Глава 6

На следующий день девушки собрались в общем холле гарема — среди других наложниц, в атмосфере показной безмятежности. Урок завершился, заданий не дали, и каждая развлекала себя по‑своему: кто‑то выводил негромкие мелодии, кто‑то погрузился в чтение, кто‑то перешёптывался о пустяках.

Вдруг двери распахнулись с таким грохотом, что все вздрогнули. Голоса смолкли. Взоры устремились к проёму, где застыла женщина.

Её платье — из дорогой, переливчатой ткани — шелестело при малейшем движении. В тёмно‑русых волосах поблёскивала диадема, словно усеянная росой из драгоценных камней. Руки утопали в перстнях и браслетах, на шее тяжёлой цепью покоилось золото. Вкус её был кричащим, избыточным — как будто она стремилась затмить собой всё вокруг.

Красотой она не блистала, но и уродливой её не назовёшь. Однако недостаток природных даров она с лихвой компенсировала горделивой осанкой и взглядом, полным высокомерного превосходства.

В полной тишине, под перекрёстным огнём изумлённых взглядов, она прошествовала в центр зала. Голова поднята, спина прямая — будто не шла, а шествовала по подиуму власти. Окинула присутствующих взглядом, в котором читалось едва скрываемое презрение.

— Так вот, значит, как выглядят новые наложницы Повелителя, — её голос сочился едкой насмешкой, словно капля яда, упавшая в чашу с вином.

Девушки переглянулись — неуверенно, настороженно. Но никто не осмелился ответить.

Она двинулась вдоль скамеек — лениво, с нарочитой грацией хищницы, оценивающей добычу. Остановилась перед рыжеволосой наложницей.

— Как тебя зовут? — склонилась она к девушке, и в этом движении сквозила не любезность, а вызов.

— Агна, госпожа, — едва слышно прошептала та.

Ладонь женщины опустилась на волосы Агны. Девушка напряглась, словно натянутая струна. Незнакомка улыбнулась — холодно, почти ласково — и начала гладить её по голове, будто приручая дикого зверька.

Ещё одно движение — резкое, почти небрежное, — и Агна вскрикнула.

— Ох, прошу прощения. Видимо, моё кольцо зацепилось за волосы, — женщина хлопнула в ладоши, и в этом жесте сквозила не искренность, а нарочитая, почти издевательская любезность.

Никто из присутствующих и на миг не поверил её словам. В воздухе повисла тяжёлая тишина, пронизанная недоверием и затаённой злостью.

Анна встретилась взглядом с Диверной — смуглокожей девушкой из местных. Они познакомились в первые дни во дворце. Не стали подругами, но и не враждовали: их связывало тихое взаимопонимание, рождённое общей чуждостью этому месту. Диверна помогала новеньким осваивать язык и вникать в хитросплетения местных обычаев. Она была старшей среди них — не по возрасту, а по внутренней силе, — и не раз брала на себя роль наставницы.

Сейчас Анна ясно видела: Диверна на грани срыва. Её задело обращение женщины к Агне — грубость, замаскированная под невинную оплошность. Аркахаллонка уже шагнула вперёд, готовая вступиться, но её опередила Катиша — самая младшая из них.

Невысокая, как Анна, с волнистыми светлыми волосами и большими серыми глазами, Катиша напоминала хрупкий одуванчик. Её наивная доброта и открытость покоряли всех без исключения. Она двигалась легко, словно не касаясь земли, а улыбка её была такой искренней, что даже самые чёрствые сердца невольно теплели.

— Госпожа, не желаете выпить чаю? — Катиша подошла с подносом в руках: чайник, чашки, тарелка со сладостями. Её голос звучал мягко, без тени вызова, будто она действительно хотела лишь угостить гостью.

Губы незнакомки скривились в улыбке — холодной, ядовитой, как у кобры перед броском.

— Благодарю, милое дитя, — она приняла чашку, её пальцы с массивными перстнями сомкнулись вокруг фарфора. — Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, госпожа, — ответила Катиша, не утратив ни капли своей безмятежной приветливости.

Женщина кивнула, и девушка двинулась дальше, предлагая чай остальным. Но едва она сделала пару шагов, как вдруг громко вскрикнула и упала, опрокинув поднос. Горячий чай обжёг тех, кто сидел рядом.

Девушки вскочили с мест. Кто‑то бросился к Катише, кто‑то принялся вытирать пострадавших, в воздухе зазвучали встревоженные голоса.

— Да как же так? — женщина вновь изобразила удивление, но в её тоне сквозила едва скрытая насмешка, словно всё происходящее было для неё не более чем забавным спектаклем.

— Госпожа, вам не кажется, что это уже слишком? — голос Диверны прозвучал твёрдо, хоть она и продолжала поддерживать дрожащую Катишу. В её тоне не было вызова — лишь холодная, выверенная нота осуждения.

Она, как и Анна, успела заметить — мелькнуло, обожгло взглядом: странная женщина ловко подставила несчастной подножку.

Поступок до обидного детский. Жестокий в своей простоте, словно шалость избалованного ребёнка, ещё не осознавшего веса зла.

«Что она хотела этим добиться?» — мысль скользнула холодно, остро, как лезвие.

И тут же — ворох других вопросов, теснящихся в сознании:

Кто она вообще такая? Почему её глаза горят этой странной, почти звериной злобой? Откуда в ней эта неутолимая жажда унижать, топтать чужое достоинство?

И главное — почему именно они, новенькие наложницы, стали мишенью её необъяснимой ненависти? Чем заслужили этот холодный, прицельный удар — не мечом, не словом, а мелкой, унизительной подлостью?

В воздухе повисла горькая недосказанность. Ответа не было. Лишь тень той женщины, скользнувшая прочь с едва заметной усмешкой, будто говорившей: «Я здесь хозяйка боли. Привыкайте».

— Ты смеешь в чём‑то обвинять меня? — откликнулась незнакомка, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Так, так, так… Что я вижу? Госпожа, вы снова устраиваете проверки? — раздался от дверей насмешливый, чуть растягивающий слова голос Нины.

Все мгновенно обернулись.

Нина стояла в проёме, словно вырезанная из солнечного света. Её наряд — изысканный, но не кричащий — подчёркивал точёные линии фигуры, а осанка выдавала женщину, знавшую цену себе и своему положению. Она выглядела ослепительно — и этим одним своим появлением обнажала всю несуразность и дурной вкус той, что только что унижала девушек.

Её улыбка была лёгкой, почти ленивой, но в глазах читалась сталь. Она смотрела на незнакомку без страха, с едва уловимым превосходством — так смотрят на досадный, но не опасный камешек на пути.

А вот «гостья» мгновенно переменилась. Маска доброжелательности и показного сочувствия слетела, обнажив напряжённый, колючий взгляд.

— Я разве не могу познакомиться с новыми обитательницами гарема своего господина? — процедила она, пытаясь вернуть утраченную высоту тона.

— Госпожа Бильшияр, — Нина шагнула вперёд, неспешно, с грацией хищницы, знающей, что добыча не сбежит. — Это они здесь всего лишь несколько месяцев. Я же живу здесь н‑а‑а‑амного дольше. — Она приблизилась к дивану, где сидела Анна, опустилась рядом, взяла со стола яблоко — и повертела его в пальцах, будто оценивая его совершенство. — Неужели вы до сих пор боитесь, что Повелитель променяет вас на юную красавицу?

— Как была наглой девкой, так ею и осталась, — прошипела старшая наложница, и в её голосе зазвенела неприкрытая злоба.

В зале повисла тяжёлая тишина — та, что возникает перед бурей. Девушки замерли, боясь пошевелиться, а Нина лишь слегка приподняла бровь, будто услышала не оскорбление, а скучную банальность.

Анна, как и большинство новоприбывших девушек, не отрывала взгляда от Бильшияр — любимой наложницы Повелителя Джихиньяра. В голове крутился один и тот же вопрос: что в этой женщине такого, что затмевает всех прочих? Неяркая красота, сдержанные манеры… И всё же — именно она владела сердцем владыки.

Тишину разорвал звонкий возглас:

— Великая махирад Садише! — провозгласил евнух, застывший у дверей подобно изваянию.

В зал вошла махирад. Её шаг был твёрд, уверен, будто каждый удар трости высекал искры из самого камня судьбы. Резной набалдашник в виде львиной головы глухо стучал по полу, и этот звук заставлял спины присутствующих невольно выпрямляться.

Садише остановилась, её взгляд — острый, как клинок — упёрся в старшую наложницу.

— Что ты здесь забыла? — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась скрытая угроза.

— Я пришла поприветствовать новых наложниц, махирад, — ответила Бильшияр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения в тоне. Её улыбка была тонкой, как лезвие, а глаза оставались холодными.

Взгляд Садише скользнул по залу. Мокрые платья девушек, дрожащие плечи, слёзы на щеках Катиши, которая бережно прижимала к груди ушибленные ладони… Махирад сощурила глаза, и в этом движении читалось всё: она знала правду, видела за кулисами этой сцены ту, кто дёргал за нити.

Но Бильшияр сохраняла невозмутимость. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — словно она была изваяна из мрамора, неподвластного времени и обвинениям.

— Ну что ж, даже хорошо, что ты здесь. Повторишь мои слова всем остальным, — произнесла Садише, отвернувшись от наложницы, и обратилась ко всем сразу: — Через три дня во дворец прибудет мой старший внук.

При этих словах Бильшияр не сумела сдержать изумления — её глаза на миг расширились, а пальцы едва заметно дрогнули.

— В честь этого мы должны устроить праздник, — закончила махирад, и её голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений.

Ещё раз окинув присутствующих пристальным взглядом, Садише покинула зал. Её трость выстукивала чёткий ритм, словно отсчитывая мгновения до грядущих перемен.

Зал тут же наполнился шёпотом. Девушки переглядывались, улыбались, их глаза загорались от радостного предвкушения. Даже недавняя неприятность была мгновенно забыта — словно её смыло волной новых надежд. Катиша вытерла слёзы, а Диверна мягко увлекла её к диванчику, где уже собрались остальные.

— Думаю, госпожа, что у вас теперь появится много хлопот, — не удержалась Нина, вновь опускаясь на своё место. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах плясали насмешливые искорки.

Бильшияр едва сдерживала кипящую внутри ярость. Новость о приезде старшего сына Повелителя ударила, словно пощёчина. Ещё оскорбительнее было то, что она узнала об этом одной из последних — и не от самого Джихиньяра, а из уст махирад! Как он мог умолчать о столь важном событии? В её груди разрасталось жгучее чувство предательства, и скрывать его она не собиралась.

— Что ты имеешь в виду? — процедила Бильшияр, прищурив глаза так, что в их глубине заплясали злые огоньки. Её взгляд, острый как лезвие, вонзился в Нину.

— Ну как же, — та лишь беспечно повела плечом, и в этой небрежности читалась откровенная насмешка. — Праздник ведь нужно подготовить. А кому, как не вам, этим заниматься?

Губы Бильшияр дрогнули, из горла вырвался звук, похожий на шипение закипающего чайника. Она резко вскинула подбородок, развернулась и, шурша шёлком одежд, стремительно покинула зал.

Нина проводила её взглядом, на губах её расцвела едва заметная улыбка. Затем она повернулась к Анне, сидевшей рядом.

— Так это была та самая Бильшияр, любимая наложница Повелителя? — раздался чей‑то голос. Анна не разобрала, кто именно спросил — слова растворились в общем шёпоте.

— Да, — коротко ответила Нина.

— Я слышала, что Повелитель не зовёт в свою постель никого, кроме неё. Говорят, он любит только её одну, — прошептала одна из новеньких, и в её голосе звучало почти благоговейное восхищение.

— Ну ты и глупая, — фыркнула другая девушка, не скрывая насмешки. — Если бы это было действительно так, то зачем бы тогда ему нужен был гарем?

Старшие наложницы, которые провели здесь не один год, разразились звонким смехом — словно хрустальные бокалы разбились о мраморный пол. Девушка, осмелившаяся высказать свои наивные мысли, тут же потупила взор, пряча пылающие щёки за завесой распущенных волос. Но не смотря на это в воздухе повисла невысказанные мечты, наполненные мыслями и скрытыми усмешками. Каждая из девушек мысленно примеривала на себя роль фаворитки, гадая, кто из них сможет однажды занять место Бильшияр — или, быть может, свергнуть её с этого шаткого пьедестала.

Но едва затих последний смешок, из полумрака раздался новый шёпот — тихий, но настойчивый:

— А вот я слышала, что ради этой женщины Повелитель даже начал войну…

— Это правда, я тоже слышала, — тут же подхватил другой голос, и зал вновь наполнился возбуждённым перешёптыванием, словно рой пчёл, потревоженный в улье.

Анна слушала, впитывая каждое слово, но в душе её царило сомнение. Возможно, в этих слухах и таилась крупица истины — ведь, как известно, на пустом месте легенды не рождаются. Однако верить всему без разбора… Нет, это было не в её правилах.

Она повернулась к Нине, сидевшей рядом, и тихо спросила:

— Это правда?

— Про войну? — уточнила Нина, и, дождавшись утвердительного кивка, продолжила: — Да. Повелитель увидел Бильшияр, когда та ещё жила в родительском доме. Младшая из пяти дочерей альгерского посла. Ей было всего двенадцать, и она уже была помолвлена с другим. Когда отец Бильшияр отказался разорвать договор и отдать дочь Повелителю, тот ушёл… чтобы вскоре вернуться с целой армией. С тех пор княжества Альгера нет на картах.

Анна уставилась на Нину, не веря своим ушам. Разум отказывался принимать услышанное — как такое могло быть правдой?

— То есть он завоевал целое княжество ради одной девушки? — её голос дрогнул, выдавая смятение.

Нина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у многих мужчин подкашивались колени. В её глазах плясали лукавые искорки.

— Я ведь говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Ради нас они готовы на всё, — прошептала она, наклонившись к Анне так близко, что её дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки, бегущие вдоль позвоночника.

Затем она отстранилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и невысказанный вопрос в воздухе. Анна невольно вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Нина наблюдала за ней из‑под длинных ресниц, на губах её по‑прежнему играла соблазнительная улыбка — улыбка женщины, знающей цену своим словам и их воздействию.

***

Три дня гарем жил в вихре приготовлений. Воздух пропитался ароматом благовоний и нервным предвкушением: девушки репетировали танцы, оттачивая каждое движение до совершенства, другие — выводили мелодии, проверяя, не дрогнет ли голос в ключевой момент. Шёпот, смех, торопливые переглядывания — всё сливалось в единый гул, подобный пчёлам, готовящим мёд к сроку.

И вот настал час.

Торжественные трубы прорезали тишину, словно клинки, рассекающие завесу обыденности. Звук раскатился по залу, заставляя сердца биться чаще, а дыхание — замирать.

Первыми вступили махирад Садише и её верная Рунна. Мать Повелителя двигалась с царственной неспешностью, но взгляд её — острый, придирчивый — мгновенно охватил всё пространство. Она замерла на миг, оценивая каждую деталь: расположение ковров, блеск светильников, позу девушек. Наложницы затаили дыхание, словно птицы, застигнутые грозой.

Наконец Садише кивнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы по залу прокатилась волна облегчения. Она прошествовала к своему месту — рядом с троном Повелителя — и опустилась с достоинством, не терпящим возражений.

Чуть позже появилась Бильшияр.

По нерушимому этикету двора последним входил тот, чьё положение считалось наивысшим. Это был не просто порядок — молчаливая иерархия, выгравированная в самом ритме шагов, в паузах между появлениями, в едва уловимых поклонах.

Этот поступок стал безмолвной декларацией: старшая наложница более не желает скрывать, что видит свой ранг превыше даже материнского достоинства владычицы дворца. В её запоздалом появлении читался вызов — тонкий, но отчётливый, как лезвие, спрятанное в складках шёлкового одеяния.

Тишина зала, казалось, сгустилась, впитывая невысказанные слова. И каждый, кто присутствовал, понял: это не просто нарушение этикета. Это — заявление о притязаниях.

Она прошла через зал с гордой осанкой, словно королева, принимающая подданных. Остановившись перед Садише, склонилась в приветствии — но в этом жесте читалась не покорность, а вызов.

— Я надеюсь, у тебя была веская причина для опоздания, — процедила Садише, сощурив глаза. В её тоне звенела сталь.

— Прошу прощения, махирад. Я задержалась в покоях Повелителя, — ответила Бильшияр с самодовольной улыбкой, будто бросая камень в спокойную воду.

Садише поджала губы, но промолчала. Бильшияр бросила на неё победный взгляд и заняла своё место — по другую сторону от трона Повелителя. Это место предназначалось для супруги владыки, но с тех пор, как Джихиньяр отлучил законную жену от дворца, оно прочно закрепилось за старшей наложницей. Садише это не нравилось, но Повелитель оставался глух к её словам.

— Как поживают мои внуки? — вежливо, но с холодным подтекстом спросила Садише. — Они давно не приходили ко мне выказать своё почтение.

Бильшияр открыла рот, чтобы ответить, но в этот миг музыка зазвучала громче, перекрывая её слова. Махирад едва заметно улыбнулась — явно довольная тем, что Нина, руководившая представлением, выбрала именно этот момент. Старшая наложница метнула злобный взгляд на девушек у инструментов. Те испуганно вжали головы в плечи и тут же сбавили темп, превратив мелодию в робкий шёпот.

— Слава Рохану, всё хорошо, — наконец ответила Бильшияр, стараясь сохранить лицо. — В последнее время они были сильно загружены уроками, но сегодня обязательно выкажут вам своё почтение, махирад.

Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень раздражения. Садише лишь приподняла бровь, будто говоря: «Мы ещё посмотрим».

Зал снова наполнился музыкой, но напряжение между двумя женщинами оставалось ощутимым — словно невидимая нить, натянутая до предела, готовая в любой момент лопнуть.

— Повелитель Джихиньяр Баладжар! — громогласно возвестил евнух, застывший у дверей подобно изваянию из чёрного мрамора.

Зал словно сковало невидимой силой. Наложницы в едином порыве опустились на колени, склонив головы так низко, что волосы скрыли лица. Лишь махирад Садише и старшая наложница Бильшияр позволили себе лишь лёгкий наклон — знак их исключительного положения.

Двери распахнулись, и в зал вступил он.

Высокий, статный, в одеяниях из драгоценного шёлка, переливающегося подобно речной глади под солнцем. На угольно‑чёрных волосах покоилась золотая диадема, отливающая в свете факелов расплавленным солнцем.

Повелителю было сорок три, но годы лишь отшлифовали его красоту, не тронув молодости. В нём читалась сила — не буйная, а сдержанная, как у скалы, веками противостоящей волнам. Тёмные глаза — точная копия материнских, чёрные волосы, ещё не тронутые сединой, и аккуратно подстриженная борода того же насыщенного оттенка.

Он стал отцом в двадцать два. Теперь его старшему мензину исполнился двадцать один, младшему — восемнадцать, а дочери — четырнадцать.

Джихиньяр приблизился к матери. Движения его были плавны, но в них ощущалась скрытая мощь. Он обнял Садише, прижался щекой к её щеке, затем расцеловал с почти детской нежностью.

— Я приветствую тебя, мама. Да хранит тебя сила Рохана, — его голос звучал тепло, но в нём угадывалась сталь правителя.

Садише улыбнулась — не показной улыбкой, а той редкой, искренней, что появлялась лишь в присутствии сына.

— Мой дорогой сын, ты становишься всё краше. Моё материнское сердце радуется, глядя на тебя.

Повелитель помог матери занять её место, затем обернулся. Его взгляд, полный тепла и обожания, устремился к Бильшияр. Старшая наложница едва заметно выпрямилась, в глазах её вспыхнул триумф. Джихиньяр опустился на трон, и в этот миг Садише едва уловимо кивнула Нине.

Музыка взметнулась, заполнив зал переливами мелодий, словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Праздник начался — хотя главный герой торжества ещё не появился.

Наложницы, среди которых была и Анна, скользнули вперёд, неся блюда с яствами и кубки с ароматными напитками. Повелитель беседовал с матерью, а Бильшияр, сохраняя на лице маску учтивого внимания, то и дело бросала взгляды на Джихиньяра. В каждом её движении читалось нескрываемое желание оказаться в центре его внимания, а не играть роль вежливой слушательницы.

Анна, заворожённая игрой света на чертах Повелителя и мягкой улыбкой Садише, не заметила, как в зал ворвалась девушка.

Русоволосая, в голубом платье, столь откровенном, что оно скорее обнажало, чем скрывало. Фигура её ещё не оформилась — угловатая, подростковая, с неловкими линиями, выдававшими юность. Лицо напоминало мать, но красотой не блистало: черты были правильными, но лишёнными той магнетической притягательности, что присуща истинным владычицам.

Не обращая внимания на ледяной взгляд махирад, девушка ринулась к Повелителю. Смех её, звонкий и беспечный, разорвал торжественную атмосферу. Она бросилась на шею Джихиньяру, обхватив его руками, словно не было здесь ни трона, ни придворных, ни правил.

— Отец! — звонкий возглас разорвал сдержанную торжественность зала.

Джихиньяр рассмеялся — искренне, по‑детски радостно.

Так Анна впервые увидела дочь Повелителя и Бильшияр — Тамишу.

Старшая наложница наблюдала за ребёнком с мягкой улыбкой, но стоило её взгляду пересечься с ледяным взором махирад, как улыбка растаяла, словно роса под утренним солнцем.

— Тамиша, своим поведением ты позоришь всю нашу семью и мать, которая не дала тебе должного воспитания, — голос Садише прозвучал холодно, чётко, будто лезвие, рассекающее воздух.

Девушка разомкнула объятия, отстранилась. В её глазах вспыхнул недетский вызов, но она лишь поджала губы — точь‑в‑точь как недавно сама Садише — и, не проронив ни слова, отошла от отца. Плавно опустилась рядом с матерью, словно пыталась укрыться в её тени.

— Не нужно ругать её, мама, — Повелитель мягко, но твёрдо вступился за дочь. — Нет ничего плохого в том, что девочка так сильно любит своего отца.

Садише лишь метнула в сына взгляд — многозначительный, полный невысказанного упрёка. Затем, чуть склонив голову, обратила взор на Бильшияр.

— Где бродит твой сын, Бильшияр? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Неужели возвращение старшего брата не стоит его внимания?

Джихиньяр нахмурил брови. В его глазах мелькнуло раздражение — он явно не одобрял тона матери, но перечить ей не смел. Возвращение Одаша в столицу было её идеей, её волей, и Повелитель, как ни пытался, не смог этому воспротивиться.

— Мензин Одаш Баладжар! — громогласно возвестил евнух.

И в зал вступил он.

Мензин Одаш…

Он был живой копией отца — такой же высокий, широкоплечий, с благородной статью, будто высеченной из цельного камня. Тёмные волосы коротко подстрижены, открывая чёткий овал лица. Глаза — глубокие, тёмные, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами. Квадратный подбородок, упрямый, почти дерзкий, не терял своей выразительности даже под лёгкой щетиной.

Одаш был красив — по‑мужски, резко, без намёка на изнеженность. И потому неудивительно, что Тамиша смотрела на брата с восторгом, от которого её глаза сияли, как звёзды в полнолуние.

Но Анна, наблюдавшая за этой сценой, невольно содрогнулась. В этом взгляде было что‑то большее, чем простая сестринская любовь — нечто тревожное, запретное, скрытое под маской невинного восхищения.

Анна подметила то, что резануло взгляд своей откровенной неестественностью: Тамиша оказалась едва ли не единственной, кто искренне обрадовался появлению старшего сына Повелителя. В её глазах вспыхнул неподдельный восторг, словно приход Одаша озарил её мир новым светом.

Садише выказала хотя бы тень участия — её лицо на миг смягчилось, но это была вежливость, отточенная годами правления, а не тепло родственной привязанности.

А Бильшияр… О, её реакция была красноречивее любых слов. Лицо исказилось так, словно она разом проглотила дюжину лимонов — каждая черта скривилась в нескрываемой неприязни.

Но хуже всего было то, как повёл себя сам Повелитель. Джихиньяр попросту проигнорировал появление сына. Даже когда мензин Одаш приблизился и склонился в почтительном приветственном поклоне, Повелитель не удостоил его даже мимолетного взгляда. Будто перед ним стоял не родной сын, а пустое место.

Тишина, повисшая в зале, стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей, полной невысказанных упрёков и затаённой боли.

И тогда поднялась Садише. Её движение было плавным, но исполненным внутренней силы. Она расправила плечи, на лице расцвела тёплая, почти материнская улыбка, и она развела руки для объятий.

— Мой дорогой внук, как же я рада видеть тебя в этих стенах! — голос махирад звучал искренне, с той редкой нежностью, которую она позволяла себе лишь в кругу семьи.

Одаш поднял глаза — в них светилась робкая надежда, обращённая к отцу, который по‑прежнему оставался безучастным. Но он сдержался, выпрямился и ответил с мягкой учтивостью:

— Светлейшая Садише, вы всё так же молоды и красивы. — Он шагнул вперёд и обнял бабушку, на миг прижав её к себе с почти детской доверчивостью.

Садише усадила внука рядом с собой, и по едва заметному взмаху её руки музыка вновь наполнила зал — на этот раз громче, торжественнее. Двенадцать девушек, словно стайка разноцветных птиц, вышли вперёд и начали танец. Их наряды пылали всеми оттенками радуги, а лица скрывали лёгкие вуали, придавая движениям загадочность и изящество.

Сквозь полупрозрачную ткань Анна наблюдала за происходящим, чувствуя, как сердце сжимается от невысказанного сочувствия к Одашу. Она приблизилась к старшему мензину и с поклоном подала ему бокал с вином — лёгкий, почти невесомый жест, но в нём было больше тепла, чем во всём этом показном торжестве.

Всё шло размеренно, почти благостно, пока вновь не раздался громкий голос евнуха:

— Мензин Магнеш Баладжар!

И зал словно взорвался вихрем энергии.

Магнеш ворвался, как весенний ветер — стремительный, неудержимый, с глазами, горящими любопытством и азартом. Он склонился перед Повелителем, обменявшись с ним парой коротких фраз, затем почтительно приветствовал бабушку и лишь после — мать, будто соблюдая некий внутренний порядок приоритетов.

Заняв место между родителями, он наконец обратил взор на старшего брата. В его взгляде читалось нечто неуловимое — смесь любопытства, вызова и едва уловимой настороженности.

— Брат мой, я рад наконец познакомиться с тобой, — произнёс Магнеш с обезоруживающей улыбкой, в которой не было ни тени притворства.

В зале повисла тяжёлая пауза. Повелитель и его возлюбленная Бильшияр едва скрывали недовольство — в их взглядах читалось явное неодобрение столь сердечного обращения младшего сына к опальному наследнику. Даже махирад Садише не сумела удержать удивления — её тонкие брови дрогнули, а в глазах мелькнуло недоумение.

Но Анна заметила иное — то, что ускользнуло от большинства присутствующих. Пальцы Одаша, лежавшие на колене, судорожно сжались, превратившись в белые костяные узлы. В этом мимолетном жесте была вся его боль — немая, но пронзительная.

Она знала: ласковое отношение отца к Магнешу ранило Одаша глубже любого клинка. Старший мензин, наследник по праву рождения, был изгнан из сердца собственной семьи. Он годами жил вдали от дворца, лишённый отцовской любви, в то время как младший купался в заботе и внимании.

Анна видела эту боль — она тлела в глубине тёмных глаз Одаша, когда он наблюдал, как Повелитель с тёплой улыбкой похлопывает Магнеша по плечу, как ласково заводит с ним беседу, как светится гордостью при каждом слове младшего сына.

Сердце Анны сжалось. Ей отчаянно хотелось подойти, сказать хоть что‑то утешительное, но она знала — любое проявление сочувствия могло лишь усугубить положение Одаша. Она молча гадала: в чём же его вина? Чем заслужил он столь жестокое отвержение?

Махирад Садише едва заметно покачала головой. Поведение сына вызывало в ней раздражение, но выказывать недовольство перед всем двором она не могла — достоинство махирад не позволяло.

Музыка смолкла. Танцовщицы, словно разноцветные мотыльки, бесшумно покинули зал. Наступила очередь певицы — девушки с медным отливом волос. Анна слышала её репетиции и не могла не признать: голос наложницы был поистине прекрасен — чистый, глубокий, обволакивающий, словно шёлковая нить.

Вечер тек своим чередом. Анна, как и прочие служанки, наполняла кубки господ ароматным вином. Она как раз подносила Повелителю свежий графин, когда к главному евнуху, Табиху Алагу, торопливо приблизился слуга. Он зашептал что‑то на ухо евнуха, возбуждённо размахивая руками.

Табих Алаг выслушал, кивнул с серьёзным видом и направился прямиком к Повелителю. Анна замерла, держа графин на весу, пока Джихиньяр, выслушав евнуха, величественно склонил голову.

Табих подал знак. И тогда евнух у дверей, выпрямившись во весь рост, громогласно провозгласил:

— Послы из подвластного Вакхалии Иррильского королевства!

Анна не поверила собственным ушам. Время словно замерло, растянувшись в бесконечную, мучительную секунду. Она застыла, сжимая в руках графин так, что костяшки пальцев побелели, а глаза — широко распахнутые, полные невысказанного ужаса — следили за тем, как в зал вступают чужеземцы.

Четверо вакхалийцев — высокие, суровые, в тёмных одеяниях, украшенных серебряными рунами. За ними — двое, чья внешность не оставляла сомнений: иррильцы. Их черты — резкие, благородные, с характерным изгибом бровей и миндалевидным разрезом глаз — выдавали происхождение.

Один из иррильцев обвел взглядом зал. Анна невольно отступила назад, прячась за чужой спиной. Девушка узнала его. Лицо всплыло в памяти, но имя ускользало, растворялось, как дым. Внутри вспыхнула застарелая боль — не тупая, притерпевшаяся, а острая, обжигающая, будто рану вновь разворошили ржавым клинком. Она безмолвно взмолилась всем известным богам: «Пусть не узнают. Пусть пройдут мимо…»

Послы выстроились перед троном Повелителя и одновременно опустились на одно колено — движение отточенное, почти ритуальное. Один заговорил на вакхалийском — голос звучал низко, размеренно, словно удары молота по наковальне. Второй тут же перевёл:

— Мы приветствуем великого Джихиньяра, Повелителя солнечной Аркахаллы, и от имени своего вождя Аджерхана благодарим за оказанную честь.

Джихиньяр едва заметно кивнул — не тепло, не холодно, а так, как подобает владыке, принимающему дань уважения. Послы продолжили. Их речи лились рекой — славословия, изысканные метафоры, восхваляющие мудрость Повелителя и величие его земель. Но Анна едва слушала. Её взгляд скользил по лицам чужеземцев, пытаясь угадать: узнали?

Наконец, переходя к сути, послы поведали историю своего странствия. После завоевания новых земель вождём Аджерханом они искали пути для укрепления союзов. Их путь лежал к далёкому княжеству, где правил названный брат Аджерхана, но судьба распорядилась иначе: шторм разбил корабль, и они были вынуждены искать убежища в порту Калаханы. Теперь, склонив головы, они молили о помощи — и клятвенно заверяли в вечной дружбе.

Джихиньяр выслушал, не дрогнув лицом. Его ответ был кратким, но весомым: он даровал разрешение на ремонт корабля и принял дары — изящные шкатулки, перевитые шёлковыми лентами, и сосуды с благовониями, чей аромат тут же поплыл по залу, смешиваясь с запахом воска и вина.

Когда послы уже собирались отступить, один из них, чуть задержавшись, добавил:

— Наш вождь Аджерхан будет рад видеть вас на свадьбе своей старшей дочери и принца Сорина Дамира Сойрэна…

Эти слова повисли в воздухе, словно невидимая сеть. Анна почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Дамир Сойрэн… Имя ударило в сознание, пробуждая воспоминания, которые она так старалась похоронить. Она опустила взгляд, пряча дрожь в пальцах, и медленно, почти незаметно, отступила в тень.

Анна не слышала больше ни слова. Мир вокруг растворился в гулком шуме, будто её погрузили под толщу воды. В глазах — кромешная тьма, в ушах — набат, от которого дрожали кости.

Графин выскользнул из ослабевших пальцев. Звон разбитого стекла — резкий, как крик — разорвал гул в её голове. Алая жидкость растеклась по полу, пропитывая подол платья, словно кровь, которую уже не остановить.

Воспоминания вспыхнули, будто подожжённая смола. Они хлынули потоком — беспощадные, яркие, выжигающие душу.

Анна задыхалась. Окружающий мир превратился в размытое пятно: окрики наложниц, чьи‑то руки, пытающиеся её удержать, — всё это тонуло в рёве бури, бушевавшей внутри. Она рванулась вперёд, на ощупь, слепо, словно слепец, потерявший путь. Потом — бег. Бездумно, отчаянно, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Лишь прохлада ночного воздуха остановила её.

Она рухнула на колени посреди пыльной дороги. Камни впивались в кожу, но боль была ничтожна перед тем, что разрывало грудь. Горькие рыдания душили её, вырывались хрипом, ломаным стоном. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто‑то сжимал горло невидимой рукой.

Трясущимися пальцами она сорвала покров, вуаль — всё, что мешало дышать, видеть, чувствовать. Слезы смешивались с пылью, оставляя на щеках грязные разводы. Она плакала — отчаянно, до изнеможения, пока слёзы не иссякли, оставив лишь сухую, выжженную пустоту.

А перед глазами — снова и снова — мелькают картины прошлого…

Безжизненные тела родителей и брата…

Занесённый над отцом меч, блеск стали в последний миг его жизни…

Самодовольное лицо Аджерхана — его руки, липкие, грязные, рвущие её достоинство в клочья…

По телу прошла судорога. Ей показалось, будто его пальцы снова скользят по коже, оставляя следы грязи и боли. К горлу подкатила тошнота, едкая, как желчь.

И ещё — Дамир…

Её Дамир. Тот, кто когда‑то шептал слова любви, смотрел с обожанием, обещал защиту. А потом — отвернулся. Его взгляд, полный холодного безразличия, прожигал её, как раскалённое железо.

«Он женится на дочери моего врага…»

Мысли кружились, сплетаясь в клубок ярости и боли. В груди разгоралось пламя — не обжигающее, а очищающее, превращающее страдания в сталь.

— Я отомщу… — прошептала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я обязательно отомщу…

Слова лились сами, словно клятва, высеченная на камне её души:

— Когда‑нибудь я вернусь. Заставлю их всех умыться собственной кровью. И если для этого мне придётся покорить половину мира — я сделаю это. Мама, папа… Я обещаю вам. Они умрут!

Ветер подхватил её слова, унёс в ночь — как знамя, поднятое над полем грядущей битвы.

Анна не знала, сколько времени прошло. Над ней, насмешливо мерцая, раскинулось звёздное небо — бескрайнее, равнодушное, усыпанное ледяными искрами. Где‑то во дворце всё ещё лилась музыка, приглушённая расстоянием, но не утратившая торжественности. Праздник продолжался — без неё.

Только сейчас она осознала, что оказалась в саду. Тёмные силуэты деревьев окружали её, словно молчаливые стражи, а воздух был напоён ароматом ночных цветов — сладким, почти удушающим.

— Тебе плохо? — голос прозвучал неожиданно, и Анна вздрогнула, почувствовав, как на плечо легла чья‑то рука.

Она резко обернулась. Перед ней стоял младший сын Повелителя — Магнеш Баладжар. Его лицо, освещённое лунным светом, выражало искреннюю тревогу.

— Я видел, как ты выбежала из зала, — произнёс он неловко, словно боялся сказать что‑то не то.

Анна поспешно вытерла слёзы, поднялась на ноги и склонилась в почтительном поклоне, опустив взгляд к земле — как того требовали незыблемые правила гарема.

— Прошу прощения, господин. Я сейчас же вернусь в зал, — её голос звучал хрипло, будто после долгого крика.

— Ты не обязана возвращаться туда, если тебе плохо, — вдруг сказал он, и в его тоне не было ни высокомерия, ни снисходительности — только искренность.

— Но семма Соен будет ругаться…

— Я, сын Повелителя, освобождаю тебя от работы на сегодня.

Анна не удержалась — подняла взгляд, встретившись с его глазами.

Мальчишка.

Да, он был ещё мальчишкой. Старше её всего на три года, младше старшего брата на четыре. Но если Одаш Баладжар являл собой воплощение силы — крепкий, широкоплечий, с осанистой статью воина, — то Магнеш напоминал долговязого подростка, ещё не обретшего окончательных очертаний зрелости.

И всё же он был по‑своему привлекателен. Русые волосы, унаследованные от матери, мягко переливались в лунном свете, а тёмные глаза отца придавали взгляду глубину, не свойственную его юным годам. Необычное сочетание, но оно лишь подчёркивало его очарование. Анна невольно подумала: «Когда он повзрослеет, женщины будут терять голову от одного его взгляда».

Пока она рассматривала его, Магнеш Баладжар делал то же самое — изучал её лицо, словно пытаясь прочесть в нём что‑то важное.

— Я раньше тебя не видел, — наконец произнёс он, склонив голову набок. В его голосе звучало не любопытство, а скорее удивление, смешанное с робким интересом.

— Во дворце Повелителя я нахожусь всего три месяца. Всё это время я, как и другие девушки, проходила обучение и не покидала западной части гарема, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У тебя странный акцент. Ты не местная? Откуда ты? — вопрос сорвался с его губ легко, но для Анны он прозвучал как удар колокола — глухо, тяжело, с отголоском старой боли.

Она замерла. Правда была подобна раскалённому железу — держать её в руках невыносимо, а выпустить — смертельно. Лгать не хотелось, но и раскрывать душу не было сил.

— Юный господин не должен забивать голову россказнями простой рабыни. Если позволите, я отправлюсь в гарем, пока семма Соен меня не хватилась, — она вновь склонилась в поклоне, надеясь, что это станет концом разговора.

Анна шагнула в сторону, но не успела сделать и двух шагов. Горячая ладонь Магнеша схватила её чуть выше локтя — не грубо, но твёрдо, не оставляя сомнений: он не намерен отпускать её так просто.

— Почему‑то мне кажется, что ты просто сбегаешь от меня, — в его голосе сквозила не упрёка, а обида — детская, почти трогательная. Он не отводил взгляда, всматриваясь в её лицо, словно пытался разгадать тайну, спрятанную за ресницами.

— Вам всего лишь кажется, юный господин, — тихо ответила она, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Не называй меня так!

— Прошу простить меня, мензин, — слова вырвались покаянно, с ноткой испуга.

Только сейчас Анна осознала всю нелепость и опасность ситуации: ночной сад, тьма, окутавшая их словно шёлковый саван, и она — одна, без свидетелей, наедине с сыном Повелителя. Страх ледяными пальцами скользнул по спине, заставив кожу покрыться мурашками.

Магнеш вновь окинул её взглядом — долгим, изучающим, будто пытался запечатлеть каждую черту её лица. Анна сжалась, приготовившись к худшему, но вместо этого его рука скользнула вниз по её локтю и мягко, но уверенно сжала ладонь.

— Я провожу тебя, — заявил он, и в его тоне не было места возражениям.

— Не нужно, юн… господин! — попыталась она возразить, но голос потонул в ночной тиши.

Он уже шёл вперёд, увлекая её за собой. Анна, прикусив губу, покорно следовала, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

И вдруг — словно из самой тьмы — перед ними возникла Нина.

— Господин мой! — её голос прозвучал резко, как клинок, выхваченный из ножен.

Мензин замер, словно заворожённый. Перед ним, грациозно склонившись в поклоне, стояла Нина. Её движение было отточено до совершенства — ни тени суеты, ни намёка на неловкость. Пышные каштановые волосы, словно шёлковый водопад, скользнули по обнажённым плечам и упали на упругую грудь, обрамляя её подобно живой раме.

— Рад снова видеть, Нина, — произнёс Магнеш, с трудом проглотив ком в горле. Слова прозвучали тише, чем он рассчитывал.

Если бы лунный свет был чуть ярче, обе девушки заметили бы, как румянец залил щёки юноши под насмешливым, почти снисходительным взглядом наложницы.

— Мензин Магнеш, позвольте украсть у вас свою помощницу, — голос Нины звучал мягко, но в нём таилась сталь. Она глянула за плечо парня, где, словно тень, застыла Анна.

— Я хотел просто проводить её… Эта девушка чем‑то сильно расстроена, и поэтому… — Магнеш запнулся, слова путались, а оправдания выходили жалкими. В конце концов он просто умолк, не в силах подобрать нужные фразы.

— Вы очень благородны, господин, но, боюсь, вам нужно как можно скорее вернуться в зал. Ваша матушка ищет вас. Не волнуйтесь, я провожу девушку до её комнаты, — Нина мягко, но решительно высвободила руку Анны из ладони мензина.

Магнеш бросил короткий взгляд на Анну — в нём читалась невысказанная просьба или, быть может, сожаление. Затем, не проронив больше ни слова, он развернулся и ушёл, растворившись в ночной тьме.

Анна осталась стоять на месте, задумчиво глядя вслед удаляющемуся юноше. В груди шевельнулось странное чувство — то ли благодарность, то ли лёгкая тоска. Видимо, он и правда хотел лишь проводить её. Магнеш, несмотря на своё положение, оказался куда добрее собственной матери. Это не могло не вызывать тихой радости.

Когда силуэт мензина окончательно исчез во мраке, Анна обернулась к Нине.

— Пойдём, — коротко бросила наложница.

С её лица исчезла та соблазнительная, почти игривая улыбка, которой она одаривала Магнеша. Анна невольно сжалась, ожидая упрёков или приказа вернуться в зал, но Нина, к её облегчению, повела её прочь от шумного праздника — не в комнату Анны, а в свои покои.

Там она без лишних слов выпроводила слуг и верного евнуха Абби. Тучный, невысокий, лысый мужчина окинул Анну подозрительным взглядом, но перечить госпоже не решился — лишь молча поклонился и вышел.

Нина подвела девушку к дивану, усадила, а сама встала напротив, сложив руки на груди. Взгляд её был серьёзен, лишён привычной игривости.

— Что случилось? — спросила она, и в этом простом вопросе звучало больше, чем просто любопытство.

Анна замерла в раздумьях. Могла ли она довериться этой женщине? В её памяти ещё кровоточили раны предательства, а каждый новый человек виделся потенциальным врагом. Но взгляд Нины — твёрдый, проницательный — будто проникал в самую душу, обещая не осуждение, а понимание.

Подняв глаза, Анна всмотрелась в лицо наложницы. Перед внутренним взором вновь вспыхнула сцена: Магнеш, смущённый, растерянный под чарующим взглядом Нины. Как легко она подчиняла волю даже царственного юноши — не силой, не угрозами, а одним лишь изгибом губ, одним движением ресниц.

«Завладей его сердцем, и он положит весь мир перед твоими ногами», — эхом отозвались в памяти слова Нины, сказанные при первой встрече.

— Ты говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Что они могут положить весь мир у ног любимой. Это так? — голос Анны звучал тихо, но в нём таилась стальная решимость. Она впилась взглядом в лицо Нины, словно пытаясь прочесть ответ прежде, чем он будет произнесён.

— Говорила, но… — начала Нина, но Анна резко перебила её, не желая слушать оправданий или уклончивых фраз.

— Ради женщины мужчина завоёвывает страны. Ради неё пересекает полмира. Так?

— Анна, я не понимаю… — в голосе Нины проскользнуло беспокойство, но Анна не отступала.

— Так?!

Пауза. Тяжёлая, как свинец. Затем — твёрдое:

— Да. Я говорила и говорю, что женщина может контролировать мужчину.

Анна сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается пламя — не любви, нет, а холодной, расчётливой ярости.

— Помоги мне завоевать любовь мужчины. Помоги получить над ним власть.

Нина замерла. Её глаза расширились — не от удивления, а от внезапного осознания. В них мелькнула тревога, словно она разглядела в Анне то, что предпочла бы не видеть.

— Я не понимаю, зачем тебе это? — прошептала она, и в её тоне не было ни насмешки, ни любопытства — только искренняя, почти материнская тревога.

Анна выпрямилась. Её лицо стало маской — холодной, бесстрастной, за которой бушевала буря.

— Мне нужна месть.

Слова упали, как камень в бездну. Нина молча смотрела на неё, и в этом молчании читалось многое: понимание, страх, возможно — сочувствие. Но больше всего — осознание, что перед ней стоит не испуганная девушка, а женщина, готовая на всё.