Глава 10

Анна проснулась словно от толчка — будто невидимая рука встряхнула её сознание. Несколько мгновений она лежала неподвижно, устремив взгляд в незнакомый светлый потолок. Сквозь узкое окно в комнату просачивались первые робкие лучи рассвета — тонкие, бледно‑золотые, будто сама заря осторожно пробовала мир на ощупь.

Медленно повернув голову, она увидела его — мужчину, спящего рядом. Его дыхание было ровным, черты лица в утреннем полумраке казались мягче, почти беззащитными. И тут память, словно распахнувшаяся дверь, впустила в сознание вихрь воспоминаний о прошедшей ночи. Щеки мгновенно залились румянцем — горячим, предательским, от которого стало трудно дышать.

— Госпожа, вам пора уходить, — донёсся из‑за двери тихий, почти шёпот, голос Абби.

Анна замерла, затем осторожно, с предельной бережностью, выскользнула из тёплых объятий мужчины. Каждое движение — как танец на тонком льду: не разбудить, не нарушить хрупкую тишину утра.

Встав с кровати, она огляделась в поисках одежды. Всё было разбросано — не хаотично, а так, как остаётся после бури чувств: платье — на полу у изголовья, пояс — возле окна, тонкие ленты — где‑то под креслом. Она быстро собрала вещи, прижимая их к груди, словно пытаясь скрыть следы ночи.

— Госпожа, — снова позвал евнух, и в его голосе не было ни упрёка, ни нетерпения — лишь мягкая настойчивость.

Анна прикусила губу, торопливо натягивая одежду. Движения были порывистыми, но аккуратными — она словно пыталась вернуть себе прежний облик, спрятать ту новую, незнакомую даже ей самой женщину, что родилась этой ночью.

На мгновение замерла у двери. Обернулась.

Он всё ещё спал — спокойный, расслабленный, с лёгкой тенью улыбки на губах. И в этом взгляде, брошенном через плечо, было всё: благодарность, смущение, робкая нежность и — впервые за долгое время — ощущение, что мир не всегда жесток.

Нина оказалась права.

Ардэн показал ей, что близость — это не всегда боль и насилие. Это может быть иначе: трепетно, нежно, оглушительно прекрасно. Это может дарить не страх, а восторг, не стыд, а чувство, будто ты наконец нашла то, что искала всю жизнь.

Притормозив у дверей, Анна ещё раз взглянула на него — и тихо вышла, оставляя за спиной не только спящего мужчину, но и часть себя прежней.

***

Ардэн почувствовал чужое присутствие ещё до того, как открыл глаза. Это было не беспокойство, не тревога — скорее лёгкое, почти приятное ощущение, будто кто‑то осторожно коснулся края его сна.

Он не спешил просыпаться. Привык доверять своим чувствам, а сейчас в них не было ни тени опасности, ни намёка на угрозу. Только спокойствие — глубокое, как утреннее озеро.

И только один человек мог так бесцеремонно, но беззлобно вторгнуться в его личное пространство.

Ардэн медленно открыл глаза.

Нина расположилась в небольшом кресле у окна — непривычно скромная, почти незаметная в своём неброском наряде. Она непринуждённо поджала одну ногу под себя, а второй легко, почти игриво, покачивала в воздухе. В руках она держала яблоко — одно из тех, что красовались на столе.

Вчера на этом же столе стоял графин… с вином, как он тогда подумал. Но ощущения, которые он испытывал вчера и сегодня, никак не походили на последствия обычной выпивки. И присутствие здесь Нины — давней подруги, а ныне правой руки самой махирад — лишь укрепляло его подозрения: всё это было подстроено не случайно.

— Ох и горазды вы спать, господин, — весело, с лёгкой насмешкой произнесла Нина.

Ардэн приподнялся. Лёгкое покрывало скользнуло вниз, обнажая грудь и живот. Нина наблюдала за ним с нескрываемым интересом — её взгляд скользил по его мощному, выточенному словно из камня телу. «С него можно писать картину или лепить статую», — пронеслось у неё в голове.

Они знали друг друга давно — с самого детства. В юности между ними даже вспыхивали робкие романтические чувства, были и краткие интимные моменты. Но со временем их отношения переросли в нечто большее — в ту редкую дружбу, что сродни родственной связи. Потому, говоря Анне о «братских» чувствах к Ардэну, Нина не лукавила ни капли.

— Что делает в моей скромной обители правая рука самой махирад? — спросил он, голос всё ещё звучал хрипловато после сна.

— Туше, Ардэн, — с лёгкой укоризной протянула она. — Мы знакомы с детства. Неужели ты не рад старому другу?

— И чтобы напомнить мне о дружбе, ты решила навестить меня на рассвете? Не слишком ли часто ты стала вспоминать обо мне в последнее время?

Он поднялся, ничуть не смущаясь своей наготы, подошёл к столику. Схватив графин, жадно припал к нему, утоляя жажду. Нина продолжала наблюдать — её взгляд скользил по рельефным мышцам, по линии плеч, по сильной шее.

— Что тебе нужно? — резко, почти грубо спросил он.

Улыбка мгновенно исчезла с её лица. Нина встала.

— Просто хотела узнать… Всё ли тебе понравилось? Был ли ты доволен? — протянула девушка, лениво проводя пальчиком по полированной столешнице. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах таилась настороженность.

Ардэн Тадж. Имя, гремевшее по всей столице и далеко за её пределами. Простолюдин, взлетевший на вершины власти так стремительно, что многие до сих пор не могли в это поверить. Он помнил своё детство — узкие улочки увеселительного квартала, запах пряностей и пота, шумные толпы и первые уроки выживания. Именно там, среди этой пестроты, он встретил её — маленькую Нину, девчонку с огненным взглядом и острым язычком.

Годы сплетали их судьбы в причудливый узор: сначала — шальная дружба уличных сорванцов, потом — робкие проблески чего‑то большего… Но оба быстро поняли: их истинное богатство — именно эта дружба. Не страсть, не обязательства, а та редкая связь, когда можно молчать и быть понятым.

Он был одним из немногих, кто знал настоящую Нину. Не ослепительную наложницу, о которой шептались в каждом мужском кругу столицы. Не хитроумную помощницу самой Махирад Садише, способную плести интриги тоньше паутины. А ту самую девчонку — с мозолистыми руками, с горьким следом утрат в глазах, с умением смеяться даже тогда, когда мир рушился.

И потому он сразу почувствовал: что‑то не так.

Её появление здесь — случайность? Или тщательно выверенный ход? Что с той девушкой, которую он привёз из Оттаморы? И почему она сбежала до рассвета, словно боясь встретиться с ним взглядом?

— Что происходит? — спросил он прямо, без предисловий.

Губы Нины тронула лёгкая усмешка — слишком непринуждённая, чтобы быть искренней.

— Да чего ты такой подозрительный? Почему не можешь поверить, что я просто заскочила тебя проведать?

— Что с девушкой? — вдруг нахмурился он, и в его голосе прозвучала сталь.

Нина впилась в него взглядом своих колдовских глаз — глубоких, как омуты, способных и заворожить, и утопить. Мгновение. Ещё одно. И она поняла: план провалился.

Он помнил.

Несмотря на то, что выпил больше половины приготовленной ею настойки, несмотря на туман, который должен был окутать его разум, — он сохранил трезвость. Он запомнил Анну.

Наложница сжала пальцы в кулаки, скрывая дрожь. Это не входило в её расчёты. Не зря она решила проверить всё лично. Не зря её душу терзали смутные сомнения, шептавшие: «Что‑то пошло не так».

— Просто хотела сказать, чтобы ты забыл всё, что было этой ночью. Ради тебя самого. – Отбросив все уловки, прямо сказала девушка.

Ардэн замер. Значит, Анна ему не приснилась. Она действительно была здесь. Он обернулся к подруге, в глазах — смесь недоумения и тревоги. «Во что ты втянула эту несчастную девушку? — мысленно спрашивал он. — Неужели она сама решилась на это? Или это твоя игра, Нина?»

После того, как она попала в гарем, Нина сильно изменилась. В её взгляде появилась жёсткость, в движениях — расчётливость.

— Где она? Что всё это значит?..

— Просто забудь, — твёрдо, с нажимом повторила Нина.

Она обошла его и направилась к двери.

— Я увижу её? — бросил он вслед.

Нина остановилась, обернулась. На губах её мелькнула сочувственная улыбка — едва уловимая, почти призрачная.

Не говоря ни слова, она бросила ему яблоко и вышла, оставив вопрос без ответа.

***

— Меня не покидает чувство, что я просто использовала его, — прошептала Анна, и голос её дрогнул, словно лист на ветру.

За её спиной возникла Нина. Мягко обняв девушку, она заглянула в её глаза — но не напрямую, а через отражение в зеркале. В этом двойном взгляде таилась странная двойственность: тепло объятий и холод истины.

— Я не хочу тебя огорчать, но это действительно так, — спокойно подтвердила Нина. И, не давая Анне опомниться, безжалостно добавила: — А ещё ты собираешься использовать Одаша. И уже какое‑то время используешь меня.

— Ты же знаешь, что… — попыталась возразить Анна, но Нина лишь махнула рукой, прерывая её.

— Да брось, — в её тоне звучала усталая мудрость. — Я уже большая девочка. Если бы не хотела, «использовать» меня не получилось бы даже у такой красивой малышки, как ты.

Вечер медленно опускался на дворец, окрашивая стены в багряные и золотые тона. В главном зале уже собирались гости — там, где вскоре должен был состояться ритуал. Но Анна и Нина по‑прежнему оставались в гареме. Анна не понимала, чего они ждут, однако Нина твердила: спешить некуда.

Нина умолчала о провале их замысла — Анне и без того хватало тревог. В глазах девушки и так плескалась тревога, словно вода в колодце, куда бросили камень.

Она знала: махирад затеяла пинайт старшего мензина с небывалой пышностью. Не просто праздник — демонстрацию силы и благосклонности. Словно шёлковый ковёр, расстеленный перед всем двором: «Смотрите — семья Баладжар по‑прежнему покровительствует своему старшему наследнику. Слухи? Пустые слова. Мы здесь. Мы властны. Мы незыблемы».

Потому на торжество сойдутся все, кто имеет вес в государстве. Высокородные вельможи, советники, главы городских гильдий — и, конечно, начальники столичной стражи. Среди них непременно будет и Ардэн.

И он её узнает.

Этот факт Нина принимала как неизбежность — холодную, острую, как лезвие кинжала в полумраке. Но в душе теплилась уверенность: Ардэн не глупец. Не алчный сплетник, жаждущий славы или мести. Он не станет разбрасываться чужими тайнами, не превратит их общую тайну в предмет дворцовых пересудов.

«Он промолчит», — твердила она себе, словно заклинание.

Внезапно тишину разорвал пронзительный женский крик. Анна вздрогнула, резко обернулась, глаза её широко раскрылись от изумления. Нина лишь слегка повернула голову — будто звук не задел её, а лишь обозначил начало нового акта.

Но обе девушки тут же устремились к выходу — любопытство и тревога гнали их вперёд. Они замерли на балкончике, глядя вниз. Там, в просторном холле, несколько наложниц и служанок сбились в плотную толпу, склонившись над чем‑то невидимым.

На крики прибежал евнух. Резким движением он разогнал любопытных, и лишь когда толпа рассеялась, Анна и Нина смогли разглядеть то, что привлекло всеобщее внимание.

— Это же… — Анна нахмурилась, пытаясь осознать увиденное.

— Да, — холодно подтвердила Нина. — Махирад, как всегда, оказалась права.

***

Повелитель Джихиньяр восседал в мягком, уютном кресле, с тёплой, чуть усталой улыбкой наблюдая за своими родными. Как всегда, по правую руку от него расположилась мать — величественная, невозмутимая, словно каменная статуя, хранящая вековые тайны. По левую сторону — его любимая Бильшияр, в чьих глазах читалась смесь гордости и тревоги.

За ней — Магнеш и Тамиша. Девушка сидела напряжённо, словно натянутая струна. В её взгляде сквозила досада: мать клятвенно обещала, что этого пинайта не будет. И вот — они здесь, по воле махирад. Совсем скоро Одашу преподнесут его первую девушку… А что ждёт её саму? Тамиша раздражённо выдохнула, бросив косой взгляд на брата, сидящего рядом.

В отличие от сестры, Магнеш пребывал в приподнятом настроении. Он с явным удовольствием прислушивался к музыке, смаковал изысканные яства, однако взгляд его непрестанно скользил по залу. Он то и дело поворачивал голову, всматриваясь в толпу, но, не обнаружив того, кого искал, с едва уловимой досадой приникал к кубку с вином.

— Кого ты всё время ищешь? — не выдержала Тамиша, голос её дрогнул от нетерпения.

— Это тебя не должно волновать, сестрица, — с язвительной усмешкой ответил Магнеш. — Я же не спрашиваю, почему ты неотрывно преследуешь нашего брата.

Тамиша возмущённо ахнула. Она уже раскрыла рот, чтобы высказать всё, что накипело, но в этот миг грянули трубы. Их торжественный зов подхватили барабаны, возвещая: тот, ради кого все собрались, прибыл.

Мензин Одаш вошёл в зал — статный, собранный. На нём были белые широкие штаны и рубаха того же цвета, доходившая до середины бёдер. Белоснежная ткань изумительно оттеняла его смоляные волосы и смуглую кожу. Тамиша невольно восхищённо вздохнула — и тут же поймала на себе недовольный, колючий взгляд матери.

Барабаны не умолкали, сопровождая каждый шаг Одаша. Он остановился в центре зала — перед жрецом Рохана, застывшим в неподвижности. Три ритуальных поклона — в честь предков. И лишь когда последний удар барабана стих, а трубы смолкли, жрец начал читать молитву. Медленно, размеренно он обошёл вокруг мужчины, слова лились тягуче, как мёд.

Одаш снова склонился. Жрец поднёс к его губам золотой медальон — и мензин покорно приложился к нему. Слуга Рохана отступил, уступая место евнуху с большой чашей, наполненной чистой водой с розовыми лепестками. Одаш умылся, а помощница евнуха подала ему белоснежное полотенце.

Осталось последнее. Сняв обувь, он ступил на дорожку, усыпанную солью — по поверью, она изгоняла злых духов. Одаш замер перед самим Повелителем.

Наложницы приблизились, помогая ему облачиться в ритуальную красную тунику. Плавно, почти бесшумно они отошли в сторону. Одаш склонился перед отцом. Всё это время он избегал смотреть ему в глаза. Но в последний миг всё же осмелился поднять взгляд — и тут же опустил его, не выдержав тяжести отцовского взора.

Махирад едва сдержала порыв закатить глаза. Её старший внук вновь вызывал лишь разочарование — каждое его движение, каждый взгляд словно подчёркивали его несостоятельность.

В этот миг её взор встретился с насмешливым взглядом Бильшияр. Старшая наложница едва заметно склонила голову — едва уловимый жест, но он пронзил сознание Садише острой иглой. Опять она… Этот молчаливый вызов напомнил махирад о главной задаче: не допустить, чтобы эта дерзкая альгерская выскочка получила хоть толику власти. Значит, придётся и дальше играть роль благостной, всепрощающей бабушки.

Джихиньяр, её старший сын, некогда был воином, достойным наследником отца. Но под влиянием Бильшияр он начал отступать от вековых устоев, позволяя наложнице верховодить. Нет, пока я жива, этого не случится, — твёрдо решила Садише.

Одаш завершил последний поклон и замер в почтительной позе. По обычаю, теперь слово должен был взять отец юноши, произнеся напутственную речь. Но Джихиньяр Баладжар демонстративно отвернулся от сына. Одаш молча проглотил унижение — ещё одно в череде многих.

Бильшияр и её приближённая зашептались, бросая на мензина красноречивые, полные превосходства взгляды. Махирад метнула на сына строгий, неодобрительный взор. Затем поднялась — и в тот же миг все, кто насмехался над Одашем, умолкли, словно их накрыла тень её властного присутствия.

— Поздравляю вас, дорогой внук. Вы достойны самого лучшего подарка, — произнесла махирад с холодной, выверенной улыбкой.

Одаш тихо, почти беззвучно поблагодарил и занял место рядом с Садише. Её внимание, столь явное и пристальное, нервировало его. Всё, чего он желал сейчас — оказаться в тихом ночном саду, в одиночестве, слушая песни своей феи, забыться в мелодии, что успокаивала душу.

В зале тихо звучала музыка. Взоры гостей то и дело обращались к дверям — оттуда должна была появиться избранная. Но время текло, а двери оставались закрытыми.

Бильшияр всем своим видом демонстрировала наслаждение праздником: покачивала ногой в такт музыке, смеялась, оживлённо беседовала с Повелителем и детьми. На лице её играла та же счастливая, чуть самодовольная улыбка, когда к Садише подбежал старший евнух и торопливо зашептал что‑то на ухо.

У дверей зала застыла растерянная семма Соен. Махирад нахмурилась — ей явно не понравился доклад евнуха. Бильшияр, не теряя самообладания, отправила в рот виноградину и переглянулась с дочерью, в чьих глазах вспыхнул живой интерес.

Повелитель неспешно отпил вина из кубка. Вечер дарил ему редкое ощущение расслабленности, но в глубине души он уже мечтал удалиться в свои покои — туда, где они бы были наедине с любимой Бильшияр.

Время шло, а избранная всё не появлялась. Джихиньяр обернулся к матери, намереваясь что‑то сказать, но его опередила Бильшияр.

— Махирад Садише, вы действительно хорошо потрудились. Праздник удался на славу, — с широкой, почти ослепительной улыбкой произнесла наложница. Но тут же, не скрывая победного блеска в глазах, добавила: — Жаль только, сил на всё не хватило.

Повелитель вопросительно взглянул на любимую, затем снова обернулся к матери:

— Пресветлая?

Бильшияр сияла. В её взгляде читалась уверенность: она‑то знала, кто одержал верх в этой маленькой, но значимой битве. Или ей лишь казалось, что знала.

Садише не отрывала от неё взгляда — спокойного, пронизывающего. И лишь когда в дверях наконец появилась избранная, махирад едва заметно улыбнулась.

Победная усмешка мгновенно стерлась с лица Бильшияр.

Она не могла поверить своим глазам.

Девушка в алом одеянии — с покрытой головой, с лицом, скрытым под покровом, — двигалась плавно, словно плыла по воздуху. Лишь глаза, пронзительно‑синие, смотрели прямо вперёд, пронзая зал невидимыми стрелами.

Её танец начался.

Каждое движение было отточено до совершенства: взмах руки — как крыло птицы, поворот — как изгиб речной волны, наклон головы — как цветок, склоняющийся под тяжестью росы. Алое одеяние развевалось, обрисовывая стройный силуэт, играя с тенями и светом.

Музыка набирала силу, становилась всё стремительнее, но избранная не отставала. Напротив — она слилась с ней, стала её воплощением. Казалось, будто сама мелодия обрела плоть и теперь живёт в её движениях.

Бильшияр с нарастающей злостью наблюдала, как Повелитель подался вперёд, не отрывая взгляда от танцовщицы. Как Одаш замер, заворожённый. Как Магнеш, обычно столь равнодушный, не мог отвести глаз. Даже Тамиша, всегда такая строптивая, смотрела, не дыша.

Но никто, кроме Ардэна, не заметил, как сжались его кулаки.

Он узнал эти глаза.

Эти невероятно синие, глубокие, как горные озёра, глаза.

Танец завершился.

Музыка смолкла.

Девушка застыла в последней позе — изящной, почти неземной.

Садише, удовлетворённо наблюдая за реакцией собравшихся, поднялась со своего места и шагнула к избранной. Одобрительно улыбнувшись ей, она обернулась к залу:

— Повелитель, позвольте держать слово, — произнесла она ритуальную фразу.

Обычно эти слова звучали из уст приглашённых свах или старших женщин рода мужчины, проходящего пинайт. Но сегодня махирад взяла это право на себя.

Повелитель молча кивнул, не отрывая жадного взгляда от девушки. Бильшияр фыркнула, демонстративно скрестила руки на груди. Её жест тут же повторила Тамиша.

— Мензин Одаш, сегодня вы стали настоящим мужчиной перед всем родом, перед Повелителем и Роханом. Примите же в дар эту избранную.

Девушка подняла руку и сняла покров.

В тот же миг оба мензина вскочили со своих мест. Их лица исказились от изумления.

— Ты… — выдохнул один.

— Нет… — прошептал другой.

Бильшияр в недоумении посмотрела на сына. Тамиша — с глазами, полными слёз, — на Одаша.

Садише, словно не замечая этой бури эмоций, продолжила, её голос звучал ровно, почти торжественно:

— Этот драгоценный камень будет сверкать в вашей сокровищнице и дарить всю свою любовь только вам.

Одаш шагнул вперёд — медленно, словно преодолевая невидимую преграду. Взгляд его был прикован лишь к ней. Он всё ещё не мог поверить, что это не сон, не игра воображения. Та самая сказочная фея, чей голос когда‑то околдовал его в ночном саду, теперь стояла перед ним — живая, настоящая, осязаемая.

Девушка склонилась перед мензином, опустив взгляд к полу. Движения её были почти ритуально‑сдержанными, но в этой покорности таилась неведомая сила. Одаш осторожно приподнял её подбородок — пальцы дрожали, будто касались не человеческой кожи, а хрупкого лепестка ночной фиалки. Лёгкое прикосновение — и она подняла голову.

В тот же миг ему показалось, будто он утонул в океане. В тот единственный раз он видел её лишь мельком — мимолётно, как видение во тьме. Теперь же перед ним была она вся — каждая черточка, каждый изгиб.

Он провёл рукой по её щеке — осторожно, почти невесомо, словно боялся, что от малейшего прикосновения она растает, как утренний туман. И тут же отдёрнул ладонь, будто обжёгшись о собственное желание.

Её глаза — глубокие, синие, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами — неотрывно следили за ним. В них читалось нечто неуловимое: смесь робости и решимости, страха и любопытства.

Она чуть приоткрыла губы — едва заметное движение, почти незаметное. Но для Одаша оно стало ударом в самое сердце. Он едва сдержал стон — столь простое действие едва не лишило его рассудка, пробудив в душе вихрь чувств, о которых он прежде не подозревал.

Не в силах больше сопротивляться, он склонился и припал к её губам. Поцелуй был робким, почти трепетным — как первый луч рассвета, робко касающийся земли.

Одаш не заметил, как зал наполнился возгласами, как его бабушка, Садише, с удовлетворённой улыбкой наблюдала за происходящим. Не увидел он и того, как младший мензин, бледный и потрясённый, покинул помещение под шёпот и перешёптывания. Не заметил, как вслед за ним, рыдая, выбежала Тамиша, сжимая кулаки в бессильной ярости.

***

Нина тихо приблизилась к Ардэну. Её сердце сжималось от боли — так тяжело было видеть его таким. Он стоял неподвижно, словно высеченный из камня, но в этой неподвижности чувствовалась буря. Кулаки его были сжаты до белизны, спина напряжена, будто он готовился к бою.

Она даже не подозревала, насколько глубоко проникла в его душу эта синеглазая Анна. Как её образ, её взгляд, её голос стали для него чем‑то большим, чем просто мимолетным увлечением.

Нина осторожно коснулась его руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но Ардэн, казалось, даже не заметил его. Его взгляд был устремлён туда, где Одаш целовал избранную, где мир для кого‑то только что перевернулся, а для кого‑то — навсегда разбился на осколки.

— Ардэн, — тихо, почти шёпотом позвала Нина, словно боясь нарушить хрупкую тишину, окутавшую его словно непроницаемый кокон.

Он не шевельнулся. Не повернул головы. Казалось, её голос растворился в воздухе, не достигнув его сознания.

— Я просто хочу, чтобы ты знал… — она сделала шаг ближе, подбирая слова с той осторожностью, с какой прикасаются к ране, — она делает всё это ради своей семьи.

Её слова повисли между ними — лёгкие, как пёрышко, но тяжёлые, как гири.

Ардэн не ответил. Ни взгляда, ни вздоха, ни единого знака, что он услышал. Лишь мускул дрогнул на скуле — едва заметный, но красноречивый признак того, что внутри него бушует невидимая буря.

А потом он просто ушёл.

Безмолвно, решительно, будто отрезал невидимую нить, связывавшую его с этим местом, с этой правдой, с ней. Его шаги звучали глухо, словно каждый из них был камнем, брошенным в бездонную пропасть его мыслей.

Нина осталась стоять, глядя ему вслед. В её глазах — смесь жалости и бессилия. Она знала: никакие слова сейчас не пробьются сквозь броню, которую он воздвиг вокруг себя.

***

Анна шла, устремив взгляд вперёд, словно пытаясь прожечь им невидимую тропу сквозь море чужих глаз. Она изо всех сил старалась не замечать их — этих взглядов, тяжёлых, колючих, любопытных.

Не видеть, как удивление в глазах Магнеша медленно, но неотвратимо перерастает в холодную злость. Не замечать торжествующей улыбки Садише, жадного, почти хищного взгляда Повелителя, не читать в прищуре Бильшияр недобрых обещаний.

Но тяжелее всего было не замечать его взгляда — взгляда Ардэна. Тот словно прожигал её насквозь, оставляя невидимые раны. Она заставляла себя не оборачиваться, не искать его глазами, не думать о том, что он сейчас чувствует.

После поцелуя Одаша Садише лёгким взмахом руки отослала её прочь. Анна покорно опустила глаза и последовала за старшим евнухом. За ней, как тени, скользили девушки‑служанки — им предстояло проводить избранную в покои мензина и помочь подготовиться к ночи.

В узком, полутёмном коридоре их путь внезапно преградили.

— Мензин Магнеш, — склонился евнух. Анна, не поднимая глаз, повторила его жест.

— Оставь нас, — отрезал Магнеш, не отрывая пристального взгляда от девушки.

Евнух нахмурил брови, явно колеблясь.

— Господин, мы должны сопроводить избранную в покои мензина Одаша, — попытался возразить Табих Алаг.

— Ты слышал меня! — голос Магнеша прозвучал резко, почти рыком.

Евнух поджал губы, бросив на Анну недовольный взгляд — будто она была причиной всех его неудобств.

— Да, господин, — наконец склонил он голову.

Он дал знак служанкам отойти и сам отступил на достаточное расстояние — чтобы не слышать разговора, но не терять их из виду.

Магнеш приблизился к Анне. Она по‑прежнему стояла, опустив голову, словно её взгляд приковали к каменным плитам пола. Он молча смотрел на неё, и в этом молчании читалось всё: разочарование, гнев, недоумение.

— Ты знала? — голос его слегка дрожал от сдерживаемой злости. — Знала, что будешь дарована моему брату?

Какой ответ он ждал? Анна не знала. Магнеш нравился ей — пусть они встречались редко, но он всегда относился к ней с уважением, почти как к равной. В нём ещё не было той язвительной надменности, что пропитала многих обитателей дворца. Он ещё не был отравлен этим миром — как и она сама до того дня, когда в её дом вошёл Аджерхан.

И да простят её боги, но она не могла упустить этот шанс.

— На это место готовили другую девушку, — ответила она честно, не поднимая взгляда.

— Тогда почему танцевала ты? — он сощурил глаза, словно пытался разглядеть в ней то, что она так старательно скрывала.

Анна медленно подняла голову. Её взгляд встретился с его — прямой, спокойный, почти бесстрашный.

— А это, — произнесла она тихо, но твёрдо, — спросите у своей матери, господин.

Она обошла его — застывшего, нахмурившегося, не находящего слов. Подойдя к евнуху, она кивнула, давая понять, что готова продолжить путь. И они двинулись дальше, оставляя позади Магнеша — и вопрос, на который ни у кого пока не было ответа.

***

Одаш замер у дверей своих новых покоев — нерешительный, словно путник перед неизведанной землёй. Вся церемония выжала из него последние силы. Внимание, обращённое на него, нервировало, насмешки давно стали привычными, а отцовское равнодушие… Оно ранило каждый раз, несмотря на то что он знал: так будет.

Он чувствовал себя загнанным зверем — тем, кто мечется между высокими стенами, не видя выхода. Зачем было устраивать это представление? Чтобы в очередной раз указать ему его место? Чтобы напомнить: Повелитель не желает знать своего старшего сына?

Безразличие отца было ожидаемо. Но то, что он получит её… Этого Одаш не мог представить даже в самых сокровенных мечтах.

Глубоко вдохнув, он толкнул дверь.

Комната тонула в полумраке, лишь несколько свечей бросали дрожащие блики на стены. И в этом приглушённом свете он сразу увидел её.

Она казалась крошечной на огромном ложе. Белоснежная тонкая сорочка обрисовывала силуэт, светлые волосы волнами рассыпались по плечам. Его волшебная фея. Та самая, чей голос преследовал его ночами, звучал в памяти, как мелодия, от которой замирало сердце.

Одаш шагнул ближе. Каждый шаг давался с трудом — будто он боялся, что одно неосторожное движение разрушит это видение. Что она растает, как утренний туман, что всё это — лишь сон, порождённый его измученным сознанием.

— Как тебя зовут? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду.

— Анна, мой господин, — ответила она тихо.

О, этот голос… Он отозвался в его сердце, как звон хрустальных колокольчиков. Одаш громко выдохнул, пытаясь унять дрожь в груди. Анна тут же опустила глаза — скромно, почти робко.

— Ты боишься меня, Анна? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Нет, мой господин, — прошептала она.

Одаш улыбнулся. Это была не торжествующая улыбка победителя, а робкий, почти детский свет, который редко озарял его лицо.

Анна не успела опомниться — он опустился на пол прямо у её ног. Медленно, осторожно положил голову на её колени и посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде не было ни властности, ни притязаний — только тихая, почти отчаянная мольба.

— Спой мне, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

— Спеть? — переспросила Анна, не веря своим ушам.

— Да, моя фея… — повторил он, и в этих словах было всё: и тоска, и надежда, и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дуновение ветра в ночной тишине.

***

Магнеш рубил деревянный столб — яростно, с остервенением, будто в каждом ударе стремился изгнать из себя душившую его боль. Меч с глухим стуком вонзался в древесину, а в душе юноши бушевала буря: гнев, обида, недоумение.

Он пытался поговорить с матерью, выпытать у Бильшияр, что именно имела в виду Анна. Но та даже не пожелала его слушать. А когда он спросил о девушке, которую изначально готовили для Одаша, она вдруг вспыхнула гневом, накричала на него и выгнала прочь.

Ещё один удар — и острая боль пронзила руку. Магнеш замер, тяжело дыша, опустил меч. Пот струился по его лицу, смешиваясь с горечью разочарования.

И вдруг — тихий, волшебный голос коснулся его слуха.

Он совсем забыл, что сегодня Садише приказала подготовить новые покои для Одаша — прямо рядом с его комнатой. Теперь, осознав, что она находится всего в нескольких шагах от него, он замер, прислушиваясь.

Это была та самая песня. Та, что она пела в беседке, когда лучи заходящего солнца золотили её волосы, а руки порхали над тканью, словно крылья птицы. Он вспомнил её удивление и смущение, когда он подарил ей цветок лотоса — нежный, хрупкий, как её улыбка.

Перед глазами всплыл её образ: склоненная голова, полузакрытые глаза, голос, льющийся, как ручей. В груди что‑то сжалось, болезненно и сладко одновременно.

— Прости, брат, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, — но, кажется, я не смогу сдержать данное тебе слово…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли перед грозой. В них было признание поражения, но и нечто большее — пробуждение чувства, которого он не ждал, не звал, но которое теперь заполняло его целиком, вытесняя всё остальное.