиши, — внезапно раздался голос Ферухе.

Девушка появилась так тихо, что никто не заметил её возвращения. В руках она держала деревянную коробку, от которой резко пахло лекарственными травами. Вместо лекаря.

На вопросительные взгляды присутствующих Ферухе лишь пожала плечами:

— Серьёзных травм нет. Эти я и сама могу обработать. А вот лишние уши здесь ни к чему.

Анна и Нина одобрительно закивали. Одаш, хоть и не одобрил столь вольной самостоятельности слуги, промолчал — перехватив строгий взгляд Анны.

— Мензин, прошу, отойдите в сторону, чтобы я смогла помочь своей госпоже, — твёрдо потребовала Ферухе.

Если бы Анне не требовалась помощь, Одаш наверняка не сдержался бы. Но сейчас ему оставалось лишь молча отступить. Он отошёл, а Ферухе деловито заняла его место, доставая из коробки бинты и мази.

— Честно говоря, я не удивлена, — фыркнула Нина, бросив взгляд на Ферухе. — У них с матерью один гнилой душок на двоих. Бильшияр отравила Агну, а Тамиша настроила дочь против Анны.

— Я сейчас же пойду к махирад, — Одаш сжал кулаки, голос звучал твёрдо. — Это нельзя оставить безнаказанным.

Нина что‑то ответила, и между ними завязался разговор. Ферухе продолжала обрабатывать царапины и ссадины Анны.

А в голове Анны тем временем зрела идея — хрупкая, но острая, как лезвие ножа.

***

Махирад Садише погрузилась в строки письма от дочери. Тёплая, светлая улыбка невольно тронула её губы. В каждом слове — покой и радость: у девочки всё хорошо, внуки здоровы, скучают… Для старой женщины это и было счастьем — простым, настоящим, без пышных речей и показных жестов.

— Госпожа, мензин Одаш просит встречи, — раздался от дверей сдержанный голос Рунны.

Садише оторвала взгляд от письма, слегка приподняв брови. Одаш? Сам пришёл? Это было необычно. Внук никогда прежде не искал её аудиенции.

Она отложила письмо, лёгким движением руки дала знак — впустить.

Дверь распахнулась, и в покои шагнул Одаш. Он склонился в почтительном поклоне:

— Приветствую вас, светлейшая махирад. Как вы поживаете?

Садише внимательно взглянула на него. В чертах внука она безошибочно узнавала сына — своего первенца. Тёмные волосы, прямой взгляд, сдержанная осанка… Не то что сын альгерской девки. Мысль промелькнула холодно, но тут же растворилась — сейчас было не до старых обид.

— Всё хорошо, мой дорогой, — ответила она мягко. — Твоя забота греет мою душу. Но скажи, что привело тебя в мои покои?

Одаш выпрямился, взгляд его был твёрд, но в нём читалась нехарактерная для него напряжённость.

— Я пришёл с просьбой, госпожа. За всю жизнь я ни разу ни о чём не просил. Но сейчас… боюсь, без вашей помощи мне не обойтись.

Садише приподняла бровь, и на губах её снова расцвела улыбка — на этот раз с ноткой любопытства.

— Ты заинтриговал меня. — Она похлопала ладонью по дивану рядом с собой. — Присаживайся, мой мальчик.

Одаш склонил голову в знак благодарности и занял место подле неё.

— Рунна, принеси чаю мензину, — распорядилась Садише, а затем вновь обратилась к внуку: — Ну же, чем может помочь тебе такая старая женщина, как я?

— Ну что вы, госпожа, — мягко возразил Одаш. — Вы из тех женщин, что с годами становятся лишь краше.

Садише рассмеялась — искренне, почти по‑девичьи. Не такой уж он потерянный, как я думала.

Рунна принесла чай. Одаш терпеливо дождался, пока слуга разольёт напиток по чашкам и отойдёт в сторону.

— Для начала я хотел бы ещё раз поблагодарить вас за тот великий дар, что вы вручили мне в день пинайта, — произнёс он, взяв чашку в руки.

Садише сделала глоток, поставила чашку на столик и улыбнулась с удовлетворением.

— Я рада, что смогла порадовать тебя. Анна — милая девушка.

— Вы правы, госпожа. И именно из‑за неё я пришёл к вам.

Глаза Садише блеснули — теперь уже не просто любопытством, а острым, цепким вниманием.

— Я слушаю тебя.

— Не знаю, слышали ли вы, но сегодня на мою избранную напала одна из наложниц. Кажется, её зовут Агна. Она накинулась на Анну с кулаками, а затем попыталась убить ножом.

Садише резко приложила руку к груди. Взгляд её метнулся к Рунне — холодный, требовательный. Почему никто не доложил? Помощница выглядела не менее удивлённой.

— Я ничего не слышала об этом. Надеюсь, с Анной всё хорошо?

— Да, я успел вовремя. Девушку увёл старший евнух.

— Не волнуйся, мой дорогой внук, — голос Садише стал твёрдым, как закалённая сталь. — Я немедленно займусь этим делом.

— Я не сомневаюсь в этом, — склонил голову Одаш. — Уверен, вы накажете всех виновных. Но эта ситуация заставила меня задуматься… и пробудила волнение в моей душе. Я искренне беспокоюсь за жизнь и здоровье Анны.

— Вы думаете, я не в силах обезопасить вашу избранную? Обезопасить гарем? — в голосе Садише зазвенела сталь, а брови недовольно сошлись к переносице.

— Нет, светлейшая, и в мыслях такого не было, — Одаш поставил чашку на столик, качнул головой, взгляд его оставался твёрдым, но почтительным. — Никто не сомневается в ваших силах. Но поймите… Анна — моя единственная наложница. Она дорога мне. Ведь это ваш подарок. И… возможно, она уже носит моё дитя.

Садише замерла. Слова внука повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она вгляделась в его лицо — в напряжённую линию скул, в чуть подрагивающие пальцы, в глаза, где плескалась неподдельная тревога. Искренен. Действительно искренен.

И в этой искренности была правда — та, которую нельзя игнорировать. Девушка, возможно, уже носит под сердцем наследника рода Баладжар. Риск недопустим.

Одаш уловил миг, когда её взгляд смягчился, когда в нём промелькнуло понимание. Получилось. В груди шевельнулось тихое удовлетворение: Анна могла бы мной гордиться.

— Дабы сердце моё было спокойно, я прошу позволения приставить к Анне охрану, — произнёс он, внимательно следя за реакцией Садише.

— Я услышала тебя, дорогой внук, и полностью согласна с твоим решением. Я сейчас же прикажу приставить к девушке одного из сильнейших евнухов, — кивнула махирад, и в её голосе уже не было прежней резкости.

— Я благодарен вам, — склонил голову Одаш, но тут же добавил: — Однако боюсь, что не могу доверять евнуху. К сожалению, злые люди могут дотянуться и до них.

— Ты думаешь, что евнух способен предать? — в тоне Садише проскользнула тень раздражения. Намёк ей не понравился.

— Прошу прощения, если мои слова вас задели, — искренне произнёс Одаш и виновато потупил взгляд.

— Что ты, ничего такого, — тут же смягчилась махирад. — К тому же ты прав: верность нынче не в чести. Но что ты предлагаешь?

— В конюшнях Повелителя есть человек по имени Чоксо. Его доставили во дворец вместе с Анной. Так вышло, что моя избранная спасла его, и мужчина поклялся до конца жизни служить ей. Он вакхалиец, а вы знаете, как они относятся к долгу жизни.

Садише задумчиво уставилась на чашку в своих руках. В глазах её читалась борьба — между традицией и здравым смыслом, между устоями гарема и необходимостью защитить будущее рода.

— Понимаю, о чём ты, — наконец произнесла она. — Но пустить мужчину в гарем…

— О, поверьте, его уже давно не интересуют женщины, — усмехнулся Одаш, и в этой усмешке промелькнула тень облегчения.

Махирад молчала ещё несколько долгих мгновений. Она взвешивала, анализировала, мысленно перебирая все «за» и «против». А Одаш — внешне спокойный, собранный — внутри едва сдерживал дрожь. Чтобы скрыть волнение, он сжал руки в кулаки, положил их на колени, вдавил пальцы в ткань халата.

— Я думаю, твоё предложение имеет смысл, — наконец вымолвила Садише, и в её тоне прозвучало окончательное решение. — Я даю своё согласие на охрану для избранной Анны.

***

Чоксо внимательно осматривал новую лошадь — гладкую, статную, с горделивым изгибом шеи. В этот момент за ним пришли.

Перед ним возник евнух — коротконогий, с круглым животом и блестящей лысиной. Он семенил впереди, указывая путь, и в каждом его движении сквозила какая‑то странная, почти комическая деловитость. Чоксо невольно скользнул взглядом по его фигуре, и в голове промелькнула горькая мысль: худшего наказания для мужчины и не придумаешь — лишиться мужской силы.

Вакхалийцу было искренне жаль этих недомужчин. Но, глядя на этого евнуха, трудно было сказать, что он несчастен. В его осанке — ни тени унижения, в глазах — ни капли тоски. Лишь деловитая сосредоточенность.

— Жди здесь, — бросил евнух через плечо и скрылся за массивными дверями.

Чоксо остался один. Всю дорогу он был погружён в мысли — о прошлом, о клятве, о той, ради которой теперь жил. Он даже не заметил, куда его привели. Теперь же, очнувшись, огляделся.

Коридор поражал роскошью: стены, украшенные резными панелями, мерцающий мрамор пола, многочисленные факелы, бросающие дрожащие блики на позолоту. В конце коридора стояли стражники — неподвижные, как изваяния, с копьями, направленными строго вперёд. Их взгляды, скользнувшие по Чоксо, были холодными, предупреждающими.

Он тут же опустил глаза. Не привлекать внимания. Это было главным правилом. Ему нужно было удержаться здесь — ведь где‑то в этих стенах находилась та, кому он поклялся служить до последнего вздоха.

За время, проведённое во дворце, он научился принимать своё положение. Слово «раб» уже не резало слух так остро, как в первые дни. Он просто ждал — терпеливо, упорно — момента, когда сможет исполнить клятву.

Двери распахнулись вновь, и перед ним снова возник тот самый кругленький евнух. Он окинул Чоксо придирчивым взглядом — от стоптанных сапог до спутанных волос — и жестом велел следовать за ним.

Маленький человек первым юркнул обратно в комнату, на ходу шепнув:

— Веди себя хорошо.

Чоксо переступил порог.

Комната была светлой, залитой мягким светом масляных ламп. В центре, на низком диване, сидел молодой господин — темноволосый, с резкими чертами лица, в дорогой, но не вычурной одежде.

Чоксо мгновенно опустился на колени, коснулся лбом пола — как того требовали правила.

— Подними голову, — прозвучал приказ, спокойный, но властный.

Чоксо послушно поднял взгляд.

Молодой мужчина рассматривал его с явным интересом — не как вещь, не как раба, а как человека. Чоксо не удержался — ответил тем же. В его глазах читался молчаливый вопрос: зачем я здесь?

— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина.

Чоксо молча качнул головой — отрицательно, сдержанно. За его спиной евнух недовольно зацокал языком, словно раздражённый стрекот насекомого в знойный полдень.

— Перед тобой, раб, сам мензин Одаш Баладжар, первенец Повелителя Джихиньяра Баладжара, — произнёс евнух с нарочитой важностью, растягивая каждое слово, будто декламировал священный текст.

Чоксо едва заметно усмехнулся — уголками губ, почти незаметно.

— И что сыну вождя нужно от простого раба? — спросил он на ломаном языке Аркахаллы, и в голосе его не было ни подобострастия, ни страха.

Евнух зашипел, как рассерженная змея. Замахнулся — явно намереваясь ударить наглеца, — но замер: повелительный жест Одаша остановил его на полпути.

— Я слышал, что вакхалийцы — искусные воины. Это так? — снова обратился к рабу Одаш, и в тоне его не было насмешки — лишь чистый, беспристрастный интерес.

Чоксо хрипло рассмеялся — звук вышел грубым, словно скрежет камня по металлу.

— Если бы это быть так, Чоксо не стоять бы здесь на коленях, — ответил он, и в словах его не было горечи — только трезвая, беспощадная правда.

— Вай‑ай‑ай! — вновь запричитал евнух, дрожа от негодования. — Да как ты смеешь дерзить, раб?! Простите, мензин, этого раба следует поучить правилам!

Чоксо медленно повернул голову к евнуху. В глазах его вспыхнул холодный огонь.

— Уже не ты ли будешь этим заниматься, недомуж? — произнёс он тихо, но так, что каждое слово ударило, как хлыст.

Евнух побагровел. Губы его задрожали, пальцы сжались в бессильной ярости. Но прежде чем он успел ответить, раздался смех — звонкий, искренний, неожиданный.

Одаш смеялся.

Оба спорщика разом умолкли, повернули головы к нему.

— Ты мне нравишься, Чоксо, — отсмеявшись, сказал Одаш. Он словно не заметил изумления вакхалийца — того, что мензину известно его имя. — Я хочу, чтобы ты стал защитником моей женщины.

Чоксо снова качнул головой — резко, решительно.

— Чоксо не может.

Абби картинно закатил глаза, словно говоря: «Ну вот, опять…»

— Почему? — спокойно спросил Одаш, не теряя терпения.

— Чоксо поклялся служить белой женщине. Никому другому Чоксо служить не будет. Он слушать приказ потому что эта женщина здесь, — ответил вакхалиец, и в голосе его звучала непоколебимая твёрдость.

Он сам не понимал, почему решил ответить честно. Почему этот человек, сидящий перед ним, вызывал странное, почти необъяснимое доверие. Чоксо ждал гнева, наказания — но вместо этого на губах Одаша расцвела одобрительная улыбка.

— Ты была права, — произнёс он, обращаясь куда‑то в сторону.

Из соседней комнаты, шурша дорогими тканями, вышла девушка с ярко‑синими глазами — словно два осколка небесного льда. Чоксо замер, уставившись на неё в немом изумлении.

— Здравствуй, Чоксо, — улыбнулась она, и в её голосе звучало что‑то тёплое, знакомое.

***

— Чоксо должен обучать сына вождя? — спросил вакхалиец, всё ещё не до конца осознавая происходящее.

— Повелителя. Сына Повелителя, — в который раз терпеливо поправила его Нина, и в уголках её губ мелькнула едва заметная усмешка.

Вакхалийца уже успели искупать, переодеть, накормить и ввести в курс дела. Всё было проделано с той размеренной деловитостью, с какой во дворце исполняли любые распоряжения.

— У них повелителей называют вождём, — пояснила Анна, обращаясь скорее ко всем присутствующим, нежели к кому‑то одному. Затем вновь повернулась к Чоксо: — Самое главное — об этом никто не должен узнать. Для всех ты просто мой охранник.

— Чоксо и так слуга белой женщины, — покорно ответил мужчина, склонив голову. В его тоне не было ни тени сомнения — лишь твёрдая решимость следовать клятве.

— Есть ещё один момент, который ты должен знать, — начала Анна, и её взгляд на мгновение скрестился с взглядом Нины.

Чоксо замер. В воздухе повисло напряжение, а взгляды девушек, обращённые к нему, нравились ему всё меньше. Что‑то в их выражениях подсказывало: впереди — не самые приятные известия.

— Видишь ли… — Анна запнулась, прикусила губу, и в её глазах мелькнула виноватая тень. — Мужчинам, кроме тех, кто принадлежит роду Повелителя, вход в гарем строго запрещён. Поэтому…

Она снова замолчала, опустив взгляд. Чоксо нахмурил брови, пытаясь уловить суть. К чему она ведёт?

— Тебе надо стать евнухом, — резко, без предисловий, выпалила Нина.

Чоксо вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, в них вспыхнул неподдельный ужас. Стать недомужчиной? Лишиться самого сокровенного? Мысль была настолько чудовищной, что на миг ему показалось — он ослышался.

Нина вдруг звонко рассмеялась. Звук её смеха разлетелся по комнате, словно хрустальные осколки. Анна бросила на наложницу укоризненный взгляд.

— Прости, — вытирая выступившие от смеха слёзы, проговорила Нина. — Не смогла удержаться. Но его реакция стоила того!

Чоксо всё ещё стоял, застыв, не зная, верить ли своим ушам.

— Не волнуйся, операцию тебе делать не будут, — поспешила успокоить его Анна, голос её звучал мягко, но твёрдо. — Нина сможет сделать так, чтобы после проверки тебя объявили евнухом. Ты станешь им… только на словах. Для всех.

Вакхалиец глубоко выдохнул, плечи его расслабились. Напряжение, сковывавшее его, медленно отступило. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.

А Нина снова рассмеялась — легко, беззаботно, будто только что разыграла самую удачную шутку в своей жизни.

***

С той самой ночи началось полное, изнуряющее обучение Одаша. Анна сумела с математической точностью распределить время: половину ночи — наукам, вторую — физическим упражнениям. Каждое мгновение было расписано, каждое действие продумано.

Первое занятие по стрельбе из лука Анна запомнила особенно ярко.

Чоксо, внимательно осмотрев Одаша с ног до головы, спросил:

— Сын вождя уметь держать лук в руках?

— Почему сын вождя? Я не…

— Лучше не спрашивайте, — покачала головой Нина, и на губах её мелькнула усмешка.

Она настояла на том, чтобы присутствовать при занятиях. Анна подумала: ей просто скучно. Но Нина держалась с таким видом, будто от её наблюдения зависела судьба всего предприятия.

Девушки сидели на тюках сена у старого сарая. По предложению Чоксо тренировки проходили за дальними сараями конюшен — заброшенными, забытыми, куда давно никто не заглядывал. Даже стража избегала этих мест. Вакхалиец знал: здесь они в безопасности.

— Шаите! — в который раз выругался Чоксо, резко развернувшись к Анне. Перейдя на ирилльский, он произнёс: — Белая женщина уверена, что сыну вождя это нужно? Он хуже ребёнка!

Анна вздохнула. Родной язык вдруг показался ей чужим — словно она говорила на нём в последний раз целую вечность назад.

— Вот поэтому мне нужна твоя помощь, Чоксо. Никто другой не справится с этой задачей.

Вакхалиец глубоко вдохнул, будто собираясь с силами.

— Сколько времени?

— Три месяца.

Чоксо снова выругался — на этот раз громче, выразительнее. Затем, резко развернувшись, направился обратно к Одашу.

Анна вдруг уловила взгляд мензина — заинтересованный, но с едва заметной ноткой обиды. Сперва она не поняла, в чём дело, но догадка пришла быстро, словно лёгкий ветерок, развеявший туман.

Мужчине не понравилось, что Анна разговаривает с вакхалийцем на незнакомом ему языке. Она видела, как в его глазах на миг вспыхнуло что‑то неуловимое — не гнев, нет, скорее… ревность? Или просто досада от того, что часть разговора прошла мимо него, осталась за невидимой чертой?

Но, несмотря на внутреннее недовольство, Одаш не произнёс ни слова упрёка. Ни тени раздражения не промелькнуло на его лице. Лишь лёгкая складка между бровями да чуть сжатая челюсть выдавали его чувства.

Он молча отвернулся, вновь сосредоточившись на своём занятии. Движения его стали чуть резче, чем обычно, будто он пытался упрятать невысказанные мысли в ритмичном повторении упражнений. Анна на мгновение задержала на нём взгляд — и в груди шевельнулось странное чувство: смесь вины и нежности.

Одаш стоял перед мишенью, сосредоточенно натягивая тетиву. Стрела взлетала, но каждый раз уходила в сторону — то слишком высоко, то слишком низко, то вовсе влетела в соседнее дерево. Его попытки были тщетны, но в глазах горела упрямая решимость.

Нина наблюдала за этой картиной с лёгкой полуулыбкой.

— Завтра с ним будет заниматься мой друг, — сказала она, не отрывая взгляда от Чоксо, который что‑то бурно объяснял своему ученику.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Думаю, мы можем переходить к новому этапу.

— И когда ты примешься за обучение? — вдруг прозвучал голос Нины, вырвав Анну из плена её мыслей.

Избранная слегка нахмурилась, не сразу уловив суть вопроса. Обучение Одаша шло полным ходом — каждое утро и вечер они погружались в науки и упражнения. Что же имела в виду Нина?

— Это ведь был твой родной язык? — повернулась к ней наложница, и в глазах её горел живой, почти детский интерес.

— Да, — ответила Анна, и голос её неожиданно дрогнул, будто коснулся чего‑то сокровенного.

— Я тоже хочу научиться говорить на нём. Когда начнёшь меня учить?

Анна вскинула взгляд, изумлённо глядя на подругу.

— Что? — переспросила она, всё ещё не веря своим ушам.

— Я тоже хочу вот так с тобой секретничать, — с горячностью продолжила Нина, — чтобы ни единая душа не понимала, о чём мы говорим.

И тут Анна неожиданно для себя улыбнулась. Тепло, неожиданное и нежное, разлилось в груди. Странная это была радость — словно капля родниковой воды в пустыне. Даже сама мысль о том, что кто‑то захочет говорить на её родном языке, на языке её детства, её утраченной родины, согревала сердце.

Она смотрела на Нину — на её горящие глаза, на нетерпеливую улыбку — и вдруг осознала: это не просто просьба. Это — дар. Возможность вновь прикоснуться к тому, что казалось навсегда утраченным.

***

Анна вновь и вновь удивлялась изощрённости ума и цепкости мысли Нины. В который раз избранная мысленно возблагодарила судьбу за то, что эта наложница оказалась на её стороне. Не хотелось бы иметь такого врага, — мелькнуло в голове, и Анна невольно содрогнулась, представив, какой разрушительной силой могла бы стать Нина, если бы их пути разошлись.

По просьбе Анны Нина собрала и скрупулёзно систематизировала информацию о каждом члене Совета Повелителя. Теперь перед Анной стояла непростая задача: определить, кто из айширов верен махирад, кто тайно поддерживает Бильшияр, а кто — потенциально может встать на сторону Одаша. Нужно было понять, с кем можно договориться, а кого придётся устранить.

С каждым новым шагом, с каждым изученным документом Анна всё отчётливее осознавала: она действует верно. Решения, которые прежде, в той, другой жизни, вызывали в ней дрожь нерешительности, теперь принимались легко, почти инстинктивно. Раньше, когда отец требовал от неё решительных действий, она вечно колебалась, боясь ошибиться. Сейчас же страха не было.

Возможно, потому, что мне нечего терять, — думала она. Или потому, что я стала совсем другой.

Но одно осталось неизменным: отточенное годами умение просчитывать каждый шаг, которому отец учил её с детства. Теперь это умение стало её главным оружием.

Погружённая в размышления, Анна шла по извилистой садовой тропинке. В руках она крепко сжимала тубусы с документами, полученными от Нины. Взгляд скользил по пейзажу — по аккуратно подстриженным кустам, по цветущим клумбам, по тенистым аллеям, — но мысли были далеко.

За спиной тихо шагали Ферухе и Чоксо, подстраиваясь под её неспешный шаг. Анна искала уединения — ей нужно было в тишине изучить бумаги. Дальняя беседка у реки казалась идеальным местом.

Она почти дошла, когда вдруг вспомнила: это место давно облюбовано не только ею.

— Анна! Я надеялся, что увижу тебя здесь! — голос Магнеша заставил её вздрогнуть.

Она обернулась. Мензин поднялся со скамейки, на которой сидел, и шагнул навстречу. Спиной Анна почувствовала, как напрягся Чоксо, инстинктивно придвинувшись ближе.

— Нет, — тихо, но твёрдо прошипела Ферухе, заставляя вакхалийца склониться перед младшим мензином.

— Приветствую вас, мензин Магнеш, и прошу прощения, что помешала вашему отдыху, — произнесла Анна, склоняя голову. Незаметным движением она передала бумаги Ферухе.

Та, не моргнув глазом, спрятала тубусы между складок платья. Всё произошло быстро, чётко, безупречно — Магнеш ничего не заметил.

— Брось, ты ведь поняла, что я ждал тебя, — на губах Магнеша появилась кривая усмешка.

Анна промолчала. Она не знала, что сказать. Молчал и он, жадно разглядывая её. Казалось, с их последней встречи прошла целая вечность — хотя на деле минуло всего несколько дней.

— Может, присядешь? — наконец произнёс он. — Ты ведь не просто так шла сюда. А кто это с тобой?

Только сейчас Магнеш, казалось, заметил Чоксо — огромного, широкоплечего, возвышающегося за спиной хрупкой Анны.

— Это Чоксо. По распоряжению моего господина он теперь меня охраняет, — спокойно пояснила Анна.

Лицо Магнеша мгновенно изменилось. Хмурая тень легла на его черты, взгляд скользнул в сторону, словно он вдруг ощутил вину.

— То, что произошло с моей матерью… Она не имела права. Я прошу за неё прощения.

— Вы ни в чём не виноваты, господин, — мягко ответила Анна.

— Нет, Анна, я должен был что‑то сделать и…

— Мензин, вы не обязаны волноваться обо мне, — перебила она, и в голосе её прозвучала не просьба, а утверждение. — Тем более мой господин, мензин Одаш, уже позаботился о моей безопасности. Теперь, когда рядом со мной Чоксо, мне уже ничего не грозит.

— Какой, однако, мой брат молодец, — с едкой усмешкой произнёс Магнеш. Но тут же взгляд его смягчился, и он вновь обратился к Анне: — Анна, я…

— Брат!

Голос раздался резко, словно удар хлыста. Дочь Повелителя стремительно приближалась — её слуги едва поспевали за ней, сбиваясь с ног. Анна невольно подумала: раньше это место казалось забытым, пустынным… а сегодня здесь народу больше, чем в самом гареме.

Тамиша поравнялась с Анной. Улыбнулась брату — тепло, почти нежно. А затем обернулась к избранной, и в её глазах вспыхнуло откровенное презрение.

— Госпожа, — склонилась Анна, сдержанно, но с достоинством.

— А, это ты? — фыркнула Тамиша, скользнув взглядом по слугам, замершим за спиной Анны. — С каких это пор у простой наложницы слуг больше, чем у госпожи?

Анна лишь приподняла бровь, неспешно переводя взгляд на свиту Тамиши. За спиной дочери Повелителя застыли: две наложницы, четверо слуг и два евнуха — целая армия, будто для парада.

— Сестра, напомню тебе, что перед тобой не простая наложница, а избранная нашего брата, — неожиданно вступился за Анну Магнеш.

Тамиша скривила нос, но промолчала. Это удивило Анну — столь редкая сдержанность для столь язвительной особы. Однако вскоре стало ясно: девушка лишь копила силы для нового удара.

— Кстати, я слышала о том, что произошло недавно. Ты в порядке? — Тамиша изобразила волнение, но победный блеск в её глазах скрыть не сумела.

— Что случилось?! — мгновенно встрепенулся Магнеш.

— На бедняжку напала одна из наложниц, — сладко протянула дочь Повелителя, словно смакуя каждое слово.

— Как такое допустили?! Ты пострадала?! — Магнеш шагнул к Анне, лицо его исказилось от тревоги.

Она мягко отстранилась.

— Со мной всё хорошо. Мой господин успел вовремя и не позволил мне навредить, — ответила Анна, глядя прямо в глаза Тамише.

И она знала: эти слова ранят. Каждое упоминание о заботе Одаша к Анне будто жалило Тамишу, заставляя её сжимать кулаки. Даже Магнеш помрачнел — видимо, не меньше сестры тяготился этой незримой связью.

— Ты зачем меня искала? — наконец обернулся он к сестре.

— Отец хочет тебя видеть, — коротко бросила Тамиша.

Магнеш буркнул что‑то вроде «ещё увидимся» и развернулся. Тамиша последовала за ним, высоко подняв голову. Анна и её люди склонились, провожая господ.

Когда шаги стихли, Чоксо вдруг произнёс:

— Не нравится Чоксо эта девица.

— Ша! — резко шикнула Ферухе, глаза её вспыхнули от возмущения. — Не называй дочь Повелителя девицей!

Вакхалиец нахмурил кустистые брови, непонимающе уставился на девушку.

— Женщина и недомуж… родственники? — спросил он, явно сбитый с толку.

Ферухе задохнулась от негодования, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. А Анна… Анна рассмеялась.

***

За конюшнями, в укромном уголке, где тишина хранила секреты лучше любой клятвы, решили проводить тренировки с мечом. Здесь, вдали от любопытных глаз, можно было не притворяться — ни сильным, ни непогрешимым.

— Тебе не обязательно идти вместе со мной. Лучше ляг и отдохни, — произнёс Одаш, подавая Анне руку, чтобы помочь перебраться через невысокий заборчик. В его голосе звучала забота, но за ней таилась иная правда: он не хотел, чтобы она видела его слабость.

— Моё место рядом с вами, господин, — ответила Анна привычно, но в этих словах была не просто покорность — в них звучало обещание.

Она знала: Одаш не возражал против её присутствия. Просто ему было тяжело показывать, как неуклюже пока даются ему физические упражнения. Но в науках он блистал — схватывал всё на лету, словно его разум был создан для знаний. Память его была острой, логика — чёткой. И с каждым днём надежда Анны крепла, превращаясь из робкого ростка в крепкое дерево.

Они обогнули ветхое строение для сена. За ними, бесшумной тенью, следовал Чоксо — его массивная фигура растворялась в полумраке, будто часть этого забытого уголка.

Наконец перед ними открылась просторная поляна, залитая дрожащим светом двух факелов. Там уже ждали: Нина и Абби о чём‑то тихо переговаривались. Но внимание Анны мгновенно приковала фигура мужчины, стоящего к ним спиной. Он легко, почти играючи, вращал в руках мечи — движения плавные, точные, смертоносные. Ему не нужно было оборачиваться — Анна узнала его сразу.

— А вот и вы, — бросила Нина, заметив их появление.

Ардэн обернулся.

Взгляд его встретился со взглядом Анны. Сердце в её груди забилось чаще, словно птица, бьющаяся в клетке. Она почувствовала, как жар прилил к щекам, как пересохло в горле. Ардэн первым отвёл глаза — поклонился перед мензином, который с живым интересом разглядывал своего нового учителя.

— Мензин, позвольте представить вам моего друга Ардэна.

— Если я не ошибаюсь, то это один из четверых командующих столичной стражи? — спросил мензин, с лёгким любопытством разглядывая стоящего перед ним мужчину.

В его голосе не было ни вызова, ни подобострастия — лишь искренний интерес человека, привыкшего подмешивать к знаниям крупицы власти. Взгляд Одаша скользил по осанке Ардэна, по сдержанной силе его позы, по тому, как спокойно, почти небрежно тот держал себя — словно человек, знающий цену и себе, и окружающим.

Одаш был прав в своих догадках.

Анна знала об этом ещё на корабле, вёзшем их в Аркахаллу. Тогда, сквозь скрип досок и шум волн, она впервые услышала имя Ардэна — простолюдина, сумевшего подняться до столь высокой должности. А уже в гареме ей довелось услышать и саму историю: как юноша из низов, не имея ни рода, ни покровителей, завоевал право стоять среди первых мечей столицы. Говорили о его хладнокровии в бою, о том, как он одним ударом решал исход стычек, о том, как его имя стало наводить страх на городских разбойников и уважение — на благородных воинов.

Сейчас, глядя на него, Анна вновь ощутила то странное чувство — смесь восхищения и тревоги. Перед ней стоял не просто воин. Перед ней был человек, чья судьба перекликалась с её собственной: оба поднялись из ниоткуда, оба балансировали на острие лезвия между дозволенным и запретным.

Она молчала, но взгляд её задержался на Ардэне чуть дольше, чем следовало бы.

— Всё верно. Он будет тренировать вас бою на мечах, — произнесла Нина, жестом указывая на мужчину. — Ардэн, представлять мензина Одаша нет смысла, а вот знакомься — это…

— Мы знакомы с Чоксо, — голос Ардэна, чуть хрипловатый, пробрал Анну до мурашек. — И с избранной тоже имели честь… видеться.

— Как вы познакомились? — спросил Одаш, повернувшись к Анне. Но ответила не она.

— Я был одним из тех, кто доставил рабов во дворец, — резко, почти отрывисто произнёс Ардэн.

Анна резко выдохнула. Она боялась этого ответа — даже дыхание задержала на миг, будто пытаясь остановить время.

Одаш, не поняв истинной причины её волнения, бросил на Ардэна короткий, недовольный взгляд. Затем несильно сжал руку своей избранной — молчаливая поддержка, тёплая и надёжная. Анна повернула к нему лицо и улыбнулась — едва заметно, но так, что в этой улыбке читалось всё: благодарность, тепло, доверие.

В тот же миг прямо под ноги Одаша с леденящим свистом упал меч. Лишь чудом он успел отпрянуть — лезвие вонзилось в землю в дюйме от его сапога.

— Ардэн! — резко окликнула Нина, глаза её вспыхнули гневом. — Будь осторожнее! Перед тобой наследник Повелителя!

— Приступим к тренировке, — вместо извинений бросил Ардэн, и в голосе его не было ни тени раскаяния.

— Прошу прощения, господин. Не знаю, что на него сегодня нашло, — поспешила оправдаться Нина, едва Ардэн отошёл в сторону.

Одаш промолчал. Отпустив руку Анны, он наклонился, поднял меч и направился к ожидавшему его воину. В глубине души он этого ожидал. Многие бойцы относились к нему с холодным пренебрежением — слишком хорошо знали о его слабости, о том, как нелегко ему даются физические испытания. Для мензина подобное отношение стало почти привычным — не ранило, но оставляло горький осадок.

— Наверное, вы уже знаете, что я не очень искусный противник, — с нервной улыбкой произнёс Одаш, взвешивая в руке холодное лезвие.

Ардэн не ответил. Лишь коротко кивнул — и тренировка началась.

Рядом, словно две настороженные тени, замерли Чоксо и Абби. Их взгляды на миг скрестились — в них читалась давняя, невысказанная неприязнь. Эти двое так и не нашли общего языка: при каждой встрече обменивались колкостями, искали повод уязвить друг друга. Но сейчас оба сочли, что момент неподходящий, и синхронно отвернулись, сосредоточив внимание на сражающихся мужчинах.

Анна же, не теряя времени, схватила Нину за руку и отвела в сторону — туда, где их разговор не мог достигнуть чужих ушей.

— Нина, как ты могла привести сюда Ардэна? — прошипела она, едва сдерживая волнение.

— А что такого? — искренне удивилась наложница, вскинув брови. — Ардэн — лучший воин из тех, кого я знаю. Ему я доверяю, как себе. Он точно ничего никому не расскажет.

— Да, но… — Анна беспомощно развела руками, не находя слов.

— А, ты об этом, — мгновенно поняла Нина и мягко улыбнулась. — Можешь не волноваться. Я же ещё тогда говорила: всё пройдёт так, что он будет думать, будто всё было сном.

Да, Анна помнила. Помнила всё до мельчайших деталей — в том числе и графин с красноватой жидкостью, что стоял тогда на столе в комнате Ардэна. Но память эта не утешала, а лишь множила тревоги. Что, если правда всплывёт? Как отреагирует Одаш? Мысли крутились в голове, словно острые осколки, и Анна, прикусив губу, невольно сжала пальцы в кулаки.

Она перевела взгляд на мужчин. Те стояли, опустив мечи. Ардэн что‑то спокойно объяснял, жесты его были точны, движения — сдержанно‑плавные. Одаш слушал, сосредоточенно, с тем серьёзным выражением лица, которое появлялось у него, когда он действительно пытался понять, вникнуть, запомнить.

Анна невольно признала: Нина была права. Лучшего учителя для мензина не найти. Ардэн не выглядел человеком, способным на предательство. В нём чувствовалась твёрдость, внутренняя цельность — не показная, а та, что рождается в боях и испытаниях. И мастерство его не вызывало сомнений: когда он демонстрировал Одашу очередной удар, меч словно превращался в продолжение его руки — живой, послушный, смертоносный.

Руки…

Мысль вспыхнула неожиданно, обжигающе. Анна вдруг вспомнила — с пугающей ясностью — как эти руки, сейчас столь уверенно держащие оружие, могли быть нежными, ласковыми. Воспоминание ударило в грудь, заставило сердце сжаться. Она резко встряхнула головой, будто пытаясь вытряхнуть из сознания непрошеные образы. Но щёки уже предательски пылали.

— Не понимаю, как он вообще согласился? — пробормотала она, отводя взгляд в сторону. Слова вырвались сами — тихо, почти шёпотом.

— Я могу быть очень убедительной, — с лёгкой улыбкой ответила Нина.

Анна лишь молча кивнула. В этом сомневаться не приходилось.