Глава 11

— Ну, как твои дела? — Нина легко махнула рукой и тут же опустилась на диванчик рядом с Анной.

Потянувшись, наложница взяла с блюда яблоко — словно по привычке, словно этот жест был для неё чем‑то вроде ритуала. Анна давно подметила: Нина неизменно тянулась к фруктам, где бы их ни увидела. Особенно к яблокам. То ли питала к ним особую слабость, то ли просто любила ощущать их гладкую прохладу в ладонях.

Они сидели в общем зале гарема. За их спинами, почти незаметные, замерли Ферухе и Абби. С тех пор как статус Анны изменился, ей полагалась служанка — и она, не раздумывая, назвала имя подруги. Нина же позаботилась, чтобы Ферухе, аркахаллонка по происхождению, получила это место без проволочек. Та, в свою очередь, искренне обрадовалась и без колебаний дала клятву служить Анне. С тех пор она исполняла свои обязанности с усердием и преданностью.

— Если тебе так интересно, то мой ответ всё тот же, — ответила Анна, небрежно пожав плечами.

— Однако… — выдохнула Нина, но Анна лишь молча повторила жест — лёгкий, почти равнодушный взмах плеч.

С момента пинайта минуло уже два месяца. И всё это время Одаш ни разу не прикоснулся к своей избранной.

Анна видела: его тянет к ней. В его взгляде, в едва уловимых движениях, в паузах между словами читалось нечто большее, чем простое любопытство или долг. Он чувствовал — это было очевидно. Но что именно?

Сама же она… втайне радовалась такому положению дел. Несмотря на ту ночь с Ардэном, страх всё ещё жил в её душе — тихий, цепкий, готовый в любой миг ожить, сковать тело, затмить разум. Каждый день она приходила в покои господина, садилась на край огромной кровати. Одаш опускал голову ей на колени, закрывал глаза, а она начинала петь, перебирая пальцами его мягкие волосы. В эти мгновения мир сужался до них двоих: её голос, его дыхание, тепло его тела.

Махирад, напротив, не скрывала своего довольства. Она уже мысленно видела, как в скором времени в роду Баладжар появится наследник. Она не догадывалась, что за закрытыми дверями покоев её внука всё обстоит совсем не так, как она рассчитывала.

Нина не раз предупреждала Анну: если махирад узнает, что Одаш до сих пор не воспользовался своим правом мужчины, последствия будут непредсказуемыми.

— Вчера я видела Тамишу, — тихо, почти сквозь зубы, проговорила Нина. — Она снова крутилась рядом с Одашем.

Анна промолчала.

Дочь Повелителя оказалась на редкость упрямой. Она не сдавалась, продолжая искать способы привлечь внимание брата. Свои действия она оправдывала «сестринской любовью», хотя всем — кроме, пожалуй, самого Одаша — было ясно: за этим кроется нечто большее.

Однажды махирад уже вызывала Тамишу на разговор. Но та, не дрогнув, ответила, что всего лишь хочет быть дружелюбнее с братом, которого здесь никто не желает видеть. Её слова звучали правдоподобно, но в них таилась тень вызова — едва уловимая, но ощутимая.

Будто уловив, что речь зашла о ней, в зал величественно вошла Тамиша — в окружении свиты служанок, словно маленькая королева в своём миниатюрном дворе.

Все присутствующие мгновенно поднялись, склоняя головы в почтительном приветствии дочери Повелителя. Проходя мимо Анны и Нины, Тамиша едва замедлила шаг — лишь на миг задержалась, бросив на избранную взгляд, полный нескрываемого торжества. Губы её искривила усмешка — тонкая, ядовитая, как лезвие скрытого клинка. Мимолётный взгляд в сторону Нины — и она продолжила путь, устремившись к своему излюбленному месту у окна.

— Не нравится мне её взгляд, — тихо, сквозь зубы, произнесла Нина, когда они снова опустились на диван.

Анна молча кивнула. Она украдкой взглянула на Тамишу, но та уже полностью погрузилась в беседу с наложницами — смеялась, жестикулировала, казалась беззаботной. Ни единого взгляда в их сторону. Но Анна не могла избавиться от тягостного ощущения: словно над головой сгущались тучи, обещая скорый ливень неприятностей.

Погружённая в тревожные мысли, она не заметила, как рядом бесшумно возник слуга.

— Госпожа Бильшияр желает видеть избранную Анну, — произнёс он, склонившись в почтительном поклоне.

Анна встрепенулась, переглянулась с Ниной. В глазах подруги читалось то же немое предупреждение: «Вот оно. То, чего мы боялись».

Не говоря ни слова, Анна поднялась. Уходя, она не увидела — но могла бы почувствовать — тот предвкушающий, острый взгляд, который Тамиша метнула ей вслед.

***

Покои старшей наложницы поражали роскошью — даже в сравнении с владениями махирад. Здесь всё дышало властью: тяжёлые шёлковые занавеси, инкрустированные драгоценными камнями светильники, ковры, сотканные будто из лунного света.

Бильшияр восседала в мягком кресле, держа в руке кубок с вином. Когда слуга объявил о приходе Анны, она даже не повернула головы — словно присутствие избранной не заслуживало её внимания.

— Вы желали меня видеть, госпожа? — голос Анны звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

Бильшияр нарочито медленно поставила кубок на низкий столик. Движение было плавным, почти гипнотическим — как у хищницы, играющей с добычей. Наконец она обернулась. Взгляд её тусклых, холодных глаз скользнул по лицу Анны, будто ощупывая каждую черту, выискивая слабость.

Анна выдержала этот взгляд. Стоически. Не дрогнув.

— Сколько времени прошло со дня пинайта твоего господина? — спросила Бильшияр, и в её голосе зазвучала притворная ласковость, от которой по спине пробежал ледяной озноб.

— Два месяца, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила Анна.

— Два месяца… — протянула Бильшияр, и в её голосе зазвучала тягучая, зловещая задумчивость. — Прошло уже столько времени, но ты ни разу не пришла ко мне выразить своё уважение.

— Как того требуют правила, я посещаю махирад Садише, поскольку именно она является главой гарема, — произнесла Анна спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок.

Бильшияр вдруг хрипло рассмеялась — звук этот был похож на скрежет ржавого железа. Анна невольно напряглась. В одно мгновение старшая наложница вскочила с кресла, резко взмахнула рукой — и тут же две её помощницы, словно тени, метнулись к Анне, схватив её за руки с железной хваткой.

— Какая наглая девчонка! — выкрикнула Бильшияр, и вся её показная доброжелательность рассыпалась в прах, обнажив холодную ярость.

— Я всего лишь следую законам и правилам этого места, — прошипела Анна сквозь стиснутые зубы.

Пальцы служанок впились в её запястья с такой силой, что, казалось, кости вот‑вот хрустнут. Наверняка останутся синяки — тёмные, как память о боли.

Бильшияр нарочито медленно приблизилась. Её губы искривила та же усмешка, что Анна недавно видела на лице Тамиши — ядовитая, торжествующая.

— Запомни, девочка, — прошептала она, склонившись к самому лицу Анны, — я повторю всего один раз. Здесь я — закон и сила.

Звонкая пощёчина обожгла щеку, словно раскалённый клинок. Не успела Анна опомниться — вторая, третья… Каждая ударная волна боли прокатывалась по лицу, оставляя после себя огненный след. На губах появилась солоноватая влага — кровь.

Бильшияр сощурила глаза, ожидая слёз, мольбы, униженных просьб о пощаде. Но Анна не издала ни звука. Её синие глаза, холодные и ясные, смотрели прямо, без страха, без дрожи. И в этом взгляде было нечто такое, отчего старшая наложница невольно отшатнулась — будто увидела в нём отблеск собственной слабости.

Ещё один резкий жест — и теперь уже слуги шагнули вперёд. Удары сыпались один за другим, каждый — как молот, бьющий в набат. Последний пришёлся в живот — Анна согнулась, но, сцепив зубы, удержалась на ногах. Ни стона. Ни всхлипа. Только тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— Уведите её, — бросила Бильшияр, поворачиваясь спиной, словно Анна уже перестала существовать.

Под руки слуги вывели Анну из покоев старшей наложницы. На прощание кто‑то прошипел ей в ухо — тихо, но с ледяной угрозой:

— Если хоть кому‑то расскажешь… тебе не поздоровится.

Она не ответила. Лишь молча кивнула, будто соглашаясь, но в душе уже знала: это не конец.

Прислонившись спиной к прохладной стене, Анна опустила взгляд на свои руки. На запястьях, там, где её сжимали чужие пальцы, алели следы — ещё не синяки, но уже предвестники боли, которая завтра расцветёт тёмными пятнами. Живот ныл, щёки пылали, разбитая губа саднила при каждом движении губ.

Одинокая слеза скатилась по щеке. Анна резко смахнула её — резко, почти зло. Нельзя плакать. Нельзя показывать слабость.

Чтобы хоть немного перевести дух, она повернулась к стене, прижалась к ней лбом. Камень был холодным, успокаивающим. Он не спрашивал, не осуждал, не угрожал.

— Я — Трианна Ирильская, дочь великого короля, — прошептала она одними губами, словно заклинание. — Я всё выдержу.

— Анна? С тобой всё в порядке? — внезапно раздался за спиной голос Магнеша.

Она не обернулась. Не ответила. Только плечи чуть дрогнули — едва заметно, но он это заметил.

Шаги — тихие, осторожные. Шуршание ткани. Он подошёл ближе. Тёплая рука легла на её плечо — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого внутри что‑то треснуло.

— Я рад снова тебя увидеть, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное облегчение. — Как ты? Я уезжал на некоторое время и…

Он осёкся на полуслове, когда Анна наконец повернулась к нему.

— Кто это сделал?! — вырвалось у него, и в глазах вспыхнул огонь — не гнев, а боль, острая, как лезвие.

Анна молчала. Но из уголка глаза снова побежала слеза — одна, вторая… Она не пыталась их скрыть.

Лицо Магнеша исказилось настоящей мукой, будто это его били, будто это на его теле расцветали синяки.

— Тебе очень больно? Нужно скорее отвести тебя к лекарю! — он не ждал ответа. Просто подхватил её на руки — бережно, но решительно — и устремился вперёд по извилистым коридорам.

Люди расступались перед ними — кто‑то с любопытством, кто‑то с сочувствием, кто‑то равнодушно. Но Анну это не волновало. Она прижалась лицом к его груди, спрятала слёзы в складках его одежды. Наконец-то можно не держать лицо. Наконец-то можно просто быть слабой.

Вскоре они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — только новое ощущение уязвимости.

— Анна! — громкий голос справа заставил её обернуться.

Одаш бежал к ним — стремительно, с горящими глазами, с кулаками, которые то сжимались, то разжимались в бессильной ярости. Анна впервые видела его таким. Где тот застенчивый, тихий мужчина, который клал голову ей на колени и слушал её песни? Сейчас перед ней стоял воин — разъярённый, готовый к бою.

Его взгляд метнулся к её лицу — к распухшей губе, к покрасневшим щекам, к следам пальцев на шее.

— Что ты с ней сделал?! — зарычал он, глядя на брата, и в этом голосе не было ни тени сомнения: виновен.

Анне показалось, будто Одаш сейчас бросится на Магнеша — стремительно, как разъярённый зверь. В его глазах пылала такая ярость, что воздух вокруг словно накалился. Лишь хрупкая фигура Анны, всё ещё покоившаяся на руках Магнеша, удерживала его от необдуманного поступка.

Краем глаза она заметила Нину — та вышла на улицу и замерла, переводя изумлённый взгляд с одного мужчины на другого. Но почти тут же её лицо расслабилось, а в глазах вспыхнул лукавый огонёк — она едва заметно подмигнула Анне, словно говоря: «Используй это».

И тогда Анна поняла: в этой хаосе, в этом столкновении двух сильных мужчин она может обрести неожиданную силу.

— Господин мой, — тихо, но твёрдо произнесла она, протягивая руку к Одашу.

Магнеш метнул в неё неодобрительный взгляд — в нём читалось недоумение, почти обида. Но всё же он разжал руки. В тот же миг Анна оказалась в крепких объятиях Одаша.

Он быстро окинул её взглядом — изувеченное лицо, наливающиеся синяки на руках — и на мгновение прижал её к груди, нежно, почти отчаянно. Лёгкий поцелуй в лоб, и он передал её в руки подоспевшей Ферухе.

А затем случилось то, чего никто не ожидал.

Одаш резко шагнул к Магнешу — и ударил. Удар был такой силы, что младшего мензина отбросило на несколько шагов назад. Кто‑то из девушек вскрикнул. Где‑то зазвучал возмущённый голос семмы Соен, раздался громкий окрик главного евнуха.

— Господин мой, нет! — воскликнула Анна, бросаясь вперёд.

Магнеш вытер рукавом кровь, выступившую из разбитой губы. Его взгляд, тяжёлый и хмурый, встретился со взглядом брата. Одаш уже занёс руку для нового удара, но Анна обхватила его со спины за талию, прижалась к нему всем телом.

Он замер. Тяжело дыша, медленно опустил руку.

Вокруг царило напряжённое молчание. Люди перешёптывались, бросая на них осторожные взгляды. Два брата стояли друг напротив друга — глаза в глаза, полные невысказанной боли и гнева. Воздух между ними был густым, как смола, — его, казалось, можно было резать ножом.

Из гарема вышла семма Соен. Увидев застывших мензинов, она на миг растерялась, не зная, как поступить.

— Я увидел её такой, поспешил отнести к лекарю! — голос Магнеша сорвался на крик. — Да вот только ты решил поиграть в героя!

Одаш на мгновение замер, словно слова брата ударили его не слабее кулака. В его взгляде промелькнуло смущение, растерянность. Он выдохнул, опустил глаза.

Магнеш взъерошил волосы, оглядел толпу зевак, которые всё ещё не решались уйти.

— А вы чего здесь стоите? Расходитесь! — рявкнул он.

Люди тут же, опустив головы, поспешили прочь. Лишь Нина осталась — она приблизилась к Анне, а следом подошла и семма Соен, которой уже успели шепнуть о случившемся.

Одаш медленно обернулся к Анне. В его глазах больше не было ярости — только тревога, боль и невысказанный вопрос: «Что теперь?»

— Скажи, кто это сделал? — тихо, почти благоговейно, спросил Одаш, осторожно касаясь её щеки, где алели следы пощёчин.

Анна метнула виноватый взгляд на Магнеша — взгляд, полный невысказанной боли и смутной вины, — а потом медленно опустила голову, словно тяжесть этого дня наконец придавила её к земле.

Но Нина молчать не стала.

— Анну вызвала к себе старшая наложница, — произнесла она твёрдо, глядя прямо в глаза мужчинам. В её голосе не было ни тени сомнения, ни капли страха.

Одаш снова прижал Анну к себе — крепко, будто пытаясь заслонить её от всего мира, от всех бед, что уже обрушились и ещё могли обрушиться.

Магнеш смотрел на них, нахмурив брови. В его взгляде читалась растерянность, неверие.

— Нет, она не могла… — неуверенно пробормотал он. — Анна, скажи, что это не так?

Девушка вновь промолчала. Тишина, тяжёлая и густая, повисла между ними, словно занавес, отделяющий прошлое от будущего.

Магнеш сделал шаг вперёд — порывисто, с намерением что‑то сказать, сделать, — но Одаш резко поднял руку, останавливая его.

— Не подходи, — предупредил он холодно, и в этом голосе не осталось ни следа прежней мягкости.

Магнеш замер. Он смотрел на Анну — на то, как она спрятала лицо на груди Одаша, как её плечи слегка вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Ему больше ничего и не нужно было. Всё стало ясно без слов.

Развернувшись, он ушёл — быстро, почти бегом, словно боялся, что ещё одно мгновение рядом с ними разорвёт ему сердце.

А Одаш подхватил Анну на руки и понёс в свои покои, бросив через плечо семме Соен:

— Немедленно позовите лекаря.

***

Когда хмурый старик‑лекарь наконец покинул покои, Одаш сам взялся обрабатывать раны Анны. Ферухе тактично удалилась, Нина упорхнула ещё до прихода лекаря — и теперь они остались одни, в полумраке комнаты, где каждый звук отзывался эхом невысказанных слов.

Одаш осторожно нанес дурно пахнущую мазь на разбитую губу девушки. Запах был резким, почти тошнотворным, а прикосновение — холодным и липким. Ранка защипала, Анна дёрнулась, зашипев от боли.

— Прости, — тут же виновато произнёс он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на отчаяние.

— Ничего страшного, мой господин, — тихо ответила Анна, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной.

Одаш отставил баночку с мазью в сторону и поднялся. Он стоял перед ней, высокий, сильный, но сейчас — вдруг — казался таким беззащитным. Он посмотрел на Анну сверху вниз, тяжело вздохнул и отошёл к окну.

Плечи его поникли, голова опустилась. В этот момент он снова стал тем, кем его привыкли видеть: не грозным наследником, не разъярённым защитником, а человеком, раздавленным грузом ответственности и вины.

Анна смотрела на его спину с тревогой, с невысказанным вопросом в глазах. Она хотела подойти, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но не знала, как найти слова.

— Это всё моя вина, — наконец произнёс он, голос его звучал глухо, словно доносился из далёкой бездны. — Я должен был защитить тебя. Должен был…

— Вы здесь совершенно ни при чём. Мне следовало быть осмотрительнее и…

— Нет, Анна, разве ты не понимаешь? — голос Одаша дрогнул, словно натянутая струна, готовая лопнуть. — Если бы я не был таким жалким, никто не посмел бы вредить тебе. Ты не должна страдать из‑за меня. Я изгой в этом месте.

В его словах звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что Анне на миг стало трудно дышать. Она сжала пальцы, пытаясь найти опору в собственной решимости.

— Так измените это, — произнесла она твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

Одаш покачал головой — медленно, обречённо.

— Я не могу…

— Почему?

— Анна, ты просто не понимаешь…

— Так объясните, — попросила она, и в её голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только настойчивая, почти отчаянная просьба.

Он обернулся. Взгляд его изменился — в нём вспыхнуло что‑то новое, лихорадочное. Глаза метались по комнате, словно искали точку опоры, за которую можно было бы ухватиться. На лице застыла маска страха — того самого, что преследовал его всю жизнь.

— Не делай вид, будто ничего не знаешь, — выдохнул он, и слова полились, как кровь из незаживающей раны. — Я — нелюбимый сын своего отца. Все, абсолютно все в этом месте ненавидят меня и считают полнейшим ничтожеством. Начиная от слуг и заканчивая господами — все видят на моём месте, на месте наследника, Магнеша. А я… я всего лишь посмешище. Выгнать которого не дают «древние традиции».

Его голос сорвался на горьком смешке, и Анна почувствовала, как внутри что‑то сжалось.

— А хотите знать, что вижу я? — она шагнула к нему, взяла его руку — холодную, дрожащую. — Я вижу сильного молодого мужчину. Истинного наследника Повелителя. Я видела его там, в саду, и вижу сейчас.

Одаш рассмеялся — резко, почти зло. Вырвал руку и начал расхаживать по комнате, словно зверь в клетке. Анна молча наблюдала за его метаниями. Она знала: следующий шаг должен сделать он. Если сможет собрать все силы, пересилить тот страх, с которым жил почти всю жизнь, — тогда, возможно, у них всё получится.

Если же нет…

Она сильная. Сможет перенести и этот удар. Ещё одно поражение станет очередной ступенькой в её подъёме.

— Наследник? Ты глупа, если действительно так считаешь, — выплюнул он наконец, остановившись у окна.

— Да, — Анна не стала скрывать разочарования, её голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас.

Она посмотрела ему в глаза — и увидела там то, чего боялась больше всего: страх. Чистый, неприкрытый, парализующий.

Не говоря больше ни слова, Анна повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного — наедине с его демонами.

Одаш застыл, не отрывая взгляда от двери, за которой только что скрылась Анна. Каждый синяк на её лице будто кровоточил в его душе, раздирая сердце на части. Его душила ярость — но не на неё, не на Магнеша, не на Бильшияр… на себя.

Он — старший сын Повелителя Аркахаллы, владыки величайшего государства на материке. Но в этих стенах его права не стоили и ломаного гроша. Он обладал меньшим весом, чем сын конюха. Чем любой слуга.

«Я вижу истинного наследника Повелителя…»

Ах, Анна… Если бы ты знала, как долго и методично в него вбивали мысль о его ничтожности. «Ошибка», — шептали ему с детства. «Бесправное существо», — подтверждали взгляды придворных. «Ничем не лучше раба», — твердили поступки отца.

«Я, видимо, и вправду глупа, если поверила в вас…»

Эти слова эхом отдавались в голове, царапая изнутри. Он вновь и вновь видел её взгляд — полный разочарования, горечи, утраты веры. И от этого становилось ещё больнее.

Медленно повернув голову, Одаш встретился взглядом с собственным отражением в зеркале — массивном, в толстой позолоченной оправе. Что он увидел?

Не наследника. Не сына Повелителя.

Жалкое, дрожащее существо, чья тень казалась сильнее, чем он сам.

Но вдруг что‑то переломилось внутри.

Тишина в комнате сгустилась до звона в ушах — и в этом звоне родился новый голос. Его собственный.

— Да, Анна, ты права, — прошептал он. — И я сделаю всё, чтобы ты снова поверила в меня. Трусливого, бессловесного Одаша больше не будет.

Два шага — резкие, как удар сердца.

Кулак взлетел — и с грохотом врезался в зеркальную гладь.

Осколки брызнули во все стороны, сверкнув на миг, словно ледяные слёзы. В этом звоне, в этом разрушении он почувствовал странное освобождение.

Зеркало лгало.

А он — больше не позволит себе быть тем, кого оно показывало.

***

Спустя полтора часа в комнату Анны ворвалась Нина — вся в нетерпении, с горящими от любопытства глазами. Анна к тому времени уже успела побывать в купальне и теперь сидела перед зеркалом, медленно, размеренно проводя щёткой по волосам. Это простое, почти ритуальное действие всегда успокаивало её, дарило хрупкое ощущение порядка в мире, где всё вокруг казалось хаотичным и жестоким.

Взгляд невольно упал на отражение. И сердце сжалось.

Разбитое лицо. Синяки на скулах — тёмные, зловещие, пульсирующие тупой болью при каждом движении губ. Следы чужих пальцев на руках — такие же болезненные, такие же унизительные. Анна не смогла сдержать гримасы — короткая вспышка боли исказила черты, и в глазах на миг вспыхнули непролитые слёзы.

Она отложила щётку. Руки — тонкие, бледные — показались ей вдруг чужими, изуродованными. Она рассматривала их, словно пыталась запомнить каждую ссадину, каждый след унижения.

Именно в этот миг в комнату влетела Нина.

— Теперь я хочу услышать всё — и в мельчайших подробностях! — с порога заявила она, стремительно приближаясь.

Её взгляд тут же впился в лицо Анны, и в нём мгновенно вспыхнула ярость.

— Вот ведь змея… Эта Бильшияр совсем озверела! Но ничего, когда‑нибудь она за всё поплатится.

Нина обняла Анну за плечи, притянула к себе. И тогда слёзы, долго сдерживаемые, наконец прорвались — тихо, без всхлипов, просто катясь по щекам, оставляя влажные дорожки.

Стараясь держаться, Анна начала рассказывать — про вызов к старшей наложнице, про боль, про унижение, про разговор с Одашем. Слова лились неровно, то застревая в горле, то вырываясь потоком, словно прорвавшая плотину вода.

— Видимо, ты была права. Зря я понадеялась на него, — выдохнула она наконец, завершив рассказ.

К этому моменту они уже переместились на софу. Анна прижалась к подруге, положила голову на её плечо. Нина успокаивающе гладила её по плечам, по спине — мягко, бережно, как гладят испуганного ребёнка.

— А вот я теперь так не думаю, — вдруг произнесла Нина.

Анна повернула голову, вопросительно взглянув на подругу.

— В саду я увидела настоящего мужчину рода Баладжар. Пусть сейчас он ещё слаб, но в нём точно течёт кровь его отца. И даже всеми любимый Магнеш уступает ему в этом. Но самое главное знаешь что? Изменить его способна только ты.

— Нет, Нина, ты не слышала, что он говорил… и как, — Анна отстранилась, в её голосе звучала горечь. — Он сам не верит в себя.

Нина не ответила. Просто продолжила обнимать подругу, нежно поглаживая её по волосам — так, словно хотела забрать всю боль, всю горечь, все сомнения.

И в этот миг за дверью раздался голос Ферухе — чёткий, взволнованный:

— Мензин Одаш Баладжар!

Анна резко обернулась к Нине, в глазах — немой вопрос. Но наложница лишь улыбнулась — тихо, уверенно, и беззвучно, одними губами прошептала: «Только ты».

В тот же миг двери распахнулись. В проёме возник Одаш — хмурый, но с той новой, непривычной твёрдостью во взгляде, которую Анна прежде в нём не видела.

Девушки склонились в почтительном приветствии. Одаш шагнул внутрь — уверенно, решительно, будто каждый шаг был теперь взвешен и осмыслен. Его взгляд сразу нашёл Анну; казалось, он вовсе не заметил Нину.

Та, не теряя времени, скользнула к двери — тихо, незаметно, словно тень. Лишь на миг задержалась у выхода, бросив на подругу ободряющий взгляд, и исчезла.

— Господин, — тихо произнесла Анна, выпрямляясь.

И тут её взгляд упал на его руку.

Костяшки пальцев — разбиты, в рваных ранах запеклась кровь, а с кончиков пальцев неторопливо, капля за каплей, стекала алая нить, оставляя на полу тёмные пятнышки.

— Ваша рука! — вырвалось у Анны, и голос её дрогнул от внезапного испуга.

Одаш медленно опустил взгляд, словно только сейчас осознавая, что с рукой что‑то не так. Он смотрел на кровь — будто видел её впервые.

Анна не раздумывала. Шагнула к нему, осторожно, но твёрдо взяла его ладонь в свои руки. Кожа его была горячей, шершавой, а раны — свежими, злыми.

— Рану нужно срочно обработать. Ферухе! — её голос прозвучал резко, властно.

Служанка тут же появилась в дверях, словно ждала за порогом.

— Скорее бинты и воду! — приказала Анна.

Ферухе кивнула — коротко, деловито — и исчезла так же стремительно, как появилась.

— Не нужно, Анна, — тихо, почти умоляюще произнёс Одаш. Но в его голосе уже не было силы, чтобы возражать всерьёз.

Анна проигнорировала его слова. Взяла его за руку — бережно, но непреклонно — и подвела к софе, где ещё недавно они сидели с Ниной. С лёгким нажимом заставила его опуститься.

Сама опустилась перед ним на колени.

Внимательно, почти трепетно, осмотрела раны. Костяшки пальцев были сбиты до мяса, кое‑где виднелись мелкие порезы — а в одном месте, как ей показалось, блеснул крошечный осколок стекла.

Ферухе вернулась с подносом. На нём — большая чаша с чистой водой, белые тряпицы, флаконы с прозрачными жидкостями и баночки с густыми мазями.

— Поставь сюда. Спасибо, — кивнула Анна, не отрывая взгляда от раны.

И принялась за работу.

Осторожно, едва касаясь, Анна промывала рану. Каждое движение — выверено, бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Но дело было не только в осторожности: в рассечённых костяшках таился осколок — крохотный, коварный, — и ей пришлось потрудиться, чтобы извлечь его, а затем вглядеться повнимательнее — не осталось ли ещё одного.

Ферухе молча унесла чашу с окрашенной в алый водой. Анна взяла флакон со резко пахнущей спиртовой жидкостью. На мгновение она замерла, представив, как это должно жечь, и невольно подула на ранку — так, как делала её мама в детстве, когда лечила разбитые коленки.

Одаш не издал ни звука. Ни стона, ни вздоха. Анна время от времени бросала на него осторожные взгляды, но он словно пребывал в другом мире. Взгляд его был устремлён на собственную руку, а лицо оставалось бесстрастным — будто всё происходящее его не касалось.

Она отставила флакон и взяла мазь. И вдруг поймала себя на странной мысли: эта мазь пахла куда приятнее той бурой жижи, которой ей самой обрабатывали раны. В груди шевельнулась горькая усмешка.

Пока она занималась перевязкой, в памяти всплыло другое лицо — Чоксо. Именно ему она впервые в жизни обрабатывала раны, не имея ни опыта, ни знаний. Но тогда рядом были Зейна и Сайс — люди, научившие её этому нехитрому искусству выживания. Анна мысленно поблагодарила богов за то, что свели её с ними. Где они сейчас? Всё ли с ними хорошо?

Закончив с мазью, она взяла бинты.

— Может ли ваша рабыня поинтересоваться, где и как вы получили эту рану? — спросила она, аккуратно обматывая ладонь.

— Не называй себя так, — вдруг резко произнёс Одаш.

Анна подняла на него удивлённый взгляд.

— Не называй себя рабыней. Ты не рабыня. Не для меня точно…

— Господин мой… — начала она, но он перебил.

— И ты права. Я — наследник трона, хоть и забыл об этом. Я хочу измениться. Стать достойным тебя. Но… я не знаю, как это сделать. Когда Магнеша обучали, мне втолковывали, что я никчёмный. Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву. Я прошу лишь об одном — чтобы ты снова поверила в меня.

— Господин мой, — Анна улыбнулась и взяла его руки в свои, — я всегда верила и верю в вас. Вы займете своё место. И я помогу вам в этом.

— Ты? — в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с робкой надеждой.

Анна лишь кивнула, не скрывая тёплой, уверенной улыбки.

— Вы примете мою помощь?

Вместо ответа Одаш склонился к ней. Его губы коснулись её губ — нежно, почти трепетно. Поцелуй был приятным, тёплым, но…

Когда Анна закрыла глаза, перед ней возник совсем другой образ. Другой мужчина. Другие глаза. Другое прикосновение.

И это осознание обожгло её изнутри — тихо, незаметно, но неотвратимо.

***

— Ты сможешь достать всё это? — тихо спросила Анна, вглядываясь в лицо Нины, словно пытаясь прочесть в нём ответ раньше, чем прозвучат слова.

— Достану, конечно. Но на это уйдёт некоторое время, — уверенно ответила наложница, и в её взгляде мелькнула та самая решимость, за которую Анна так ценила подругу.

Время медленно приближалось к полудню. Утренний свет, пробивавшийся сквозь резные ставни, ложился на лицо Анны, когда она проснулась в объятиях Одаша. В памяти тут же вспыхнул их вчерашний разговор — и сердце ёкнуло от робкой надежды.

Её план сдвинулся с мёртвой точки. Ей удалось — пусть едва‑едва — пробудить в Одаше искру. Ту самую, что могла разгореться в пламя. Это уже было немало.

Утром она попросила его хранить их разговор в тайне.

— Пусть до вечера все останется между нами, — сказала она. — На все вопросы я отвечу сама.

И вот теперь, когда они с Ниной сидели в её покоях, дверь резко распахнулась — и в комнату влетела раскрасневшаяся Ферухе. Её глаза горели от волнения, а дыхание было прерывистым, будто она бежала через весь гарем.

— Госпожа! Махирад собирает всех в главном зале.

Анна невольно напряглась. В груди зашевелилось недоброе предчувствие.

— Что‑то случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю точно, — Ферухе нахмурилась, подбирая слова. — Но я успела услышать, что за старшей наложницей и её дочерью специально послали евнухов.

— Грядет буря, — мрачно произнесла Нина, и в её голосе не было ни тени сомнения.

***

Махирад Садише медленно обвела взглядом собравшихся — хмурым, пронизывающим, словно проверяя каждого на прочность. В её глазах читалась не просто строгость, а холодная решимость: она знала — пора пресекать то, что уже грозило обернуться позором для всего рода Баладжар.

Нина и Анна стояли, опустив глаза в пол, будто две провинившиеся девочки. Но Садише знала: за этой покорностью скрывается сила, которую нельзя недооценивать. Напротив них, словно статуя из чёрного мрамора, замерла Тамиша. Её взгляд, полный неприкрытой ненависти, неотрывно следил за Анной — избранной Одаша. Махирад мысленно вздохнула: «Эта девчонка… Она не просто опасна. Она — угроза».

За их спинами толпились остальные жительницы гарема — молчаливые, настороженные, как стая птиц перед бурей.

— Махирад Садише, старшая наложница пришла, — тихо, почти шёпотом, произнесла Рунна.

Толпа мгновенно расступилась, образуя узкий проход.

И тогда вошла она.

Бильшияр шагнула в центр зала с гордой осанкой, высоко подняв голову. На лице — привычная маска самодовольства, лёгкая улыбка, словно всё происходящее лишь забавная игра. Она бросила мимолетный взгляд на хмурую дочь Повелителя, а затем её глаза, острые, как лезвия, впились в Анну.

Синяки на лице девушки вспыхнули в памяти Бильшияр, воскрешая неприятные воспоминания. «Как эта девка осмелилась? Как смогла настроить Магнеша против меня? Как позволила себе встать между мной и моим сыном?» Но сейчас не время было выплескивать гнев. Не перед этой старой змеёй.

— Махирад, — произнесла Бильшияр, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти почтительно.

— Значит, ты здесь — закон и сила? — не поворачивая к ней головы, бросила Садише.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Бильшияр. Её глаза вспыхнули гневом, и взгляд метнулся к Анне — к этой девчонке, стоящей с опущенной головой. «Это всё из‑за неё!»

— Не нужно прожигать взглядом несчастную девушку, — холодно осадила её махирад. — Она ни слова не сказала об этом вопиющем случае. А вот мне хотелось бы узнать: с каких это пор одна рабыня ставит себя выше других? Если тебя зовут в постель Повелителя чаще остальных, это ещё ничего не значит.

— Я — мать детей Повелителя! — голос Бильшияр задрожал от ярости. — Мать наследника трона!

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые тучи перед грозой. В зале стало тихо — настолько тихо, что слышно было, как где‑то вдалеке бьётся о стекло одинокая муха. И вдруг — короткий, дерзкий смешок Нины, словно камешек, брошенный в застывшее озеро. За ним последовал низкий, хрипловатый смех махирад Садише — смех, в котором не было ни капли веселья, лишь холодная, отточенная годами власть.

Садише шагнула вперёд. Её простая, но благородная одежда, лишённая вычурных украшений, резко контрастировала с пышным убранством Бильшияр. На фоне махирад старшая наложница вдруг показалась жалкой: увешанная драгоценностями, закутанная в тяжёлые ткани, она выглядела как кукла, наряженная для чужого удовольствия.

— Ты всего лишь одна из шлюх в постели моего сына, — голос Садише звучал ровно, но каждое слово било точно кнутом. — Единственное, что тебя отличает от остальных, Рохан, по каким‑то известным лишь ему причинам, позволил тебе понести от Повелителя. Запомни раз и навсегда: Одаш — наследник трона. Старший сын законной жены Повелителя.

Бильшияр молчала. Её лицо, и без того румяное от природы, наливалось багровым цветом — гнев клокотал внутри, но вырваться наружу не смел. Она сжимала кулаки, ногти впивались в ладони, но ни единого слова возражения так и не сорвалось с её губ.

Садише медленно обвела взглядом собравшихся. Евнухи втянули головы в плечи, девушки невольно прижались друг к другу — все словно пытались стать меньше, незаметнее, лишь бы не привлечь к себе внимание этой женщины, чья воля сейчас была законом.

— Я хочу, чтобы все вы запомнили, — её голос, тихий, но пронзительный, проникал в самое сознание. — Я, махирад Садише Баладжар, мать Повелителя Джихиньяра, глава гарема. Моё слово здесь — закон. И пока я жива, так и будет. Если вы хотите жить в тепле и достатке, минуя все беды и бури, вы должны прислушиваться к моим словам.

— Госпожа! — вырвалось у Бильшияр, но Садише даже не дрогнула.

— Вот именно, Бильшияр. Я — госпожа. Ты — всего лишь наложница. И, как все наложницы, должна жить по здешним правилам. Подчиняться воле главы гарема. Моим правилам. Моей воле.

На губах Садише расцвела ядовитая усмешка — холодная, как лезвие кинжала.

— Слушайте все! За нарушение правил и дисциплины в гареме старшая наложница Бильшияр будет наказана. Она проведёт в заключении три дня и три ночи.

Её слова повисли в воздухе, а затем она резко обернулась к евнухам:

— Увести.

— Нет! Не прикасайтесь ко мне! Вы не смеете! Я возлюбленная Повелителя! Он узнает обо всём, и вам отрубят головы! Нет! — крик Бильшияр разорвал тишину, резкий, истеричный.

Её уводили, а она всё продолжала кричать, вырываться, сыпать угрозами. Крики эхом отдавались в стенах зала, пока наконец не стихли вдали.

Тишина. Тяжёлая, оглушающая. Никто не мог поверить, что это произошло. Никто не смел даже представить, что кто‑то осмелится так поступить с Бильшияр — женщиной, которую все давно считали неприкосновенной, вседозволенной, почти равной Повелителю.

Но Садише Баладжар никогда не забывала, кто она. И сегодня напомнила всем.

— Я хочу, чтобы вы все уяснили: любой, кто нарушит правила, понесёт наказание в соответствии со своим прегрешением. Ты услышала мои слова, Тамиша?

— Да, махирад, — дрожащими губами прошептала девушка.

Всё её тело содрогалось от накативших эмоций. Рядом стояла помощница Бильшияр, крепко сжимая её руку, словно боясь, что Тамиша сейчас совершит какую‑то глупость. Обе были в шоке — их мир, где Бильшияр была почти богиней, только что рухнул.

— Хорошо, — Садише кивнула, её взгляд скользнул по замершим фигурам присутствующих. — Можете расходиться.

***

Едва фигура махирад скрылась за массивной дверью, Тамиша рванулась вперёд — резко, отчаянно, словно за ней гнались призраки. Она метнулась во двор, не разбирая дороги, не замечая ни слуг, ни колонн, ни солнечных бликов на мраморных плитах. Всё вокруг слилось в размытое пятно — лишь бешеный стук сердца в ушах да жгучая пелена слёз перед глазами.

И потому не удивительно, что она с размаху врезалась в кого‑то, вышедшего из‑за поворота.

— Сестра моя, я даже не предполагал, что ты так сильно жаждешь встречи со мной, — добродушно усмехнулся Магнеш, привычно подтрунивая. Но стоило ему взглянуть на её лицо — на раскрасневшиеся щёки, лихорадочно блестящие глаза, дрожащие губы, — и улыбка тут же погасла. Он напрягся, схватив её за плечи: — Тамиша, что случилось?

— Брат, — всхлипнула она, хватая его за рукав, — нужно как можно скорее найти отца! Всё ему рассказать. Он должен спасти её!

— Что рассказать? Кого спасти? Тамиша, во имя Рохана, говори яснее! — в голосе Магнеша прорезалась резкость — не от злости, а от бессилия перед её истерикой.

— Махирад отправила нашу мать в темницу на три дня и три ночи! — выпалила Тамиша, глотая слёзы.

Магнеш отшатнулся. На миг замер, словно его ударили в грудь. Затем медленно выдохнул, сжимая кулаки.

— За что?

Тамиша вытерла слёзы — торопливо, неуклюже, размазывая их по щекам. Магнеш терпеть не мог женских слёз. Он никогда не знал, что делать в такие моменты — как утешить, как успокоить. Потому лишь неловко похлопал её по спине, ожидая, пока она немного возьмёт себя в руки.

— Кто‑то рассказал махирад о том, что произошло вчера, — наконец выдавила Тамиша.

Магнеш не стал уточнять, о чём речь. Он и сам был свидетелем. Конечно, речь шла о побоях Анны — о синяках на её лице, о слезах, дрожащих в синих глазах.

В нём зашевелилась внутренняя борьба. С одной стороны — мать. Его мать. Женщина, которая пестовала его, баловала, защищала. С другой — махирад, чья власть неоспорима, чьё право карать и миловать закреплено веками.

Но стоило ему мысленно вернуться к тому мгновению — к бледному лицу Анны, к её опущенным ресницам, к едва заметной дрожи губ, — и выбор сделался очевиден.

«Прости, мама. В этот раз я не стану на твою сторону».

— Да что же ты стоишь? Нужно скорее рассказать всё отцу! — вскрикнула Тамиша и рванулась вперёд, снова устремившись вдоль дорожки.

Она успела сделать лишь несколько шагов — прежде чем брат резко схватил её за руку, останавливая.

— Нет, Тамиша.

— Что? — она обернулась, не веря своим ушам, будто ослышалась.

— Я сказал — нет, — повторил Магнеш, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Тамиша невольно вздрогнула.

Она резко вырвала руку из его ладони, отступила на шаг, словно пытаясь разорвать не только физическое, но и душевное соприкосновение.

— Ради пустяков?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Очнись, Магнеш! Речь идёт о нашей матери! Или ты не слышал, что я тебе говорила?

Магнеш молчал. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользил по лицу сестры. Он понимал её боль, её ярость — и где‑то в глубине души даже разделял их. Но в голове, словно высеченные в камне, стояли слова, которым его учили с детства: честь, долг, справедливость. И сейчас эти слова говорили ему иное.

Бильшияр перешла черту.

— Я всё прекрасно слышал, сестра, — наконец произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Но услышь и ты меня. Махирад в своём праве. Мама действительно нарушила правила — и должна понести заслуженное наказание.

— Заслуженное?! — Тамиша покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя наваждение. — Магнеш…

— Всё, хватит, Тамиша! — его голос грянул, как удар хлыста. — Я сказал — ты услышала. Не нужно своими глупыми истериками позорить нашу мать. Дай ей шанс понести наказание с достоинством.

Тамиша опустила руки. Они дрожали — то ли от гнева, то ли от бессилия. На глаза снова навернулись слёзы, горячие, жгучие. Она не хотела соглашаться. Не хотела признавать правоту брата. Но где‑то на краю сознания шевельнулась мысль: а вдруг он прав? Может, стоит позволить матери показать, что никакое наказание не способно сломить её дух?

В этот миг взгляд Тамиши случайно скользнул по тропинке, ведущей к реке. Там, в отдалении, шествовали несколько девушек. Они смеялись, оживлённо переговаривались, не замечая детей Повелителя. Но Тамиша видела лишь одну — ту, чьи глаза были синее самого глубокого океана.

— Дрянь, — прошипела она сквозь зубы. — Я вырву ей язык и сломаю все кости. Это всё из‑за неё!

Магнеш проследил за её взглядом — и лицо его мгновенно окаменело. Он схватил сестру за плечи, встряхнул так резко, что её зубы клацнули. Тамиша уставилась на него округлившимися глазами, не понимая, откуда в нём взялась эта холодная, беспощадная ярость.

— Не смей! — его голос прозвучал тише, но от этого стал ещё страшнее. — Если хоть пальцем тронешь её — будешь иметь дело со мной. Ты поняла меня, Тамиша? Поняла?!

Он встряхнул её ещё раз.

— Поняла! — выкрикнула она, вырываясь. — Что же вы все находите в этой девке?! Чем она околдовала вас?!

Магнеш не ответил. Его взгляд оставался ледяным.

А Тамиша, отдышавшись, снова посмотрела на группу девушек. Среди них выделялась одна — рыжеволосая, молчаливая, отстранённая от общего веселья. В голове дочери Повелителя начал складываться план. Если она сама не может отомстить — пусть это сделают чужие руки.

***

— Анна?

Одаш переступил порог своих покоев, и взгляд его тут же метнулся по комнате — искал, выхватывал каждую тень, каждый изгиб пространства, будто боялся, что она растворилась, как утренний туман.

Записка, доставленная маленьким круглым евнухом, всё ещё горела в его памяти: «Я жду Вас в ваших покоях, мой господин». Почерк — ровный, аккуратный, словно выверенный каждым ударом сердца. Это послание застало его в библиотеке, где он, полный решимости, рылся в книгах — искал то, что поможет ему измениться. Стать достойным. Стать наследником.

Но за весь день он не нашёл ничего, что могло бы дать ему опору. Лишь пыль веков и тяжёлые тома, чьи страницы шептали о вещах, которых он не понимал.

И вот теперь он здесь.

— Я здесь, мой господин, — раздался голос из спальни.

В груди Одаша вспыхнуло пламя — робкое, но жгучее. Неужели?..

Он шагнул вперёд, широко, почти порывисто, но замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену.

Анна была не одна.

Его избранная стояла у стола, прямая, собранная, а на кровати — вальяжно, с лёгкой насмешкой во взгляде — расположилась Нина. Увидев его замешательство, наложница усмехнулась, поднялась и поклонилась — строго по правилам, но в каждом движении сквозила едва уловимая ирония над растерянным мужчиной.

— Присаживайтесь, мензин, — Нина указала на стул рядом со столом, где стояла Анна. — Не нужно стесняться.

Одаш почувствовал, как жар приливает к лицу. Он покраснел — так сильно, что Нина едва сдержала смех. Пока он, опустив голову, неуклюже усаживался, она тихо, почти беззвучно, усмехалась.

— Это ваша первая ошибка, — вдруг произнесла Анна.

Одаш вскинул на неё удивлённый взгляд.

— Не позволяйте никому насмехаться над собой, — пояснила она твёрдо. — Вы — наследник.

— Но ведь это… — он запнулся, растерянный, не находя слов.

— Анна права, господин, — подхватила Нина, и в её голосе уже не было насмешки — только серьёзность. — Я сделала это без злого умысла, но есть те, кто станут поступать так намеренно. Чтобы вывести вас из себя. Чтобы унизить.

Одаш сглотнул, кивнул — на этот раз твёрдо:

— Я понял.

Анна улыбнулась — тепло, ободряюще.

— С сегодняшнего дня мы начнём с вами заниматься по этим книгам, — она положила ладонь на внушительную стопку томов, возвышавшуюся на столе.

Одаш посмотрел на эту бумажную гору — и плечи его невольно опустились. В библиотеке он даже не предполагал, что объём знаний, необходимых ему, окажется столь… необъятным.

«А ведь это лишь малая часть того, что должен знать наследник», — с лёгкой горечью подумала Анна. «У меня учебников было куда больше, а ведь я даже не была наследной принцессой».

— Ещё одно, — продолжила она, и голос её стал жёстче, лишённым всяких полутонов. — Запомните, господин: если вы хотите достичь нашей цели, никто не должен знать о наших занятиях.

— Почему? — искренне недоумевал Одаш.

Он помнил — она говорила об этом утром. Но смысл ускользал от него, как тень в полдень.

— Первое. Это всё тот же приказ Повелителя, — пояснила Нина, и в её голосе прозвучала стальная нотка, не терпящая возражений. — Второе. Бильшияр не допустит этого. Стоит ей узнать о ваших занятиях, как она сделает всё, чтобы помешать. Ведь ей не нужен сильный соперник сыну. Сейчас шансы Магнеша получить титул истинного наследника очень высоки — ведь вас считают… э‑э…

— Глупым. Трусливым, — глухо закончил за неё Одаш, и в этих словах не было ни вызова, ни горечи — лишь холодная констатация факта.

Нина сочувственно улыбнулась — тепло, но без тени жалости.

— И первое, что она сделает, — добавила наложница, — уберёт вашего «учителя».

Одаш резко поднял взгляд на Анну. В его глазах вспыхнул огонёк — не ярости, но решимости.

— Я не допущу этого.

— Это прекрасно, — не удержалась Анна, и в её голосе проскользнула едва заметная нотка гордости.

— Хорошо. Держать всё в тайне. Это я понял, — кивнул Одаш, но в тоне его сквозила тень сомнения. — Хотя и сомневаюсь, что удастся всё скрыть. Ведь вокруг всегда бродят слуги.

Нина и Анна обменялись быстрыми, многозначительными улыбками.

— Но сейчас их здесь нет, — подмигнула Нина.

Щеки Одаша мгновенно залила алая краска. Он понял, на что намекают девушки, и от этого осознания стало ещё теплее — и неловко.

— Никто не удивится, если вы будете проводить ночи со своей любимой наложницей, — продолжила Нина, и в её словах не было ни тени насмешки — лишь холодный расчёт.

— Совсем скоро состоится День Вознесения, — вступила Анна, и голос её стал твёрже, словно высеченный из камня. — По традиции именно в этот день Повелитель может назвать имя истинного наследника. До сих пор им негласно были вы. Но есть подозрения, что в этот раз Повелитель назовёт имя вашего брата. И если Совет поддержит это решение, тогда изменить всё будет куда сложнее.

С каждым её словом плечи Одаша опускались всё ниже, будто на них легла невидимая, но тяжкая ноша. Он понимал: никто на Совете не встанет на его сторону. Возможно, кое‑кто из сторонников Садише выскажет возражения — но полагаться на это не стоит.

— Вы же понимаете, что всё это может не сработать? — спросил он уныло, и в его голосе прозвучала безнадёжность, словно он уже видел перед собой закрытую дверь.

Анна поджала губы. Время для сомнений прошло. Нужно было действовать — немедленно.

— Не волнуйтесь, господин, — произнесла она мягко, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Они переменят своё мнение о вас.

Одаш поднял на неё взгляд. Но в его глазах плескалось море обречённости и недоверия — словно он пытался найти в её словах опору, но не находил.

— Я уверяю — всё изменится после того, как вы выиграете на Турнире в День Вознесения, — произнесла Анна мягко, но с той непоколебимой твёрдостью, которая всегда пробивалась сквозь её нежность.

— Это невозможно! — Одаш резко вскочил, словно слова Анны обожгли его изнутри. В глазах — буря, в голосе — отчаяние. — Я никудышный боец! Воины поднимут меня на смех. Меня! Наследника, который даже меч держать толком не умеет…

Он запнулся, будто сам ужаснулся собственной слабости, прозвучавшей так обнажённо.

Анна не дрогнула. Шагнула к нему, и её ладони, лёгкие, но уверенные, легли на его сжатые кулаки. Тепло её прикосновений будто пробило ледяную корку, сковавшую его душу.

— Всё будет хорошо, мой господин, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Вас обучат всему необходимому.

— Как?! — он рванулся было назад, но она не отпустила. — Повелитель не допустит этого. Он никогда не позволит…

— Оставьте это мне, — перебила она, и в её голосе зазвучала такая спокойная, почти бесстрашная уверенность, что Одаш невольно замер.

Он заглянул в её глаза — и вдруг увидел там то, чего давно уже не видел в зеркале: силу. Не ту грубую, показную силу воина, а тихую, упорную мощь, способную сдвигать горы. И эта сила, словно ток, пробежала по его венам, разгоняя застойный холод сомнений.

Медленно, глубоко выдохнув, он опустился обратно на стул. Плечи чуть расправились. Взгляд, ещё влажный от смятения, уже искал в её лице опору.

— Сколько у нас времени? — спросил он наконец — не жалобно, не обречённо, а так, как спрашивают, когда уже готовы действовать.

— Три месяца, господин, — ответила Анна, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не радостной, но решительной. — И мы используем каждый из них.