Глава 7

Анне удалось склонить Нину к союзу — но лишь ценой обещания отложить обсуждение деталей до утра. В глубине души наложница тешила себя слабой надеждой: быть может, ночная лихорадка отступит, и к рассвету Анна вновь станет той робкой, осторожной девушкой, какой была ещё вчера.

Но надежды оказались тщетны.

Пока Нина, измученная событиями вечера, погрузилась в сон почти мгновенно, Анна лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, словно там, среди теней, таились ответы на все вопросы. В голове, как шахматные фигуры на доске, выстраивались ходы, взвешивались риски, просчитывались последствия.

Сейчас, как никогда, ей пригодились уроки отца — его железная логика, его умение видеть на десять шагов вперёд. Вспоминались наставники, которых он присылал: дипломат из Ишхара, военный стратег из Заморья, мудрец‑историк из древней библиотеки Аль‑Сафира. Каждый из них вложил в неё крупицу знания — и теперь эти крупицы сплавлялись в единый клинок её замысла.

С каждой минутой уверенность Анны крепла, обретала плоть, становилась незыблемой, как скала. Она знала: чтобы вернуть королевство, ей нужна армия. Но не просто войско — а её войско. Верное, преданное, готовое идти за ней через пустыни, переплывать океаны, штурмовать крепости.

А чтобы собрать таких людей, нужен магнит, способный притянуть их сердца. Что это может быть?

Ответ лежал на поверхности.

Власть.

Но чтобы обрести её — надо начать здесь. В этих стенах. В этом дворце. Среди этих людей.

***

Утром за завтраком Нина наблюдала за Анной исподлобья — внимательно, настороженно. В её взгляде читалось сомнение, почти страх. Наконец, не выдержав, она спросила:

— Не пойми меня неправильно, но совсем недавно ты едва ли не рычала на меня из‑за одной только мысли о том, что будешь принадлежать какому‑то мужчине. Что изменилось сейчас?

Анна не подняла глаз от тарелки. Её пальцы, тонкие и бледные, сжали серебряную ложку с почти пугающей силой.

— Я уже сказала — мне нужна сила, — произнесла она тихо, но так, что Нина невольно вздрогнула.

Затем Анна отложила приборы, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза наложнице. В её взгляде не было ни тени сомнения.

— Мне нужно получить власть, — продолжила она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Чтобы вернуться к своим врагам. Чтобы заставить их ответить за смерть моей семьи.

Тишина повисла между ними, густая, как туман над болотом. Нина долго смотрела на Анну, будто впервые видела её — не робкую служанку, не запуганную сироту, а женщину, в чьих глазах горит пламя, способное сжечь целый мир.

Наконец она спросила — твёрдо, без тени иронии:

— Кто ты?

Анна подняла взгляд — и Нина невольно отшатнулась. В этих невероятно синих глазах, глубоких, как бездонные озёра под полуденным солнцем, таилась сила, от которой по спине пробежал холодок. На мгновение — всего лишь миг — наложница ощутила почти физическое давление, словно невидимая рука приказала ей склонить голову.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и с усилием вернула себе хладнокровие.

— Что ты имеешь в виду? Я — Анна, рабыня из гарема Повелителя, — голос девушки звучал ровно, почти безразлично.

— Ты поняла, о чём я, — фыркнула Нина, но в её тоне уже не было прежней уверенности. — Ты не простая девушка, украденная из забытой деревушки. Нет, ты точно из благородных.

Анна промолчала. Её пальцы, тонкие и бледные, безвольно опустились на край стола. Взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы этой светлой трапезной, за стены дворца, за горизонт.

Нина отложила столовые приборы. В голове роились мысли — стремительные, тревожные, как стая встревоженных птиц. Что скрывает эта девушка? Что ждёт меня, если я действительно помогу ей? Не стану ли я соучастницей в чём‑то опасном, непоправимом?

Позже, вспоминая этот момент, Нина не могла точно сказать, что заставило её согласиться. Было ли это вмешательство самого Рохана, направляющего судьбы? Или же в Анне она уловила что‑то родное — ту же неукротимую волю, что когда‑то привела её саму в этот дворец? Те же глаза — синие, как самый глубокий океан, в которых тонула вся боль и вся ярость мира.

— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. Слова давались нелегко, но она выговорила их твёрдо, без колебаний. — Я помогу тебе. И буду надеяться, что когда‑нибудь ты станешь мне доверять.

Анна улыбнулась — впервые за долгое время искренне, с облегчением, от которого плечи её чуть расслабились. В этой улыбке было больше, чем благодарность: в ней читалась надежда, робкая, но живая.

В этот миг где‑то в глубине дворцового комплекса пробили колокола — их гулкий, мерный звон разлился по коридорам, призывая всех к утренней молитве. Девушки поднялись, оставили недоеденную трапезу и направились к святилищу.

***

Сразу после молитвы Нина подошла к махирад Садише. Та восседала на своём месте с царственной невозмутимостью, наблюдая за тем, как наложницы расходятся по своим делам.

— Махирад, позвольте мне взять к себе в помощницы одну из наложниц, — произнесла Нина, склонившись в почтительном поклоне.

Садише подняла глаза — внимательные, пронзительные, словно два острых клинка. Она изучала Нину долго, неспешно, будто читала по её лицу тайные мысли.

— Честно говоря, я удивлена. Ты никогда не приближала никого из девушек к себе, — наконец ответила она.

— Вы несомненно правы, махирад. Но в этой девушке что‑то определённо есть, — голос Нины звучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость.

Садише знала Нину с первого дня её появления во дворце. Именно она возвысила эту девушку, поставила над остальными, разглядев в ней редкую смесь ума, хитрости и преданности. Под её руководством Нина превратила гарем в тонкий инструмент влияния — каждая наложница становилась не просто украшением, а орудием, способным покорять сердца, разгадывать тайны, направлять волю сильных мира сего.

И Нина оправдывала доверие. Не раз доказывала верность, не раз демонстрировала умение играть по правилам, не нарушая их.

Поэтому махирад, чуть склонив голову, кивнула.

— Пусть будет так.

Она подозвала семму Соен — ту, что держала в своих руках нити порядка гарема, следила за каждым шагом, каждым вздохом его обитательниц.

— Слушаю вас, махирад, — семма Соен склонилась низко, почтительно, её движения были отточены годами службы.

— Соен, Нина выбрала себе помощницу. Позаботься о том, чтобы девушка перешла в полное её подчинение — со всеми вытекающими, — голос махирад Садише звучал ровно, но в нём таилась непреклонная воля, не терпящая возражений.

— Конечно, махирад, — снова поклонилась семма, не позволив ни единой тени удивления проступить на лице.

Нина благодарно кивнула махирад и, не теряя ни мгновения, подхватила семму Соен под руку. Тот жест — почти фамильярный — заставил женщину вздрогнуть, но она сдержалась, лишь брови едва дрогнули. Нина увлекла её прочь от пристального взгляда Садише Баладжар, за двери небольшого храма, где тени лежали гуще, а голоса звучали тише.

Там, вдали от чужих ушей, Нина назвала имя.

Семма Соен не выдала ни удивления, ни сомнения. Лишь кивнула — коротко, деловито — и тут же распорядилась: евнухи должны перенести вещи Анны в комнаты, прилегающие к покоям Нины.

Эти покои наложница давно вытребовала себе — просторные, уединённые, с окнами, выходящими в самый живописный уголок сада. Но до сих пор они оставались почти пустыми: Нина не желала слуг, кроме верного Абби. Теперь же их займёт Анна.

Довольно улыбнувшись, Нина поспешила отыскать свою новую союзницу.

***

Девушки шли по тихим, прохладным аллеям сада. Здесь, в гареме, он был особенно прекрасен — словно живой музей редких растений, собранных со всех концов света. Ароматные лианы обвивали арки, экзотические цветы пылали яркими пятнами, а тенистые дорожки манили вглубь, подальше от любопытных глаз.

Здесь их никто не подслушает. Об этом позаботится верный Абби — невысокий, тучный евнух с проницательным взглядом и бесшумной поступью.

— Если ты хочешь обрести силу, тебе нужно заполучить мужчину, обладающего властью, — начала Нина, глядя вперёд, на игру света и тени под ногами. — Но Повелитель давно находится под чарами Бильшияр. Тебе придётся сильно постараться, чтобы отодвинуть её.

— Нет, мне не нужен Повелитель, — Анна покачала головой, и в её голосе не было ни тени колебания.

Нина резко остановилась. Анна сделала ещё пару шагов, затем обернулась — на удивлённое лицо наложницы. – Моя цель – Одаш Баладжар.

— Наверное, я ослышалась, — произнесла Нина, прищурившись.

— Нет, всё верно.

— Милая, ты совсем меня запутала, — Нина покачала красивой головой, её губы дрогнули в недоумённой улыбке. Она снова двинулась вперёд, и Анна последовала за ней. — Мне казалось, ты хочешь заполучить именно власть. И влияние должно быть немалым — значит, никто из совета тебе не подойдёт. Остаётся только семья Баладжар. Но Одаш… Это не та кандидатура. Повелитель любит детей Бильшияр и просто ненавидит сына от первой жены. Лучше уж обрати внимание на младшего мензина. К тому же, Магнеш тобою явно заинтересовался.

— Магнеш всего лишь мальчишка, — голос Анны звучал холодно, без тени сомнения. — Обожаемый родителями, убаюканный материнскими речами о том, что мир уже лежит у его ног. Нет. Он никогда ничего не добивался сам. Мне же нужен человек, который знает, за что ему бороться.

Нина вздохнула, покачала головой. В её взгляде читалась тревога — не за себя, а за ту безрассудную решимость, что горела в глазах Анны.

— Да, но Одаш… — она запнулась, подбирая слова. — Ему никто и никогда не позволит заполучить власть. Бильшияр имеет огромное влияние на Повелителя. Она сделает всё, чтобы старший мензин даже тенью своей не перегородил дорогу Магнеша к трону.

Анна лишь улыбнулась — тонко, почти неуловимо. В этой улыбке не было ни насмешки, ни высокомерия, лишь холодная уверенность человека, который видит шахматную доску целиком, а не отдельные фигуры.

Да, Нина знала, как покорять мужские сердца — мягкими взглядами, томными вздохами, искусной игрой обольщения. Но она не понимала, как устроены сердца тех, кто стоит у трона. Не видела скрытых пружин, не слышала шёпота за закрытыми дверьми.

А Анна видела.

Она знала, что, когда и кому нужно сказать. Знала, кому предложить, кому пригрозить, кого одарить молчанием. Она понимала: не все разделяют мечты Повелителя о младшем мензине на троне. Половина совета тайно склоняется к махирад. А уж Анна сделает всё, чтобы наследником остался Одаш.

Это была игра. Игра в политику и интриги. И у Анны был превосходный учитель — сама жизнь, бившая её в спину, ломавшая колени, но не сумевшая сломить дух.

— Бильшияр, несомненно, владеет сердцем Повелителя, — продолжила Анна, глядя прямо перед собой, словно видела сквозь стены дворца. — Но есть ещё один человек, чья сила и влияние почти равны власти самого Повелителя.

— Ты имеешь в виду… — начала Нина, но Анна перебила её, не дожидаясь завершения вопроса.

— Махирад Садише. Она не просто мать Повелителя и глава гарема. Она — голос в совете. Её слово может перевесить чашу весов. Это наш шанс.

Анна замолчала, давая Нине время осмыслить сказанное. В воздухе повисла тяжёлая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтана и плеском воды.

Чуть позже, почти небрежно, она спросила:

— Ты здесь довольно давно. Почему Повелитель не любит свою первую жену?

Девушки как раз подошли к одному из многочисленных фонтанов сада. Его мраморные ступени были изрезаны временем, а вода — прозрачна, как стекло. Нина присела на бортик, задумчиво опустила руку в прохладную гладь.

Тут же, словно по волшебству, подплыла стайка маленьких рыбок — золотистых, с переливающимися плавниками. Они кружили вокруг её пальцев, рассматривая неожиданных гостей с любопытством, свойственным лишь существам, не знающим страха.

Анна наблюдала за ними — за тем, как быстро и слаженно двигаются их крошечные тела, как играют блики на чешуе. В этом простом зрелище было что‑то умиротворяющее, почти насмешливое — будто природа напоминала: даже в самой жестокой игре есть место красоте.

— Я ни разу не видела первую жену Повелителя, — голос Нины звучал приглушённо, словно она боялась, что даже тени могут подслушать её слова. — Даже Одаш, рождённый в этих стенах, был увезён отсюда на третий день своей жизни. Позже его привозили лишь однажды — на похороны деда.

Она замолчала, подбирая слова, а затем продолжила, глядя на игру света в брызгах фонтана:

— Говорят, Повелителя и его супругу помолвили ещё в раннем детстве, а поженили, когда ему исполнилось восемнадцать. Джихиньяру обещанная невеста никогда не нравилась. В те годы он был без памяти влюблён в другую девушку. Он даже хотел отказаться от выбранной родителями невесты, бросить всё ради возлюбленной. Но накануне свадьбы та неожиданно заболела и умерла.

Нина вздохнула, и в этом вздохе прозвучала древняя, как мир, горечь.

— Джихиньяр обвинил в смерти любимой свою невесту. Отменить свадьбу ему не позволили — их всё же поженили. Некоторое время он даже не ложился с ней в одну постель. Тогда махирад пригрозила лишить его права наследования трона. И он… смирился. Зачал ребёнка, а как только тот появился на свет — тут же отправил жену прочь из дворца.

Анна слушала, не перебивая. В её глазах, глубоких и холодных, как зимнее море, отражались не столько слова, сколько скрытые пружины судьбы, невидимые нити, связывающие людей и события.

Когда Нина закончила, Анна лишь кивнула — едва заметно, но с непоколебимой уверенностью.

— Понятно, — произнесла она тихо. — Неудивительно, что наибольшее влияние на Повелителя имеет мать. Магнеш будет послушен Бильшияр — а это не то, что мне нужно.

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.

— С Одашем будет проще. Он никогда не знал любви, не ощущал её тепла. А человек, лишённый этого, всегда тянется к нему, как к огню в морозную ночь. Махирад — вот кто станет тем, кто окружит его заботой. Она захочет видеть внука на троне. И это сыграет нам на руку. Я более чем уверена: идея пригласить мензина сюда принадлежит именно ей.

Анна улыбнулась — и эта улыбка заставила Нину невольно отшатнуться. В ней не было ни тепла, ни радости — лишь холодный блеск отточенного клинка.

— Ты поможешь мне завоевать мензина, — продолжила она, и голос её звучал как приговор. — А я, в свою очередь, помогу ему получить власть.

***

Мензин Одаш был великолепно сложен — словно высечен из камня рукой искусного мастера. Новая одежда лишь подчёркивала его крепкое, мускулистое тело. Но этого тела он добился не годами размеренных тренировок, как младший брат, с юных лет отданный в руки наставников. Нет — его путь был иным.

Каждым шагом, каждым движением он платил цену, вырубленную из камня нужды. Его мастерство росло не в тени прохладных залов, где время течёт размеренно, а в жестокой кузнице выживания — там, где ошибка означает голод, а слабость — гибель.

Он учился не ради славы, не ради чести рода. Он учился, чтобы жить. Чтобы дышать. Чтобы мать его не сгинула в безвестности, чтобы её глаза не погасли от лишений.

Каждый мускул, каждая капля пота были выстраданы. Каждый навык оплачен бессонными ночами, болью, сомнениями — и тем незримым огнём, что разгорается лишь тогда, когда за спиной нет ничего, кроме пропасти.

По правилам мужчинам запрещалось находиться на территории гарема — но не детям Повелителя. К тому же, сама махирад дала добро на пребывание старшего внука здесь.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, какие цели преследовала заботливая бабушка.

В её действиях читалась не просто любовь к внуку — а расчёт, тонкий, как паутина, и прочный, как сталь. Она знала: чтобы удержать власть, нужно вырастить нового властителя. И Одаш — отвергнутый отцом, лишённый этой ласки, но наделённый силой и умом — был идеальной фигурой на этой шахматной доске.

Нина и Анна укрылись в крытой беседке, спрятанной в тени раскидистых лиан. Сквозь ажурные прорези стен они наблюдали за старшим мензином — словно две хищницы, притаившиеся в засаде.

Одаш сидел на каменной скамье, погружённый в свои мысли. Его взгляд, тяжёлый и печальный, скользил по садовой дорожке, но не видел ни пышных цветов, ни играющих в траве птиц. В этой неподвижности читалась целая история — история отверженного наследника, человека, чьё сердце давно огрубело от одиночества.

Вскоре к нему приблизился младший брат. Магнеш присел рядом, заговорил — мягко, почти робко. Но Одаш не ответил. Он даже не повернул головы. В его молчании была не грубость, а нечто большее — непробиваемая стена, возведённая годами отчуждения.

На фоне старшего брата Магнеш выглядел… блекло. Не в смысле внешности — нет, он был хорош собой, юн и полон жизни. Но в нём не было той магнетической силы, того внутреннего огня, что горел в Одаше. Анна вновь задалась вопросом, который не давал ей покоя: Почему Повелитель так ненавидит старшего сына? Ведь он — живое отражение самого Джихиньяра.

Девушки гарема украдкой поглядывали на братьев. В Магнеше их привлекало прежде всего его положение — будущий наследник, баловень судьбы. Но Одаш… О нём шептались иначе. Его мужественная красота, суровая стать, сдержанная мощь притягивали взгляды. В нём была тайна — та, что заставляет сердца биться чаще.

Тишину сада разорвал звонкий голос Тамиши. Она приближалась к братьям в сопровождении служанок, несущих подносы с чашами охлаждающих напитков.

— Сегодня на диво жаркий день. Братья мои, не желаете ли выпить освежающего напитка? — её голос звенел, как хрустальный колокольчик.

Она обращалась к обоим, но взгляд её был прикован исключительно к Одашу. В нём читалось нечто большее, чем родственная забота — то ли восхищение, то ли затаённая мечта.

Одаш не ответил. Бросив на сестру короткий, недовольный взгляд, он поднялся. Движения его были резкими, почти раздражёнными. Он явно намеревался уйти.

Магнеш нахмурился. Ему было неприятно видеть, как старший брат вновь отстраняется, словно стена между ними становится всё выше.

Тамиша не сдавалась. Она бросилась вперёд, схватила Одаша за локоть обеими руками — отчаянно, почти отчаянно.

— Почему вы уходите, брат? Мы ведь так давно не виделись. Неужели вы не желаете пообщаться с сестрой? — в её голосе звучала мольба, почти обида.

Одаш лишь скосил на неё взгляд. Ни слова. Ни жеста. Лишь молчание — тяжёлое, неумолимое.

И тут раздался крик — резкий, властный, от которого вздрогнули все присутствующие:

— Тамиша!

Голос старшей наложницы разрезал воздух, как клинок. В нём звучала не просто строгость — предупреждение.

Бильшияр почти бежала — стремительная, разъярённая, словно вихрь, несущий с собой угрозу. За её спиной, едва поспевая, семенили девушки‑рабыни, их тени мельтешили, будто испуганные птицы.

Она остановилась перед дочерью и старшим мензином — резко, будто врезалась в невидимую стену. Взгляд её, острый и холодный, скользнул по рукам Тамиши, всё ещё сжимавшим локоть Одаша. В этом взгляде читалась не просто досада — жгучая, всепоглощающая ярость.

— Тамиша, немедленно отойди от него! — голос Бильшияр дрожал от едва сдерживаемого гнева, слова вырывались почти рычанием. Она обернулась к Одашу, и в её тоне зазвучала ледяная учтивость, пропитанная ядом: — Господин, этот сад — территория гарема. Вам не позволено находиться здесь.

Но прежде чем Одаш успел ответить, над садом разнёсся другой голос — твёрдый, как сталь, и холодный, как зимний рассвет.

— Бильшияр, мой внук имеет право находиться там, где пожелает. И не тебе указывать мензину его место. Ты — всего лишь рабыня моего сына. Одаш же — его наследник. Прояви уважение.

Махирад Садише стояла на ступеньках входа в гарем. Её фигура, прямая и величественная, казалась высеченной из камня. Руки покоились на набалдашнике трости, а взгляд — тяжёлый, немигающий — скользил по покрасневшему лицу старшей наложницы, усиливая её ярость.

— Махирад Садише… — начала Бильшияр, но её перебили.

— И если ты, — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась угроза, от которой даже листья на деревьях замерли, — вдруг решила вспомнить о правилах приличия, то научи для начала свою дочь, как именно она должна обращаться к своему брату. А уж потом изволь объяснить, что здесь забыл твой собственный сын?

Лицо Бильшияр покрылось белыми пятнами — словно мрамор, испещрённый трещинами гнева. Слова махирад не просто задели её — они пронзили, как кинжалы. Но что могла она противопоставить самой матери Повелителя? Ничего.

Резко развернувшись, она схватила дочь за руку — грубо, с такой силой, что Тамиша приглушённо охнула. Пальцы девушки разжались, освобождая локоть Одаша, и она едва удержалась на ногах.

— Прошу прощения, махирад, — склонилась Бильшияр, и в этом поклоне не было ни капли смирения — лишь вынужденная покорность.

— Ступай, Бильшияр, — махирад кивнула, и в её жесте читалось не милосердие, а снисходительное позволение. — И займись наконец дочерью.

Старшая наложница ещё раз поклонилась — коротко, резко — и поспешила прочь, волоча за собой упирающуюся Тамишу. Магнеш, не желая оставаться в эпицентре бури, тоже решил уйти. Он склонил голову в почтительном поклоне и направился к выходу.

Проходя мимо беседки, где укрывались Анна и Нина, он замедлил шаг. Его взгляд — пронзительный, задумчивый — остановился на Анне. В нём читалось нечто неуловимое: любопытство? Восхищение? Или просто мимолетный интерес?

— Вы что‑то хотели добавить, мензин? — голос махирад разрезал тишину, заставляя юношу вздрогнуть.

Магнеш оторвал взгляд от Анны, повернулся к бабушке. Его лицо вновь стало бесстрастным, почти детским.

— Нет, махирад. Я уже ухожу.

Садише кивнула — едва заметно, но с той непререкаемой уверенностью, что годами закалялась в дворцовых интригах. Её взгляд, мягкий лишь на первый взгляд, скользнул по молчаливому Одашу.

— Мой дорогой внук, не хотите ли составить компанию старой женщине за чашечкой чая? — голос махирад звучал ласково, но в нём таилась стальная воля, не терпящая возражений.

Она повела старшего внука вглубь сада — туда, где тени становились гуще, а звуки гарема растворялись в шелесте листвы. За ней, словно бесшумные тени, следовали Рунна и трое слуг — незримые стражи, хранители тайн.

Наложницы, разочарованные тем, что зрелище завершилось, начали расходиться. В их взглядах читалось лёгкое раздражение — сегодня им не суждено было стать свидетелями новой драмы. Анна и Нина тоже поспешили удалиться, укрыться в тишине своих комнат, где можно было без помех обсудить увиденное и выстроить новые ходы в игре.

***

В покоях Нины царил полумрак — тяжёлые занавеси приглушали солнечный свет, превращая комнату в таинственное убежище. Наложница хмурила красивый лоб, её пальцы нервно теребили край шёлкового покрывала. Едва за ними закрылись двери, она выдохнула:

— Знаешь, я думаю, ты права. Махирад точно будет проталкивать старшего внука на престол. Но… — она запнулась, подбирая слова. — Я всё ещё сомневаюсь, что он справится. Его не обучали должным образом.

И в этом Нина была абсолютно права. Она даже не подозревала, какой клубок интриг скрывался за внешней простотой ситуации.

Под влиянием Бильшияр Повелитель запретил обучать старшего сына чему‑либо. Он хотел видеть в Одаше лишь тень, слабое отражение своего младшего наследника. Махирад, конечно, воспротивилась — но переубедить сына ей не удалось. Тогда она начала тайком посылать к нему учителей — знатоков наук, искусных мастеров, мудрых наставников.

Но каждый из них исчезал, едва переступив порог дворца. Бильшияр, словно паучиха, плела свою сеть — ни один учитель не добрался до ученика. Все усилия Садише разбивались о её коварство.

Одаш знал и умел лишь то, чему успела научить его мать. Айдан Баладжар, несмотря на все запреты, тихо сражалась за будущее сына. Она передала сыну всё, что хранила в памяти, — крохи знаний, обрывки истин, едва уловимые отголоски наук, которым когда‑то успела прикоснуться.

Ведь сама она, шестая дочь советника прежнего Повелителя, никогда не была окружена учёными наставниками. Её дни текли в полутени отцовского дома — не для неё звенели уроки дворцовых мудрецов, не для неё раскрывались тяжёлые фолианты с золотыми обрезами. Она росла, словно цветок у подножия высокой стены: видела великолепие наверху, но не имела лестницы, чтобы подняться.

И потому её восхождение к статусу жены наследника Повелителя походило на чудо — внезапное, необъяснимое, словно ветер, что срывает листок и возносит его к вершинам. Никто не готовил её к этой роли. Никто не шептал на ухо секреты власти, не разъяснял хитросплетения дворцовых законов. Всё, что она знала, было собрано по крупицам: услышанное невзначай, подмеченное краем глаза, угаданное сердцем.

Но когда на свет появился её единственный сын, в ней вспыхнул неугасимый огонь. Пусть её знания скудны, пусть они — лишь бледные тени подлинной учёности, она всё равно будет сеять их в душе ребёнка. Каждое слово, каждый намёк, каждую догадку — всё, что удалось сберечь в памяти, она отдавала ему.

И делала это не в тиши учебных покоев, не под покровительством высоких стен. Она рисковала — рисковала собственной жизнью, ведь даже робкая попытка приоткрыть сыну мир за пределами их скромного угла могла быть истолкована как дерзость. Но страх не сковывал её речи. Она говорила — тихо, осторожно, но неустанно.

Она обращалась к старому конюху — бывалым воину, который обучил юношу основам самообороны, владению оружием, искусству верховой езды. Айдан пыталась привлечь стражников — но те, верные приказу Повелителя, отказывались даже разговаривать с мальчиком. Айдан приняла это поражение со стоическим спокойствием. Единственное, за что она могла быть благодарна, — стражники не донесли Повелителю о её попытках.

Анна слушала, не перебивая. Её глаза, холодные и ясные, словно два драгоценных камня, отражали тусклый свет лампы. Когда Нина закончила, она произнесла — спокойно, почти равнодушно:

— Мне нужна твоя помощь, чтобы обратить внимание мензина. Дела политики оставь мне.

— Тогда готовься, — Нина улыбнулась — медленно, с той особой, почти кошачьей грацией, что всегда обезоруживала окружающих. Она опустилась на кушетку с лёгкостью танцовщицы, чьи движения отточены годами безупречного самоконтроля. — Нас ждёт о‑о‑о‑очень интересное обучение. Попрошу лишь об одном: когда ты станешь могущественной Повелительницей, не забудь о своей подруге.

Девушки рассмеялись — звонко, почти беспечно. Но в глубине души обе понимали: это не более чем игра воображения. За всю многовековую историю Аркахаллы ни одна женщина не восседала на троне. Были, конечно, влиятельные владычицы сердец, искусные интриганки, чьи имена шептались в тени дворцовых коридоров. Но все они неизменно оставались за мужчинами — не смея даже помыслить о том, чтобы занять место на троне.

Нина взяла Анну за руку — мягко, но непреклонно — и усадила рядом с собой. Смех Анны оборвался в тот же миг, как она встретилась взглядом с Ниной. В глазах наложницы мерцал странный, почти колдовской свет — будто в их глубине таились древние тайны, известные лишь ей одной.

Нина подняла руку. Кончики её пальцев едва касались лица Анны — невесомо, как крылья ночной бабочки. Она провела по её щеке, словно изучая каждую черту, каждое едва уловимое изменение выражения.

— Ты невероятно красива, — голос Нины звучал тихо, почти нараспев. — Глаза — глубоководные озёра, в которых так и хочется утонуть. Губы — алые, как спелые вишни. Кожа — чистейший шёлк. А волосы… — тут она вдруг нахмурилась, и в её тоне проскользнула тень недоумения. — До меня дошли слухи, что ты красишь их. Зачем?

Анна сглотнула. Голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду:

— Волосы достались мне от матери. Их цвет может указать моим врагам, кто я.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. Она приняла ответ, но в её взгляде мелькнуло нечто большее: понимание, смешанное с лёгким сочувствием.

По спине Анны пробежали мурашки — от этих едва ощутимых прикосновений, от близости, от странного, почти гипнотического очарования Нины. Наложница приблизилась почти вплотную — так, что Анна ощутила её дыхание на своих губах. Девушка едва слышно вздохнула — судорожно, будто ей вдруг стало трудно дышать.

Нина усмехнулась — коротко, почти насмешливо — и резко отстранилась.

— Но в гареме много девушек с красивыми лицами, — её голос внезапно стал холодным, как лёд, и этот контраст заставил Анну вздрогнуть. — Значит, тебе не стоит ставить всё только на свою внешность.

— И что же мне делать? — Анна невольно подалась вперёд, словно пытаясь ухватить ответ, таящийся в воздухе.

Нина вновь улыбнулась — медленно, с той загадочной полуулыбкой, что всегда заставляла окружающих гадать: шутит она или говорит всерьёз? Поднявшись, она обошла кушетку, на которой сидела Анна, и остановилась за её спиной. Тёплые ладони легли на плечи девушки, чуть сжали — не властно, но ощутимо. Затем Нина склонилась к самому её уху, и её шёпот обжёг кожу:

— Ты должна стать его наваждением. Загадкой, которую он будет жаждать отгадать. Мечтой, за которой он будет стремиться.

Её ладони скользнули вниз по рукам Анны — неспешно, почти лениво, но с той уверенностью, что не оставляла места для сомнений. Анна вздрогнула. Внезапный жар разлился по телу, заставив сердце биться чаще. Не выдержав, она вскочила, разрывая этот странный, почти гипнотический контакт.

Обернувшись, встретилась с насмешливым, пронизывающим взглядом Нины.

— И как мне этого достичь? — голос Анны прозвучал тише, чем она рассчитывала.

Нина, будто и не замечая напряжения, непринуждённо присела на спинку софы. Её поза была расслабленной, но в глазах мерцал тот самый хищный блеск, который Анна уже научилась распознавать.

— Говорят, ты хорошо поёшь. Это так?

— Немного, — растерянно ответила Анна, чувствуя, как в горле встал горький ком. Перед глазами вспыхнули воспоминания: тихий вечер, мамин голос, сливающийся с её собственным в нехитром напеве.

— Говорят, — продолжила Нина, и в её улыбке проступило нечто коварное, — мензин Одаш любит прогуливаться по ночному саду…

***

Одаш вдыхал ночной воздух — свежий, пьянящий, наполненный ароматами цветущих трав. Тишина окутывала его, как шёлковый плащ, даря редкое ощущение свободы. В эти мгновения он почти забывал, что находится во дворце Повелителя Аркахаллы — месте, где каждый вздох казался ему удушающим.

Он закрыл глаза, вспоминая далёкий дворец, где остались его единственные родные души: мать, чья улыбка согревала даже в самые холодные ночи, и старый одноногий конюх, учивший его держаться в седле и владеть мечом. Там, вдали от столицы, жизнь была простой — порой голодной, порой холодной, но живой. Здесь же…

Здесь он был лишним.

Отец не желал даже смотреть в его сторону. Старшая наложница Бильшияр открыто презирала его. Советники Повелителя обращались с ним, как с тенью — обсуждали государственные дела, но никогда не пытались вовлечь в разговор. Даже если бы они и попытались, Одаш не смог бы поддержать беседу — он просто не понимал, о чём идёт речь.

Слуги и стражи смотрели на него с пренебрежением. Их взгляды — мимолётно‑холодные, будто он был невидимкой — ранили сильнее, чем открытые оскорбления.

Подняв глаза к усыпанному звёздами небу, Одаш задумался: зачем ему вообще жить? Это даже жизнью назвать нельзя — жалкое существование, лишённое смысла и тепла.

Единственными, кто ещё пытался с ним общаться, были брат, сестра и махирад. Но с первыми двумя у него не было желания поддерживать связь — их внимание казалось ему фальшивым, пропитанным жалостью или любопытством. А вот бабушка… Её забота, конечно, грела душу, но Одаш был не настолько наивен, чтобы поверить в внезапную вспышку родственных чувств. За этим актом доброты что‑то скрывалось. Что именно? Он пока не мог понять.

Но в глубине души он знал: скоро всё изменится.

Мензин Одаш глубоко вздохнул, собираясь вернуться в свои покои — те самые, что давно стали для него клеткой без решёток, местом, где каждый угол напоминал о несвободе. Он уже сделал шаг, когда вдруг замер, словно пригвождённый к земле невидимой силой.

Из сумрака сада донёсся голос — чистый, пронзительный, будто сотканный из лунного света и ночной тишины. Одаш застыл, забыв, как дышать. Звуки окутывали его, проникали в самое сердце, лишали воли.

Девушка пела — о мёртвой невесте, о любви, разбитой предательством, о тоске, что сильнее смерти. В её голосе звучала такая глубокая печаль, что у Одаша сжалось сердце. Он невольно представил себе ту, что могла бы так петь: возможно, она стояла где‑то в тени, окутанная серебристым сиянием луны, а её слёзы падали на лепестки ночных цветов.

Он завертел головой, пытаясь уловить источник звука. Но пение, казалось, исходило отовсюду сразу — из шелеста листьев, из дыхания ветра, из самой тьмы, что обступала его со всех сторон. Одаш сделал несколько шагов вперёд — и замер.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось. Тишина ударила по нервам, словно пощёчина.

И тогда он побежал.

Он мчался сквозь лабиринт садовых дорожек, спотыкаясь о корни, задевая ветвями лицо. Он заглядывал за каждую колонну, всматривался в тени, зорко искал хоть малейший признак присутствия незнакомки. Но сад молчал. Лишь ночные птицы перекликались вдали, да листья шептались с ветром.

Наконец, обессиленный, Одаш остановился посреди рощи. Вокруг — ни души. Только звёзды холодно взирали с высоты, будто насмехаясь над его тщетными поисками.

Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти тот голос. Был ли он на самом деле? Или это лишь игра воображения, порождённая одиночеством и тоской?

Сомнения терзали его, но одно он знал точно: этот голос навсегда останется в его памяти. Он будет жить там, в самой глубине души, как тайна, как наваждение, как обещание чего‑то неизведанного.

С тяжёлым сердцем мензин направился обратно в свои комнаты. Но теперь он знал: где‑то в этом дворце есть девушка, чей голос способен пробудить в нём то, что он давно считал мёртвым.

***

— Молодец, Анна, — голос Нины ворвался в утреннюю тишину, словно шелест шёлковой ткани. Она переступила порог комнатки, выделенной Анне, и остановилась, скрестив руки на груди. В её глазах плясали озорные искорки. — Слуги сказали, что мензин расспрашивал их о девушке, что пела вчера ночью. Естественно, ему никто ничего не ответил. Ты смогла его заинтересовать.

Анна замерла, держа в руках гребень. Сердце её дрогнуло, а затем забилось чаще — словно птица, вырвавшаяся из клетки. Первый шаг сделан. И весьма успешно.

Нина непринуждённо опустилась на край кровати, потянулась к блюду на тумбочке и ловко подхватила краснобокое яблоко. Её движения были плавными, почти танцевальными.

— Тамиша, правда, с самого утра вертится рядом с мензином, — продолжила она, подбрасывая яблоко в ладони. В её тоне сквозила лёгкая задумчивость, но глаза оставались острыми, внимательными. — Боюсь, как бы она не стала тебе противницей.

Анна медленно опустила гребень. В зеркале перед ней отразилось её собственное изумлённое лицо. Она обернулась к Нине — тихо, почти робко:

— А разве такое может быть? — прошептала она, будто боясь, что слова услышат стены.

Нина вскинула голову и рассмеялась — звонко, беззаботно, словно ребёнок, нашедший сокровище. Анна смотрела на неё, не понимая, что вызвало этот внезапный всплеск веселья.

Когда смех стих, Нина вновь обратила взгляд на девушку. Теперь в её глазах читалась лёгкая насмешка, едва уловимое превосходство — но не злое, а скорее покровительственное.

— Мензин Одаш — весьма симпатичный молодой мужчина, — произнесла она, медленно прокатывая яблоко по ладони. — Даже хваленый Магнеш не стоит рядом со своим старшим братом. Так что ничего удивительного, что Тамиша влюбилась.

— Но ведь они брат и сестра! — вырвалось у Анны. Голос её дрогнул от возмущения. — Это же против всех законов природы!

Нина лишь приподняла бровь, её губы тронула едва заметная улыбка.

— Законы природы, милая, часто уступают законам сердца. Особенно когда речь идёт о власти, красоте и одиночестве. Тамиша видит в Одаше не брата — она видит мужчину, которого можно покорить. А это, поверь мне, куда сильнее любых кровных уз.

Анна мысленно перелистала страницы древних хроник, которые ей довелось читать в детстве. Да, она знала: в некоторых правящих домах, стремясь сохранить «чистоту крови», заключали браки между братом и сестрой. Но история безжалостно фиксировала последствия: дети, рождённые в таких союзах, нередко появлялись на свет с тяжкими недугами. А те, кто выживал, порой теряли рассудок, и безумие их становилось проклятием для целой страны.

Именно поэтому — после череды трагических примеров — все религии единогласно запретили браки между родственниками. Этот запрет стал краеугольным камнем воспитания в правящем роду Ириллии. И сейчас, едва представив себе подобное, Анна ощутила приступ тошноты — настолько омерзительной показалась ей сама мысль о кровосмешении.

— Дорогая, иногда я даже не понимаю, из каких таких краёв тебя занесло к нам, — протянула Нина лениво, и в её голосе скользнула едва уловимая насмешка.

Анна сделала вид, что не заметила колкого намёка. Она вернулась к прерванному занятию — к неторопливому расчёсыванию волос, словно это простое движение могло оградить её от неприятных разговоров.

Нина, однако, не собиралась отступать.

— Анна, ты должна понять: в отношениях главное — притяжение. То самое, что заставляет забыть обо всём на свете. То, из которого рождается страсть. И если оно есть, то уже никто не посмотрит ни на родственные связи, ни даже на пол объекта своей страсти.

Слова Нины ударили словно хлыст. Анна вздрогнула. Она, конечно, слышала, что существуют люди, предпочитающие свой пол, но представить это воочию — нет, это было за гранью её понимания. Лицо её исказилось, щёки вспыхнули румянцем.

Нина заметила её смятение. В глазах её мелькнуло что‑то похожее на сочувствие, но тут же погасло. Она наклонилась ближе и заговорила тише, почти шёпотом:

— Я расскажу тебе один секрет… Ты наверняка видела наложницу Повелителя по имени Анрие.

Анна кивнула. Как и любая новенькая в гареме, она слышала об этой женщине. Анрие — та, что согревала постель Повелителя до появления Бильшияр. Ходили слухи, что она даже носила под сердцем ребёнка, но судьба распорядилась иначе: беременность оборвалась.

— После того как Повелитель остыл к ней, Анрие нашла утешение в другом человеке, — продолжила Нина, и её голос звучал теперь как шёпот ветра среди колонн заброшенного храма. — В женщине.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая, пропитанная невысказанными вопросами. Анна молчала, пытаясь осмыслить услышанное, а Нина наблюдала за ней, словно изучая каждую тень, пробегающую по лицу девушки.

Анна невольно подалась вперёд, словно невидимая нить тянула её к словам Нины. В груди трепетало нетерпение — ей не терпелось услышать продолжение. В который раз она мысленно восхитилась даром Нины удерживать внимание собеседника: та умела подать историю так, что каждая фраза становилась крючком, цепляющим любопытство.

— Этим человеком стала наложница Кинрутах, — завершила Нина, и в её голосе прозвучала едва уловимая нотка торжества.

Анна едва не свалилась со стула. Перед глазами тут же всплыл образ той женщины — ровесницы Анрие, некогда считавшейся первой наложницей Повелителя. Теперь Анна припомнила: да, эти две действительно почти всегда держались вместе, шептались в укромных уголках, обменивались многозначительными взглядами. «Дружба», — думала тогда Анна. Но теперь, осознав истинный характер их связи, она почувствовала, как внутри всё сжалось от смеси изумления и неловкости.

Ответить она не успела.

Где‑то вдали раздался пронзительный женский крик — резкий, как удар хлыста. Анна и Нина переглянулись и, не сговариваясь, бросились к двери.

Коридоры гарема ожили в тревожной суете. Наложницы метались, как испуганные птицы, их шёлковые одежды мельтешили среди колонн. Евнухи и слуги, обычно невозмутимые, теперь выглядели хмурыми и сосредоточенными. Толпа сгущалась у одной из дверей, и Анна с Ниной устремились туда, сгорая от желания узнать, что же вызвало такой переполох.

Приблизившись, Анна с тревогой распознала: это комната Катиши и Агнеш.

Людской водоворот был столь плотным, что пробиться ближе удалось не сразу. Но когда толпа немного расступилась, перед ними развернулась жуткая картина.

Катиша… милая, добрая Катиша — пожалуй, самая безобидная и ласковая девушка во всём гареме — стояла на коленях посреди комнаты и кричала. Её голос, обычно мягкий и певучий, теперь разрывал воздух в неистовом вопле боли.

Лицо её было изуродовано: кожа покрылась гнойными язвами, которые, казалось, пульсировали при каждом движении. Пышные волосы свисали клочьями, выпадая от малейшего прикосновения. Каждый вскрик Катиши отзывался эхом в сердцах окружающих, но никто не знал, как помочь.

Евнухи суетливо метались вокруг, пытаясь что‑то предпринять, но их движения были хаотичны, почти беспомощны. Наконец один из них опустился на колени, другой бережно усадил девушку ему на спину. Не говоря ни слова, они поспешили в сторону лекарского крыла, оставляя за собой шлейф шорохов, шёпотов и невысказанных страхов.

Толпа зевак медленно рассасывалась, словно мутный поток после бури, но в глазах каждого ещё плескался шок от увиденного. Анна и Нина тоже развернулись, чтобы уйти, однако на полпути Анна невольно замерла.

Обернувшись, она заметила её — Бильшияр, фаворитку Повелителя. Та стояла на втором этаже, опираясь на резные перила, и наблюдала за суетой внизу с едва скрываемой улыбкой. Её лицо, обычно безупречное, как мраморная маска, сейчас озаряло странное, почти хищное удовлетворение. Она переговаривалась со своей служанкой, время от времени бросая цепкие взгляды на снующих внизу людей — будто режиссёр, любующийся спектаклем, разыгранным по её сценарию.

Анна остановилась, вглядываясь в эту картину, но Нина резко дёрнула её за руку:

— Идём.

Лишь когда за ними плотно закрылась дверь комнаты, отсекая шум и суету, Анна наконец выдохнула: — Что с ней произошло?

Нина хмыкнула, не торопясь с ответом. Она подошла к окну, где вечерний свет ложился на её лицо причудливыми тенями, и лишь тогда обернулась:

— А разве ты не поняла? Ты сама видела улыбку старшей наложницы.

— Неужели это сделала она? Но зачем? — в голосе Анны звучало искреннее недоумение, почти детская растерянность.

Нина тяжело вздохнула. Плавно опустившись на подоконник, она скрестила руки на груди и посмотрела на Анну — не строго, но с той усталостью, что приходит лишь к тем, кто слишком долго живёт среди дворцовых интриг.

— Во время праздника девочка имела неосторожность обратить на себя внимание Повелителя, — её голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём таилась горечь. — Он заинтересовался этой милой юной девушкой. И, к большому сожалению, это не укрылось от внимательного взгляда Бильшияр.

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, прежде чем продолжить:

— Фаворитка Повелителя никому не позволит приблизиться к нему. Это происходит уже не в первый раз. Жизнь во дворце, несмотря на все красивые сказки, которые рассказывают наивным девушкам, довольно опасна. Здесь красота — не дар, а оружие. А внимание Повелителя — ловушка.

Анна молчала, впитывая эти слова, как сухая земля впитывает первые капли дождя. В её глазах читался страх — не за себя, а за тех, кто ещё не понял, в какой паутине они оказались.

***

Мысли мензина Одаша вновь и вновь возвращались к той незнакомке — к её голосу, что, словно тонкий серебряный ручей, не желал покидать его сознание. Он звучал в памяти с такой ясностью, будто певица стояла рядом, но стоило попытаться ухватить её образ — тот рассыпался, как туман под первыми лучами солнца.

Кто она? Где скрывается? Почему кажется, будто её вовсе не существует?

Каждый вечер Одаш выходил в сад — в ту самую тьму, где впервые услышал её пение. Он шёл на звук, как заворожённый, но всякий раз, когда ему казалось, что он уже рядом, что вот‑вот увидит её силуэт среди деревьев, — голос обрывался. Тишина ударяла по нервам, оставляя лишь горькое разочарование.

И всё же он возвращался. Снова и снова.

Ночь за ночью он бродил по извилистым дорожкам, всматривался в тени, прислушивался к каждому шороху. Его сердце сжималось от смеси восторга, нежности и тоски — тех чувств, что пробуждал в нём один лишь её голос. Он не мог объяснить, почему эта незнакомка стала для него столь важна, но знал одно: он обязан её найти.

В эту ночь сад молчал. Ни единого звука, ни намёка на ту чарующую мелодию. Одаш остановился, вглядываясь в темноту, и вдруг осознал: а что, если он больше никогда не услышит её песни?

Сердце сжалось в холодном страхе. Нет. Нельзя допустить, чтобы она исчезла. Она стала его отдушиной — единственным лучиком света в этом дворце, где каждый взгляд, каждое слово были пропитаны враждебностью.

Он уже хотел двинуться дальше, как вдруг за спиной послышались тихие шаги. Одаш напрягся. В груди вспыхнула безумная надежда: она? Неужели его фея наконец решилась показаться?

Он резко обернулся — и встретился взглядом с младшим братом.

Магнеш стоял в нескольких шагах, рассматривая его с любопытством ребёнка, который обнаружил что‑то новое и удивительное. И в самом деле — он ведь и был ещё ребёнком. Любимым ребёнком своих родителей. Тем, кому всё давалось легко.

— Брат мой, хорошо ли ты себя чувствуешь? — в голосе Магнеша звучала искренняя забота, почти трогательная в своей простоте.

Одаш сдержанно кивнул:

— Всё хорошо.

Это были, пожалуй, первые слова, которые он адресовал брату за долгое время. Магнеш, уловив в них проблеск открытости, тут же воспрянул духом.

— Ты довольно долго бродишь в этом тёмном саду, — он улыбнулся, чуть склонив голову. — У меня сложилось впечатление, что ты что‑то ищешь.

Одаш холодно взглянул на него:

— Тебе показалось.

Слова прозвучали резко, почти грубо, но Магнеш не отступил. Он сделал шаг вперёд, словно пытаясь прорвать ту невидимую стену, что годами росла между ними.

— Может, я могу помочь? — спросил он, и в его глазах светилась неподдельная надежда.

Старший сын Повелителя не испытывал ни малейшего желания вступать в разговор — тем более с младшим братом. Магнеш это понял сразу, едва встретив ледяной взгляд Одаша. Он замер на месте, неуверенно переступая с ноги на ногу, лихорадочно подыскивая слова, способные растопить эту отчуждённость.

Одаш исподволь наблюдал за ним из‑под полуопущенных ресниц. Ночь давно вступила в свои права, но луна, застывшая в зените, заливала сад холодным серебристым светом, позволяя разглядеть малейшие оттенки эмоций на лице брата.

Про себя Одаш отметил: несмотря на родство, сходства между ними почти не было. Человек со стороны ни за что не догадался бы, что эти двое — братья. Магнеш излучал юношескую открытость, в его чертах читалась беззаботная мягкость. Одаш же носил на себе печать многолетней изоляции — в каждом движении, в складке губ, в жёстком изгибе бровей.

— Время довольно позднее, пора возвращаться, — наконец произнёс Одаш, и в его голосе прозвучала не просьба, а скорее формальная уступка этикету. Он развернулся и направился к дворцу, не дожидаясь ответа.

— Погоди! — оклик Магнеша долетел ему в спину, дрожащий и настойчивый одновременно.

Одаш замер, но не обернулся. Магнеш сделал несколько осторожных шагов, затем снова остановился. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выпалил:

— Я всего лишь хочу сказать, что не хочу войны между нами. Мне известно: некоторые советники отца, да и он сам… они хотят, чтобы я занял его место. Но оно по праву принадлежит тебе. Я не стану претендовать на него. И не хочу, чтобы ты считал меня своим врагом.

Слова повисли в ночной тишине, тяжёлые и искренние. Магнеш замер, не сводя глаз со напряжённой спины брата.

Одаш медленно обернулся. В его взгляде смешались недоверие, горькая надежда и давняя, застарелая боль. Он силился разглядеть за этими словами подвох, очередную изощрённую игру дворцовых интриг. Но в широко раскрытых глазах Магнеша не было ни хитрости, ни притворства — лишь чистая, почти детская искренность.

«Может, это правда?» — пронеслось в голове Одаша. Мысль обожгла так неожиданно, что на миг перехватило дыхание. Как же ему хотелось поверить! Как давно он мечтал о том, чтобы хотя бы один человек в этом дворце видел в нём не соперника, не обузу, не тень, а… брата.

— Я… — начал он, но слова оборвались на полуслове.

Из глубины сада донеслось то самое, до боли знакомое пение.

Оба мензина застыли, словно зачарованные колдовским напевом. Голоса ночного певца — то ли феи, то ли призрака — обволакивали их, лишая воли. Одаш, не раздумывая, двинулся на звук, погружаясь в сумрак сада. Он шёл, будто ведомый невидимой нитью, не замечая, что Магнеш, заворожённый не меньше, следует за ним по пятам.

Они миновали извилистые аллеи, оставили позади шелест листвы и вышли к небольшому строению, притулившемуся у самого дворца гарема. Двери были приоткрыты — едва‑едва, словно приглашая, но и предупреждая: здесь граница. Одаш уловил, что пение льётся именно оттуда, и, не колеблясь, толкнул створку. Та бесшумно распахнулась, впуская его в тёмное чрево помещения.

Звуки стали отчётливее: к женскому голосу добавился нежный плеск воды. Одаш двинулся по узкому коридору, где тени танцевали в ритме дрожащего света. Следующая дверь — тоже приоткрыта. За ней — купальни гарема. Он знал это место лишь понаслышке: сюда допускались только женщины, а он сам принимал ванны в иных покоях.

Одаш замер на пороге. За его спиной тихо ступил Магнеш. Оба замерли, будто превратившись в изваяния.

Перед ними развернулась картина, от которой перехватило дыхание.

В полумраке, озаряемая лишь одинокой свечой, стояла девушка. Она напевала ту самую песню — ту, что уже столько ночей терзала душу Одаша. Её силуэт вырисовывался в облаке пара, а струи воды, льющиеся сверху, превращали её в видение из сна.

Она стояла боком, и мужчины могли разглядеть её целиком. Светлые волосы, мокрые и тяжёлые, прилипали к спине и высокой груди, от вида которой у обоих перехватило дух. Она водила мокрой тряпицей по телу, оставляя за собой дорожки мыльной пены. Каждое её движение было исполнено незримой грации — будто танец, предназначенный лишь для их глаз.

Одаш и Магнеш не шевелились. Они понимали: находиться здесь — недопустимо. Видеть то, что видят они, — нарушение всех правил, всех границ. Но ноги словно приросли к полу, а взгляды — к её фигуре. Дыхание участилось, сердца забились в унисон, а в груди разгорался огонь, которому не было названия.

Девушка слегка повернула голову. В этот миг мужчины увидели её лицо.

Магнеш не сдержался — из его груди вырвался изумлённый выдох:

— Это же…

Но закончить фразу он не успел.

— Что вы здесь делаете?! Мензины, это просто неслыханно! Немедленно покиньте это место! — громовой голос старшего евнуха разорвал чары.

Он возник за их спинами, словно тень, ожившая из мрака. Его фигура, высокая и грозная, заслонила свет, а в глазах пылал праведный гнев.

Одаш и Магнеш вздрогнули, будто пробудившись от сна. Они переглянулись — в их взглядах читались и смятение, и стыд, и ещё что‑то неуловимое, что невозможно было назвать словами.

Пение оборвалось резко, будто перерезанное невидимым лезвием. Девушка вздрогнула, поспешно прикрылась, словно пытаясь спрятаться в собственных руках, и повернулась к двери спиной — хрупкая, растерянная, но всё ещё прекрасная в дрожащем свете свечи.

Одаш и Магнеш отпрянули от двери, как ошпаренные. В тот же миг между ними проскользнул старший евнух — стремительный, словно тень, взмахнувшая крыльями. С грохотом захлопнув дверь, он обернулся к мензинам, и его взгляд, пылающий праведным гневом, будто прожигал их насквозь.

Братья бросились прочь, едва сдерживая порыв побежать во весь опор. За их спинами неслись гневные окрики евнуха — резкие, хлесткие, как удары бича:

— Бесстыдники! Как вы посмели?! Это же купальни гарема! Да как вам в голову взбрело…

Слова растворялись в шуме ночного ветра, но их эхо ещё долго звенело в ушах.

Лишь когда они оказались на открытом воздухе, вдали от проклятого места, оба остановились. Лунный свет окропил их бледные лица, а сердце Одаша, едва успевшее замедлить бег, вновь забилось с удвоенной силой. Перед глазами вспыхнуло её лицо — то самое, что он видел лишь мгновение, но которое уже навсегда впечаталось в его память.

Он резко обернулся к брату. Магнеш тяжело дышал, его грудь вздымалась, а в глазах ещё плескалось отражение увиденного. Одаш схватил его за руку — крепко, почти болезненно:

— Ты знаешь её? Кто она? — голос прозвучал резче, чем он хотел, но сдержать этот порыв было невозможно.

Магнеш вырвал руку из захвата. Его взгляд скользнул куда‑то вдаль, в ночную тьму, будто он искал там спасения от этого вопроса.

— Тебе показалось, брат. Я видел её впервые, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этих словах не было ни тени сомнения.

И больше ни слова. Ни объяснения, ни взгляда, ни малейшего намёка на то, что происходило в его душе.

Развернувшись, Магнеш почти побежал — его фигура быстро растворилась в ночной тьме, оставив Одаша в одиночестве.

Одаш стоял, глядя вслед брату, пока последний отблеск его силуэта не исчез за поворотом. Но перед его внутренним взором всё ещё стояла та картина — девушка под струями воды, её мокрые волосы, её профиль, освещённый трепещущим светом свечи.

Образ, будоражащий кровь. Образ, который он уже не сможет забыть.

***

— Ну как? — едва Анна переступила порог, Нина тут же вскинула голову, и в её голосе прозвучало нетерпеливое предвкушение.

Анна медленно откинула влажные пряди за спину и опустилась на диван рядом с наложницей. Нина буквально излучала нетерпение — она ёрзала, то и дело поправляла складки платья, её глаза горели любопытством. Ей не терпелось узнать каждую мелочь, каждый штрих их дерзкого замысла.

Заметив, что Анна словно витает в облаках, Нина с деланной заботливостью протянула ей чашу с густым, как кровь, сладким вином.

— На, выпей. Сразу легче станет.

Анна благодарно кивнула, сделала неторопливый глоток, затем откинула голову на резную спинку дивана, закрыв глаза. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи.

— Всё пошло немного не по плану, — наконец произнесла она, и голос её звучал приглушённо, будто доносился издалека.

— Неужели он тебя не увидел?! — Нина подскочила на месте, и в её глазах вспыхнул почти детский азарт. — Ты не представляешь, чего мне стоило убрать оттуда охрану! Я чуть не спалилась перед главным евнухом!

Анна приоткрыла глаза, слегка улыбнулась — невесело, с оттенком иронии.

— Увидел. И не только он. Вместе с ним был младший мензин, Магнеш. А потом явился старший евнух и с позором прогнал их обоих.

Нина замерла. Секунду она молча смотрела на подругу, словно пытаясь осмыслить услышанное. А затем — неожиданно для Анны — разразилась громким, искренним смехом. Он звенел в воздухе, как хрустальный колокольчик, а на глазах выступили слёзы.

— Но главное — цель достигнута! — отсмеявшись, она вытерла уголки глаз и взглянула на Анну с торжествующей улыбкой. — Вот увидишь, скоро мензин Одаш будет полностью в твоей власти. М‑да… представляю лицо старого ворчуна, когда он узнает!

Она снова рассмеялась, а Анна лишь молча сделала ещё один глоток вина. В её взгляде читалась смесь тревоги и сомнения, но Нина, казалось, не замечала этого. Она уже мысленно рисовала картины грядущих побед, не подозревая, что игра, которую они затеяли, может обернуться совсем не так, как им обеим хотелось бы.

***

— …Это просто возмутительно! Наплевав на все законы и устои, они занимались таким делом! — голос старшего евнуха Табиха Алага гремел в покоях махирад, словно удар бича. Он стоял, выпрямившись во весь рост, лицо пылало праведным гневом, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.

Садише полулежала на мягкой софе, окутанная шёлковыми покровами. Одна из её любимых наложниц — Нина — склонилась над ней, и её тонкие, ловкие пальцы порхали над плечами госпожи, разминая напряжённые мышцы с почти гипнотической грацией. Движения её были плавными, точными, будто танец, ведомый лишь ей одной.

— Я услышала тебя, Табих. Не волнуйся, они оба будут наказаны мною лично, — произнесла махирад спокойно, почти лениво, когда поток возмущённых слов евнуха наконец иссяк. Её голос звучал ровно, но в нём таилась сталь — та самая, что годами удерживала её на вершине дворцовой иерархии.

Табих Алаг склонился в глубоком поклоне, не осмеливаясь повернуться к госпоже спиной — жест высшего почтения. Затем он покинул покои, и тяжёлые двери бесшумно сомкнулись за ним, отрезая эхо его негодования.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Садише и лёгким шорохом шёлковых одежд.

— Что ты об этом думаешь? — наконец обронила махирад, не открывая глаз.

Нина едва заметно усмехнулась, её пальцы на мгновение замерли, а затем вновь продолжили свой плавный танец.

— Думаю, что главный евнух уже очень долго занимает свой пост и, должно быть, забыл, каково это — быть мужчиной, — её голос звучал мягко, но в нём сквозила ирония.

Садише приоткрыла один глаз и улыбнулась — едва уловимо, но достаточно, чтобы Нина поняла: её слова попали в цель.

— Мензин Одаш и мензин Магнеш — молодые мужчины, входящие в полную силу. Ничего удивительного, что они захотели ублажить свой взор женским телом, — продолжила Нина, и её пальцы скользнули ниже, к основанию шеи Садише.

— Но ведь они действительно нарушили правила, — возразила махирад, однако в её тоне уже не было прежней твёрдости. Она словно сама спорила с собой, пытаясь удержать фасад непреклонной власти.

Затем, будто сдавшись, добавила:

— Ну, впрочем, ты права. Мензину Одашу давно пора принимать в своём ложе наложницу. О Магнеше пусть беспокоится мать, а вот Одаш… Нужно как можно скорее провести его пинайт.

— Вы совершенно правы, махирад, — Нина улыбнулась шире, её глаза блеснули удовлетворением.

— Нужно выбрать красивую девушку из новеньких, — продолжала рассуждать Садише, даже не подозревая, что её мысли умело направляют в нужное русло.

— Несомненно, она будет самой красивой, — согласилась Нина, склоняясь ниже. Её голос опустился до шёпота, едва различимого, но оттого ещё более проникновенного. — Но мензин Одаш — наследник самого Повелителя. Он достоин самого лучшего. А что значит красота без ума? В первую очередь девушка должна стать для своего господина верным другом. Разве смогли бы мужчины завоевывать мир, если бы рядом не было женщин?

Махирад задумалась. Её взгляд скользнул к окну, где за резными ставнями мерцали звёзды — молчаливые свидетели дворцовых интриг. Нина вернулась к своему занятию, её руки вновь запорхали над плечами госпожи, но на губах играла довольная улыбка. Она знала: её слова упали в благодатную почву. Скоро они принесут плоды.

— Несомненно, ты права, моя дорогая. Да вот где же найти такую девицу? Чтобы красива, умна и верна? — в голосе Садише прозвучала лёгкая растерянность, но и явный интерес.

— Я могу подсказать, махирад… — тихо, почти нежно произнесла Нина, и в её глазах вспыхнул огонёк триумфа.

***

— Подойди ближе, дитя, — голос махирад Садише, мягкий и властный одновременно, пролился в тишине покоев, словно струя благовонного масла.

Она слегка приподняла руку, изящным движением поманив Анну. Девушка замерла у края роскошного дивана, на котором восседала мать Повелителя, — величественная, словно изваяние из чёрного мрамора, окутанное шёлковыми тканями. Следуя незыблемым правилам дворцового этикета, Анна склонилась в почтительном поклоне, опустив глаза до пола.

Нина, расположившаяся рядом на мягких пуховых подушках, наблюдала за происходящим с едва уловимой улыбкой — улыбкой человека, который знает больше, чем показывает.

— Подними голову, не бойся, — в голосе Садише прозвучала тёплая, почти материнская нотка.

Анна подчинилась, но взгляд её так и остался прикованным к узорчатому ковру под ногами.

— Да, Нина, ты оказалась права, — произнесла махирад на древнем кархитинском наречии — языке, который она хранила для сокровенных бесед со своими приближёнными. — Девушка действительно на диво хороша собой. Но настолько ли она умна?

— О, госпожа, можете в этом не сомневаться, — ответила Нина, также переходя на кархитинский. — Вы можете проверить это, задав ей любой вопрос. — Она выдержала паузу, а затем, с едва заметной коварной улыбкой, добавила: — К тому же, она нас прекрасно понимает. Не так ли, Анна?

— Да, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила девушка, впервые подняв глаза на махирад.

В глазах Садише вспыхнул искренний интерес. Кархитинский язык — родной для её матери — был частью её души. Она владела им в совершенстве: говорила, писала, читала. Но язык этот, сложный, изобилующий гортанными звуками и тонкими смысловыми оттенками, давно уступил место более простому наречию. Теперь лишь единицы могли свободно изъясняться на нём.

— Это единственный язык, который ты знаешь? — спросила махирад, слегка наклонив голову.

— Нет, махирад Садише. Я свободно говорю на нескольких языках, — ответила Анна, не дрогнув под испытующим взглядом.

— Какие науки ты ещё изучаешь? — продолжила Садише, и в её тоне прозвучало неподдельное любопытство.

— Я отлично знаю географию, историю, философию. С лёгкостью мне даются точные науки — арифметика, геометрия, физика. Немного разбираюсь в медицине и алхимии, — отвечала Анна спокойно, без тени хвастовства, но с достоинством.

С каждым её словом глаза махирад загорались всё ярче. Она переводила взгляд с Анны на Нину, и в этом взгляде читалось растущее удовлетворение. В уме она уже сложила два и два: именно эту девушку Нина когда‑то попросила в качестве помощницы. Как всегда, наложница сумела разглядеть в ней то, что скрыто от других.

— Садись рядом с нами и отведай сладких фруктов, дитя моё, — с тёплой улыбкой произнесла Садише, указывая на место подле Нины.

Анна благодарно склонила голову и опустилась на подушки. Махирад наблюдала за обеими девушками, и в её сознании уже зрел план: пинайт Одаша нужно провести как можно скорее.

Но могла ли она предположить, что мысли её текут в том же направлении, что и у старшей наложницы? Что обе они, каждая по‑своему, уже видят Анну в роли той, кто изменит судьбу наследника?

***

На следующий день махирад Садише восседала за утренней трапезой рядом с сыном — Повелителем Джихиньяром. По правую руку от него — она, мать, чья власть держалась на мудрости и незыблемых традициях. По левую — Бильшияр, старшая наложница, чьё влияние зиждилось на страсти и хитрости.

Воздух между ними был наэлектризован, словно перед грозой. Обе женщины, каждая по‑своему властная и гордая, то и дело бросали друг на друга взгляды — острые, как лезвия. В этих взглядах не было ни тепла, ни снисхождения — лишь холодная, упрямая ненависть.

Разговор не клеился. Что могли сказать друг другу две женщины, делившие сердце одного мужчины? Казалось, между ними не осталось ни единой темы, способной объединить их. По крайней мере, так думали обе.

Джихиньяр, наблюдая за этой молчаливой схваткой, лишь устало вздыхал. В глубине души он мечтал о мире между ними, о том дне, когда они наконец найдут общий язык. Но пока что вражда лишь крепла, а он… он продолжал любить их обеих — вопреки всему.

— Мой Повелитель, вы уже сообщили матери о своём решении? — голос Бильшияр прорезал тишину, сладкий, как мёд, но ядовитый, как змеиный укус.

Махирад даже бровью не повела. С невозмутимостью, достойной императрицы, она изящно поднесла к губам кусочек курятины, неспешно прожевала, будто не слышавшей провокации.

— Душа моя, поделись новостями сама, — произнёс Джихиньяр устало, словно человек, который уже знает, что грядет буря, но не в силах её остановить.

— Как прикажете, мой господин, — Бильшияр склонила голову в покорном жесте, но глаза её сверкнули триумфом. — Мензин Магнеш достиг своей восемнадцатой весны. Мой господин решил, что наш сын достоин первой женщины.

В тот же миг раздался резкий звон — махирад с силой опустила вилку и нож на тарелку. Звук эхом отразился от стен, заставляя всех вздрогнуть.

Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, устремился к сыну. Она словно не замечала победного блеска в глазах Бильшияр — для неё сейчас существовал лишь Джихиньяр.

— Младший сын не может пройти пинайт раньше старшего, — её голос звенел, как натянутая струна. — Это жестокое нарушение всех правил и устоев нашего народа. Мало того, что пинайт старшего мензина так долго не проводился, так вы хотите ещё опозорить его, пропустив вперёд своего младшего сына? Джихиньяр, подумай наконец о своём старшем ребёнке. О своём наследнике!

— Матушка… — попытался возразить Джихиньяр, но она не дала ему и слова сказать.

— Нет, Джихиньяр! Если тебе наплевать на все наши традиции, то я не позволю их нарушать в угоду твоей прихоти. Одаш — твой истинный наследник.

— Вы забываетесь, махирад! — голос Повелителя взлетел, наполняясь гневом. — Я — Повелитель. Моё слово — закон. Магнеш будет моим наследником!

Тишина, последовавшая за его словами, была гуще ночи. В ней тонули звуки, мысли, даже дыхание. Лишь глаза трёх людей — матери, наложницы и Повелителя — продолжали молчаливую битву, в которой не могло быть победителей.

Садише медленно поднялась со своего места. В её движениях не было ни тени колебания — лишь холодная, отточенная годами властность. Она смотрела на сына сверху вниз, и в её взгляде не пряталось ни капли снисхождения. Негодование пылало в каждом черточке её лица, словно высеченного из камня.

Бильшияр невольно вжалась в спинку стула. Она старалась стать незаметной, раствориться в тени, лишь бы не попасть под удар этой бури. Но её глаза, полные злобы и бессилия, всё же метнулись к Повелителю — в надежде, что он остановит эту женщину.

— Только через мой труп сын альгерской девки станет править этой страной, — произнесла Садише чётко, чеканя каждое слово. Голос её звучал как лезвие, рассекающее воздух.

— Не смей! — рявкнул Джихиньяр, вскакивая на ноги. Его лицо побагровело от гнева, а глаза вспыхнули яростью. Он уставился на мать, словно пытаясь испепелить её взглядом.

— Да, сын мой, ты прав. Ты здесь Повелитель, — голос махирад остался ледяным, но в нём звенела сталь. — Но не стоит забывать, что всего этого ты достиг только благодаря мне. И пока лишь моё слово сдерживает старую знать от восстания.

Она говорила медленно, наблюдая за тем, как сын сжимает зубы. Каждое её слово било точно в цель, и он не находил, чем ответить.

— Им нужен истинный наследник рода Баладжар. И это — Одаш. Твой старший сын. Сын от законной супруги из знатного рода, — закончила она, и в её тоне прозвучала окончательность приговора.

Джихиньяр сжал кулаки так, что костяшки побелели. Бильшияр, нахмурившись, следила за ним, ожидая, когда он наконец осадит эту старуху. Но Повелитель молчал. Затем, словно утратив силы, опустился обратно на своё место.

Фаворитка задохнулась от возмущения. Её пальцы впились в подлокотники, но под победным взглядом махирад она осталась сидеть — скованная, бессильная.

Садише вновь обратила взор к сыну.

— Пинайт будет. Но пройдёт его Одаш, — её слова прозвучали как удар молота по наковальне — громко, отчётливо, необратимо.

Затем она повернулась к Бильшияр:

— А если уважаемой наложнице так хочется заняться сватовством, пусть вспомнит, что у неё тоже есть дочь, достигшая брачного возраста. А тебе, сын мой, так нужен союз с родом Гарбар.

— Моя дочь не станет женой этому престарелому извращенцу! — Бильшияр вскочила на ноги, её голос дрожал от ярости и унижения.

Светлейшая Садише лишь усмехнулась — холодно, почти презрительно.

— Хватит! — вдруг резко произнёс Джихиньяр.

Его голос, подобно раскату грома, разорвал напряжённую тишину. Все замерли. Даже махирад на мгновение задержала взгляд на сыне, словно оценивая, насколько глубоко проникли в него её слова.

— Господин мой! — голос Бильшияр взлетел, звеня от негодования, но тут же оборвался под тяжёлым, хмурым взглядом Джихиньяра. Она сглотнула, сжав губы в тонкую линию, и умолкла, словно птица, которой резко подрезали крылья.

— Что же, дети мои, я вас покину. Нужно как можно скорее начать приготовления к празднику, — произнесла Садише с холодной грацией. Её слова звучали не как прощание, а как окончательный вердикт.

Она склонила голову перед Повелителем — едва заметный, но исполненный достоинства жест — и плавно направилась к выходу. Шёпот шёлковых одежд растворился в тишине, оставив после себя лишь напряжение, густое, как туман.

Бильшияр проводила махирад взглядом, полным яда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули искры бессильной ярости. Затем она вновь обратила взор на Повелителя — взгляд её был острым, почти обвинительным.

— Господин мой, неужели ты допустишь такое? — в её голосе снова зазвучали звенящие ноты возмущения. — Она унизила нас перед всем двором! Ты позволишь ей решать судьбу нашего сына?

Джихиньяр тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько власть, сколько усталость — тяжёлая, всепоглощающая.

— А что мне остаётся делать? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась горечь. — Она совершенно права. Половина моего совета всё ещё верна ей. Одно её слово — и начнётся восстание. Они будут настаивать на том, чтобы Одаш остался моим истинным наследником. Закон здесь на его стороне.

Бильшияр молчала. В её глазах плескалась буря — смесь гнева, обиды и упрямой решимости. Она медленно поднялась, её фигура в роскошном платье казалась высеченной из чёрного мрамора.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и в этих словах не было ни тени смирения. Лишь холодная, затаённая угроза.

Джихиньяр не ответил. Он лишь смотрел перед собой, будто сквозь стены дворца видя далёкое будущее, в котором ему предстояло балансировать между долгом, любовью и властью.

***

Анна сидела в уединённой беседке у реки — своём тайном убежище, которое она обнаружила совсем недавно во время блужданий по дворцовому саду. Это место, спрятанное среди густых зарослей и раскидистых деревьев, стало для неё островком покоя. Здесь, вдали от суеты гарема, можно было вдохнуть прохладный воздух, напоённый речной свежестью, и прислушаться к тихому плеску волн, убаюкивающему, словно колыбельная.

В руках у Анны был новый наряд госпожи — Нина поручила ей украсить его бисером. В гареме царили духота и шум, а здесь, у воды, царили тишина и прохлада. Девушка сосредоточенно вышивала, а из её уст лилась старая песенка — та самая, которую когда‑то напевала ей мать. Мелодия, нежная и чуть грустная, растворялась в шелесте листвы.

— У тебя красивый голос, — раздался вдруг голос, заставив Анну вздрогнуть.

Она подняла глаза и увидела перед собой Магнеша. Младший сын Повелителя стоял, освещённый лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. Анна мгновенно вскочила и склонилась в почтительном поклоне.

— О, не нужно поклонов, — поспешно произнёс Магнеш, смягчая тон. — Я напугал тебя?

— Нет, мензин, — ответила девушка, не поднимая глаз.

Магнеш внимательно разглядывал её. Он заметил эту девушку ещё в тот день, когда во дворец вернулся Одаш. Маленькая, хрупкая, она казалась почти незаметной — но что‑то в её облике приковало его взгляд. Даже когда все внимание было приковано к гостям из Вакхалии, он не мог оторвать глаз от неё — от той, что подавала вино с грацией тени.

А потом он увидел, как она, пошатываясь, вышла из зала. Что‑то внутри него — необъяснимое, властное — заставило последовать за ней. И там, в сумраке сада, он впервые разглядел её лицо.

Воспоминание о том мгновении вспыхнуло перед глазами, и Магнеш на миг прикрыл их, пытаясь унять бурю чувств, всколыхнувшуюся в душе. Тот взгляд, те черты, та сцена в купальнях… Всё это слилось в один яркий, обжигающий образ, который он не мог изгнать из памяти.

— Нет, мензин, — донёсся до него тихий голос Анны.

Он жестом дал понять, чтобы она продолжала своё занятие. Девушка опустилась на скамью, взяла в руки платье и сделала пару стежков. Но вскоре, почувствовав на себе пристальный взгляд, вновь подняла глаза.

— Это платье моей госпожи, — зачем‑то пояснила она, словно оправдываясь.

Магнеш кивнул, принимая её слова без вопросов. А затем, к её удивлению, произнёс:

— Ты не против, если я побуду здесь?

Анна не смогла скрыть изумления. В её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с лёгким испугом.

— Разве может рабыня запретить господину? — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала не покорность, а скорее тихая печаль.

Магнеш недовольно поджал губы, словно сдерживая рвущееся наружу раздражение. Но тут же, словно передумав, мягко произнёс:

— Тогда ты можешь заниматься своим делом, а я просто посижу здесь.

С этими словами он непринуждённо опустился на бортик беседки, спиной прислонившись к резной стойке. Устроившись поудобнее, мензин скрестил руки на груди, прикрыл глаза — и в его позе мгновенно проявилось что‑то почти домашнее, умиротворённое.

Анна замерла, не зная, как себя вести. Она осторожно подняла взгляд на молодого господина: его лицо, расслабленное и спокойное, казалось, действительно погрузилось в дремоту. После недолгой внутренней борьбы девушка пожала плечами и вернулась к вышиванию.

Сначала она то и дело бросала на Магнеша осторожные, испытывающие взгляды — словно проверяла, не притворство ли это. Но его поза не менялась, дыхание оставалось ровным, и вскоре Анна попросту забыла о его присутствии. Пальцы её, ловкие и привычные к тонкой работе, легко порхали над тканью, вырисовывая причудливый узор из яркого, переливающегося бисера.

Ветер ласково щекотал кожу, вода тихо шумела, убаюкивая, а в душе самой Анны медленно расцветала давно забытая мелодия. Не осознавая того, она снова начала напевать — тихо, едва слышно, но с той искренностью, которая рождается лишь тогда, когда человек полностью погружён в своё занятие.

Последний стежок совпал с последними словами песни. Анна подняла ткань на вытянутых руках, любуясь игрой света на бисерных узорах. В этот миг…

— Красивая песня. О чём она? — голос Магнеша прозвучал неожиданно, но без резкости, мягко, почти нежно.

Анна вздрогнула, рука непроизвольно дёрнулась — и острый край бисерины коварно впился в подушечку указательного пальца. Девушка тихо охнула, отдёрнула руку. На коже тут же выступила крошечная алая капля, похожая на росинку.

— Ты поранилась из‑за меня, прости, — в голосе Магнеша прозвучала неподдельная вина, а в глазах мелькнуло искреннее сожаление.

— Вам не из‑за чего просить прощения, господин. Всему вина моя неуклюжесть, — Анна слабо улыбнулась и по‑детски сунула палец в рот, словно маленькая девочка, нечаянно уколовшаяся иголкой.

Магнеш склонил голову к плечу, вновь вглядываясь в её лицо. Она же, убедившись, что кровь почти остановилась, принялась аккуратно складывать бисер в небольшую резную коробку. Туда же отправились нитки и иголки. Когда дело дошло до ткани, Анна едва не вскрикнула: Магнеш неожиданно спрыгнул с бортика беседки — по ту сторону, где берег резко обрывался к реке.

Девушка вскочила, перегнулась через перила, всматриваясь вниз. Но мензина нигде не было видно. Сердце на миг замерло, но, не услышав криков и не заметив внизу тела, Анна попыталась успокоить себя: «Значит, с ним всё в порядке». Она вернулась к своим делам, хотя руки слегка дрожали.

И вдруг — словно по волшебству — перед её глазами возник белоснежный цветок. Королевский лотос. Он рос в воде прямо у берега, но чтобы достать его, нужно было спуститься по крутому обрыву, а затем взобраться обратно. Анна опустила взгляд на одеяние Магнеша — ткань была испачкана, местами порвана. Видимо, цветок достался ему не с первого раза.

— Это извинение за порезанный палец, — Магнеш улыбнулся, и в этой улыбке было столько смущения и детской непосредственности, что Анна на миг потеряла дар речи.

— О, господин… Я не могу, — она попыталась отказаться, но голос звучал неуверенно.

— В первую очередь, ты не можешь отказать мензину. Да и если ты примешь этот цветок, я посчитаю это компенсацией за свой испорченный любимый кафтан, — он снова улыбнулся, и на этот раз в его глазах заплясали озорные искорки.

Анна не сдержала улыбки. В этот миг Магнеш казался не наследником могущественного рода, а просто юношей — живым, искренним, чуть неловким.

— Я буду беречь его в память о вашем погибшем в неравном бою кафтане, — с лёгкой иронией ответила она, принимая дар.

Магнеш будто засиял. Анна смутилась и опустила взгляд на цветок. Осторожно провела пальцами по нежным лепесткам, ощущая прохладную влагу капелек воды, всё ещё не успевших испариться.

— О чём твоя песня? — вдруг спросил Магнеш, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

Руки Анны замерли. Очарование момента мгновенно улетучилось, словно сдутый ветром мыльный пузырь. Она резко отвернулась, и голос её стал холодным, почти отстранённым:

— История стара, как мир. Дочь мельника встретила прекрасного медноволосого мужчину на берегу реки. Она полюбила его с первого взгляда.

— А он её? — голос Магнеша прозвучал тихо, с искренним недоумением. Он смотрел на напряжённую спину Анны, пытаясь понять, что вдруг омрачило её лицо, превратив безмятежную улыбку в застывшую маску печали.

— Она так думала, — ответила Анна, и в её тоне проскользнула ледяная нотка. — Ведь он осыпал её красивыми речами и обещаниями вечной любви.

Её пальцы невольно сжались вокруг стебля лотоса, словно пытаясь удержать что‑то хрупкое и ускользающее. Перед глазами вспыхнул образ Дамира — его поцелуй в тенистом саду, а следом — холодный, полный безразличия взгляд в кабинете её убитого отца. Воспоминания пронзили сердце острой иглой, и она сглотнула, стараясь не выдать боли.

— А что случилось потом? — снова спросил Магнеш, не отводя взгляда.

— На мельницу пришли разбойники и убили всю её семью, — произнесла Анна ровным, почти безжизненным голосом. В груди снова заныла старая рана, давно затянувшаяся, но так и не зажившая до конца.

— А что же её возлюбленный? Он пришёл ей на помощь? — в голосе юноши звучало неподдельное возмущение, словно он не мог поверить в такую низость.

— Нет. Он быстро понял, что, объединившись с разбойниками, получит куда больше выгоды, чем от любви несчастной девушки, — слова падали, как тяжёлые камни, и каждое из них отзывалось в душе эхом давно пережитой трагедии.

— Тогда он не был настоящим мужчиной. Будь это не так, он никогда бы не допустил подобного, — горячо возразил Магнеш, и в его глазах вспыхнул праведный гнев.

Анна не сдержала горького смеха — смеха израненной души, познавшей жестокость мира.

— Какой же ты ещё наивный, — прошептала она почти беззвучно. — Такой же, как и я когда‑то.

Тишина опустилась на беседку, густая и звенящая, словно натянутая струна. Лишь шелест листвы и плеск воды нарушали её хрупкую целостность.

Но вот тишину разорвал вежливый, но настойчивый голос:

— Прошу прощения, мензин Магнеш, но наложница Нина ищет свою помощницу, — у входа в беседку появился Абби, евнух, склонившийся в почтительном поклоне.

Анна тут же подхватила свои вещи, коротко поклонилась Магнешу и поспешила за Абби. Тот бросил на неё недовольный взгляд, что‑то прошипел сквозь зубы, но девушка давно привыкла к его ворчанию и не обратила внимания.

— Постой! — раздался за их спинами взволнованный возглас.

Анна и Абби обернулись. У входа в беседку стоял Магнеш, его лицо выражало нечто среднее между смущением и решимостью.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут, — произнёс он, глядя прямо на Анну.

— Анна, господин, — коротко ответила она, но тут же спохватилась, вспомнив о приличиях, и поспешила вслед за Абби.

Уходя, она спиной ощущала его пристальный взгляд — тёплый, настойчивый, словно пытающийся проникнуть в самую глубину её души.

***

— Где ты пропадаешь? Махирад зовёт нас к себе, — голос Нины прозвучал резко, с оттенком явного недовольства. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на Анну с едва скрываемым раздражением.

Анна, не спеша укладывавшая свои вещи, подняла глаза.

— Нас? — переспросила она, слегка нахмурившись.

— Именно, — подтвердила Нина, кивая. Её взгляд скользнул к руке Анны, где тот бережно сжимала белоснежный лотос. — Это… что?

— Подарок мензина Магнеша, — ответила Анна просто, без тени смущения.

Идеальная бровь Нины взлетела вверх, а губы сложились в ироничную гримасу.

— Ой ли, — цокнула она языком. — Может, я зря тут стараюсь? Ты решила изменить объект достижения цели?

— Нет, — твёрдо отрезала Анна и, не раздумывая, бросила цветок в урну.

Нина молча проследила за этим жестом, поджав губы. В её глазах мелькнуло нечто среднее между разочарованием и одобрением.

— Хорошо, — наконец кивнула она после короткой паузы. — Но это может стать проблемой.

Анна промолчала. В голове её роились мысли, которые она не решалась озвучить. Она никак не ожидала, что Магнеш окажется… таким. Слушая бесконечные рассказы о семье Повелителя, она была уверена: он — точная копия своей матери и сестры — холодный, расчётливый, высокомерный. Но реальность оказалась иной. Да, внешне он напоминал их, но внутри… Внутри он был другим. И это не могло не радовать.

Но тут же в памяти вспыхнул образ Дамира. Он тоже казался искренним, добрым, полным любви. И чем всё закончилось? Нет. Анна твёрдо решила: она не станет менять планы. Не станет верить сладким речам Магнеша.

Когда Нина упомянула, что их ждут у махирад, Анна предположила: встреча будет только для них двоих. Однако у дверей покоев Садише их уже ждала взволнованная Агна. Рунна — помощница махирад — окинула опоздавших девушек взглядом, полным негодования. Хмыкнув, она первой скользнула в двери, а наложницы, словно послушные тени, последовали за ней.

Садише стояла у окна, спиной к двери. Её руки крепко упирались в подоконник, а поза выдавала глубокую задумчивость и явное недовольство. Она даже не обернулась при их появлении, но девушки, как по команде, склонились в почтительном поклоне.

— Через три дня состоится пинайт мензина Одаша. И я выбрала для него избранную, — произнесла махирад ровным, холодным голосом. Затем она медленно развернулась, её взгляд скользнул по лицам присутствующих и остановился на Агне. — Ею станешь ты, Агна.

Анна резко вскинула голову, но тут же опустила взгляд в пол, стараясь не выдать своего изумления. Садише, кажется, ничего не заметила.

Слова махирад прозвучали как удар грома. Это было совсем не то, чего ожидала Анна. Ведь Нина уверяла её: Садише рассматривает именно её кандидатуру. Что изменилось? Почему выбор пал на Агну?

Сама же Агна буквально светилась от восторга. Её глаза, полные благодарности и радости, смотрели на махирад с обожанием.

— Светлейшая махирад, это большая честь, — с сияющей улыбкой произнесла она. — Я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие.

— Я рада, что ты это понимаешь, — произнесла Садише с ледяной сдержанностью, едва повернув голову к Агне. Её голос, словно отточенный клинок, разрезал тишину покоев, не оставляя места для сомнений.

Затем она медленно перевела взгляд на Нину и Анну. В её глазах читалась непреклонная воля, а тон стал ещё суше:

— Вы двое поможете Агне с подготовкой. Нина, ты знаешь, что делать.

— Конечно, — коротко кивнула наложница. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных глаз мелькнул отблеск не то удовлетворения, не то затаённой мысли.

Садише лишь властно взмахнула рукой — и этого было достаточно. Девушки, склонив головы в почтительном поклоне, молча покинули покои махирад.

В полутёмном коридоре Нина что‑то тихо шепнула Агне. Та, коротко кивнув, тут же сорвалась с места — лёгкая, стремительная тень, растворившаяся в лабиринте дворцовых переходов. Но прежде чем исчезнуть за поворотом, она бросила на Анну взгляд — острый, как лезвие, полный нескрываемого превосходства. Анна сжала губы, чувствуя, как в груди закипает горькое разочарование, но сдержала порыв — нельзя показывать слабость.

Нина, не замедляя шага, повела Анну обратно в свои комнаты. Когда за ними с тихим скрипом закрылась дверь, отсекая шум дворца, Анна наконец дала волю чувствам.

— Ты ведь говорила, что твой план сработал, — её голос звучал ровно, но за этой ровностью скрывалась буря. — Что изменилось?

— Не волнуйся, милая, он работает, — ответила Нина спокойно, встретив полный негодования взгляд Анны без тени смущения. — Просто махирад давно живёт в этом месте и знает его лучше нас.

Анна нахмурилась, пытаясь уловить суть намёка. Слова Нины повисли в воздухе, словно невидимая сеть, в которой она никак не могла найти выхода.

Нина же, будто нарочно растягивая паузу, медленно подошла к окну. Она остановилась, глядя наружу с лёгкой, почти издевательской усмешкой. Анна, не выдержав, шагнула следом и проследила за её взглядом.

Под окном неспешно прогуливались старшая наложница и её дочь. Их фигуры, облачённые в роскошные одежды, казались почти нереальными в мягком свете закатного солнца. Они о чём‑то беседовали, смеялись, и в каждом их движении читалась уверенность людей, привыкших к власти и вниманию.

Анна молча смотрела на них, и в груди её разрасталось странное чувство — смесь досады, тревоги и острого осознания того, что игра, в которую она ввязалась, куда сложнее, чем казалось вначале.