Глава 8

Несколько часов подряд Анна неотрывно наблюдала за репетицией. Нина обучала Агну древнему танцу — неотъемлемой части обряда пинайт, священной традиции Аркахаллы.

Каждый мужчина рода однажды проходил этот обряд. В присутствии всего рода, перед лицом предков и богов юноша утверждался как полноправный мужчина. После пинайта ему вручали дар — избранную.

Избранная… Это слово, словно отчеканенное из чистого золота, звучало в устах каждого мужчины с особым благоговением. Избранная — не просто женщина. Она — первая. Его женщина. Та, что открывает врата в новую жизнь, становится началом его пути как полноправного мужчины.

Обряд не требовал ни от юноши, ни от девушки сохранения девственности — суть заключалась не в телесной чистоте, а в сакральном соединении судеб. Именно после ритуала они становились друг для друга первыми в истинном смысле: первыми, кого познали душой, первыми, кому доверили сокровенное, первыми, кто оставил след в сердце.

Избранная могла стать женой — и тогда её статус возносился до небес. Но даже если судьба распоряжалась иначе, она навсегда оставалась на особом месте — в памяти, в сердце, в летописях рода. Её имя не стиралось временем, её образ не тускнел в воспоминаниях.

В гареме Повелителя избранные пользовались исключительным почётом. Их положение едва уступало старшим наложницам — тем, кто делил ложе с самим владыкой. Но в отличие от наложниц, чья власть держалась на благосклонности повелителя, избранная обладала иной, незыблемой силой: она была первой. Её роль не измерялась количеством ночей, проведённых в покоях, не зависела от прихотей двора. Она была хранительницей начала — и потому её уважали, ей поклонялись, её имя произносили с придыханием.

Это была не просто почётная должность. Это была священная миссия. Миг, когда простая девушка превращалась в легенду. Мгновение, когда судьба мужчины обретала плоть и кровь в облике женщины, ставшей для него первой.

В простых семьях обряд давно слился со свадьбой — избранная становилась женой. В домах господ, где дозволялось иметь несколько женщин, она занимала особое место.

Пинайт для рода Баладжар превращался в пышный праздник. Кульминацией становился танец избранной — особый, сокровенный, созданный для глаз её господина.

Именно этот танец сейчас разучивала Агна под чутким руководством Нины.

Но как ни старалась рыжеволосая красавица, она терялась на фоне наставницы. Каждое движение Нины дышало грацией, каждое положение рук, каждый поворот головы были отточены до совершенства. Даже Анна, несмотря на внутреннее сопротивление, не могла не залюбоваться — настолько завораживающей была эта игра линий и ритмов.

Агна же, старательно повторяя за Ниной, выглядела скорее неуклюже, чем соблазнительно. Когда она вновь сбилась с ритма, Нина остановилась, сдержанно вздохнула и принялась объяснять ошибку — терпеливо, но с едва уловимой ноткой раздражения.

В этот миг двери просторного зала распахнулись.

Анна обернулась. На пороге стояла Тамиша. Девушки мгновенно склонились в почтительном поклоне перед дочерью Повелителя.

— Это правда? — голос Тамиши дрожал, будто натянутая струна.

— Прошу прощения, госпожа, но что вы имеете в виду? — вежливо, но твёрдо спросила Нина.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросила Тамиша, и на этот раз её взгляд, острый и пронзительный, устремился прямо на Агну.

Та, слегка запнувшись, ответила:

— По приказу светлейшей махирад я готовлюсь к пинайту мензина Одаша.

— Но… — выдохнула Тамиша, и в этом коротком звуке смешались недоверие, боль и невысказанный протест. — Ведь… он не мог…

В следующий миг случилось то, чего никто не мог предвидеть.

Тамиша с пронзительным криком рванулась к Агне. Девушка взвизгнула от боли — пальцы дочери Повелителя вцепились в её рыжие локоны, с силой дёргая их. В просторном зале разразилась настоящая женская схватка: вскрики, шум, проклятия…

Нина и Анна, застигнутые врасплох, на миг застыли в растерянности. Но уже через мгновение очнулись и бросились разнимать дерущихся. Вокруг, всплескивая руками, метался Абби — он, как всегда, неотступно следовал за своей госпожой. Его пронзительные причитания сливались с криками участниц потасовки.

Вскоре у дверей начали скапливаться зеваки — слуги, наложницы, евнухи. Любопытные взгляды скользили по сцене, где три женщины с трудом пытались усмирить разъярённую Тамишу.

Наконец Нине и Анне удалось оторвать её руки от волос Агны. Нина, напрягая все силы, удерживала Тамишу, которая сыпала проклятиями и извивалась, пытаясь вырваться. Анна же обхватила за плечи рыдающую Агну, стараясь успокоить её.

— Чего вы здесь все собрались?! — раздался властный голос старшей наложницы.

Толпа расступилась — в зал вошла Бильшияр. Её глаза мгновенно вспыхнули гневом при виде царившего беспорядка. Она стремительно приблизилась к Нине, всё ещё удерживавшей Тамишу. Пристально вглядевшись в лицо дочери — на щеке уже проступали алые царапины, — Бильшияр буквально задохнулась от ярости. Резко развернувшись к Анне и Агне, она взвизгнула:

— Да как ты посмела поднять руку на дочь Повелителя?! Какая‑то жалкая рабыня… Эй, вы! — она метнула взгляд на евнухов, замерших у дверей. — Немедленно накажите эту девку!

Но прежде чем кто‑либо успел двинуться с места, над толпой разнёсся ледяной, как зимний ветер, голос:

— Никто не смеет распоряжаться в моём гареме!

Все разом обернулись. У входа стояла махирад Садише. За её спиной — неизменная Рунна и ещё одна служанка, очевидно, та, что принесла весть о происшествии.

— Светлейшая, со всем уважением, но эта рабыня посмела поднять руку на дочь Повелителя! — голос Бильшияр дрожал от негодования.

Губы Садише искривила холодная усмешка.

— Дочь Повелителя… Но ведь именно она была зачинщицей сего безобразия. Сколько раз я тебе говорила, Бильшияр, займись наконец воспитанием своей дочери. Сколько ещё она будет позорить нас? Займись — или я возьму это в собственные руки.

— Повелитель узнает об этом! — прошипела Бильшияр, её глаза метали молнии.

— Несомненно, — спокойно подтвердила Садише. — Он узнает всё.

Старшая наложница, стиснув зубы, схватила дочь за руку и рывком потянула прочь. Все присутствующие молча смотрели им вслед. Агна продолжала всхлипывать, уткнувшись в плечо Анны. Та машинально поглаживала её по спине, пытаясь утешить.

— Расходитесь, — коротко бросила Садише, и в её тоне не было места возражениям.

Толпа мгновенно рассыпалась. Зал опустел так же быстро, как наполнился. Остались лишь Анна, Агна, Нина и Рунна — молчаливые свидетели разыгравшейся драмы.

***

— Ты всё запомнила? — голос Нины прозвучал мягко, но в нём таилась настойчивость.

Анна вздохнула, и в этом вздохе сквозила едва сдерживаемая досада.

— Я не думаю, что смогу повторить всё это, — ответила она чуть резче, чем намеревалась. — Да и не думаю, что всё это потребуется. Благодаря тебе Одаш и так заинтересован мною.

— Этого мало, — возразила Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения. — Он должен среди всех видеть только тебя одну. Желать только тебя одну.

Эти слова ударили Анну словно ледяной волной. Всё, что она так старательно прятала в глубине души — страхи, сомнения, невысказанные тревоги, — вдруг вырвалось наружу. Воздух в комнате будто сгустился, стал холодным и колючим. Анна невольно обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, и медленно подошла к окну.

Нина наблюдала за ней, нахмурив брови. Такой резкий перепад настроения был несвойственен Анне. Обычно сдержанная, почти бесстрастная, сейчас она выглядела… уязвимой.

— Анна? — в голосе наложницы прозвучало нескрываемое беспокойство.

Девушка резко обернулась. В её глазах плескался дикий, почти животный страх.

— Ты всё время повторяешь, что он должен желать меня и только меня. Всё это подразумевает то, что он… То есть я должна буду… — она запнулась, словно не решаясь произнести вслух то, что терзало её изнутри. — Скажи, а можно обойтись как‑то без этого?

Нина долго смотрела на неё — задумчиво, почти печально. Затем медленно поднялась с места.

— К сожалению, нет, моя дорогая, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Мы можем играть, завлекать его, кружить ему голову… Но если в итоге он не получит желаемой награды, то просто уйдёт. Страсть со временем перерастёт в злость, а это может толкнуть мужчину на самые страшные поступки.

Она подошла ближе и осторожно положила ладони на плечи Анны. Прикосновение было мягким, почти материнским, но от этого Анне стало лишь тяжелее.

— У тебя какие‑то проблемы с… этим? — спросила Нина, и в её взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто любопытство.

Анна резко повела плечами, словно сбрасывая не только руки Нины, но и тяжкий груз сомнений, сковывавший её душу. Медленно, почти механически, она прошла к центру комнаты. На мгновение вся её поза выражала безвольную покорность: руки безжизненно повисли вдоль тела, голова опустилась, будто под тяжестью невидимой ноши.

Но это мгновение длилось лишь миг. В следующее же мгновение Анна словно преобразилась. Плечи расправились, спина выпрямилась с гордой непреклонностью, подбородок взметнулся вверх, а в глазах вспыхнул упрямый огонь. Руки непроизвольно сжались в кулаки — не от страха, но от решимости.

— Помнишь, ты говорила, что считаешь меня необычной рабыней? — её голос прозвучал твёрдо, без тени колебания. Она медленно обернулась к Нине, и в этом движении читалась новая, неведомая прежде сила.

— Я и сейчас так думаю, — равнодушно пожала плечами Нина, опускаясь на подоконник. Она скрестила руки на груди, всем видом демонстрируя спокойное любопытство, но в глубине её взгляда мелькнуло настороженное внимание.

Анна замерла в нерешительности. В её душе бушевала буря противоречий.

Нина действительно помогала ей — искренне, самозабвенно. Она делала всё, чтобы приблизить Анну к заветной цели: плела интриги, рисковала положением, даже решилась предать Садише, которой служила долгие годы. Но какова истинная цена этой помощи? Даже сама наложница не могла дать чёткого ответа. Более того — она и сама не понимала до конца, почему взялась помогать почти незнакомой девушке.

«Могу ли я доверять ей полностью?» — вновь и вновь спрашивала себя Анна. Каждое неосторожное слово могло стоить ей жизни. Раскрыть правду, назвать настоящее имя — оказалось куда труднее, чем просить о помощи.

Но вдруг в голове вспыхнула мысль. А что, если… если это сработает?

Она резко обернулась к Нине, которая замерла в напряжённом ожидании.

— Я расскажу тебе всё без утайки, — голос Анны звучал твёрдо, почти холодно. — Но только если ты поклянешься сохранить тайну и продолжишь помогать мне. В свою очередь, когда я достигну цели, я заплачу тебе любую цену, какую ты назовёшь.

Нина нахмурила брови. В её взгляде мелькнула тень обиды.

— Я же и так сказала, что…

— Поклянись! — настойчиво повторила Анна, не давая ей договорить.

Наложница фыркнула, скрестила руки на груди и с лёгким раздражением произнесла:

— Клянусь.

В тот же миг обе девушки ощутили обжигающую боль — словно раскалённое клеймо коснулось их тел. Анна, уже знакомая с этим чувством, знала: оно скоро пройдёт. Но Нина вскрикнула, пошатнулась и упала на колени, прижав ладонь к плечу. Там, под кожей, пылал огненный знак — печать клятвы, данной Анне.

Тишина, повисшая в комнате, была пронизана напряжением. Лишь тихое дыхание обеих девушек нарушало её — одна пыталась совладать с болью, другая — с тревогой, терзавшей сердце.

Боль отступила так же внезапно, как и нахлынула — словно огненная волна, разбившаяся о невидимый берег и растворившаяся в воздухе. Анна, едва успев перевести дыхание, опустилась на пол рядом с Ниной.

Наложница всё ещё прижимала ладонь к плечу, её пальцы слегка дрожали. В широко распахнутых глазах застыло недоумение, смешанное с отголоском боли. Она медленно подняла взгляд на Анну, словно пытаясь прочесть в её лице ответ на немой вопрос: «Что это было?»

Анна молча взяла её за руку, осторожно отстранила от плеча. Под тканью одежды, на нежной коже, алел едва заметный узор — тонкий, словно вытканный из лунного света. Знак клятвы. Он уже не жёг, но всё ещё пульсировал едва уловимым теплом.

— Что это? — голос Нины прозвучал холодно, словно ледяной ветер, пробирающий до костей.

— Это клятва, которую ты мне дала, — спокойно, без тени смущения ответила Анна.

— Это магия? — едва слышно прошептала Нина, и в её голосе смешались недоверие и затаённый страх.

— Прости. Я всё ещё не знаю, как оно работает… но иначе поступить не могла, — Анна подняла взгляд, и в её глазах читалась не мольба, а твёрдая убеждённость в своей правоте.

— Но зачем? Я ведь и так всё делаю… — в голосе Нины прорвалась обида, острая, как осколок стекла.

— Прости, — снова повторила Анна, и на этот раз в её тоне прозвучала нотка искреннего раскаяния. — Возможно, ты поймёшь, когда услышишь всю мою историю.

Нина молча смотрела на девушку, сидящую перед ней. В груди бушевала буря: гнев, разочарование, горькое чувство предательства. А ведь она уже начала считать Анну подругой… Но такого удара в спину не ожидала.

Медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, она поднялась на ноги. Теперь она смотрела на Анну сверху вниз — и в этом взгляде смешалось всё: боль, недоумение, но и упрямая решимость не отступать.

Она глубоко вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с силами. А когда вновь открыла их, в них уже горела прежняя сталь — холодная, непреклонная.

Протянув руку Анне, всё ещё сидевшей на полу, Нина произнесла чётко, без тени улыбки:

— Рассказывай. И если твоя история мне хотя бы на каплю не понравится… или если я решу, что ты недостойна моей помощи, — клятва там или ещё что — я брошу тебя. И буду мстить. А фантазия у меня отличная. Месть моя будет ужасной.

Анна едва заметно улыбнулась, но улыбка та была печальной. В ней не было ни намёка на веселость.

— Моё полное имя — Трианна Катрина Аурелия Рейвандж, принцесса Иррильская.

Брови Нины взлетели вверх — в её глазах вспыхнул миг искреннего изумления. Но оно тут же погасло, едва успев проявиться. За годы жизни в гареме она слышала истории куда более страшные, куда более невероятные. Порой до неё долетали шёпоты о прошлом этого места — будто бы когда‑то среди наложниц скрывалась сама императрица, правительница давно забытой империи. Эти слухи витали в воздухе, как призраки, не имея ни начала, ни конца.

В полумраке комнаты, куда едва пробивался свет сквозь резные ставни, Анна сидела, обхватив колени руками, словно пытаясь удержать внутри себя то, что рвалось наружу. Нина опустилась рядом, не говоря ни слова — она знала: сейчас важны не слова, а тишина, в которой можно услышать шёпот израненной души.

Когда слова, долгие время запертые в самой глубине души, наконец вырвались наружу, Анна ощутила странную, почти пугающую пустоту. Словно из прорванной плотины хлынули воды — и вот уже нет преграды, нет стены, за которой она пряталась столько времени.

Сначала было страшно. Каждое предложение давалось с трудом, будто она выламывала его из себя. Голос дрожал, срывался, то затихал до шёпота, то вдруг становился резким, чужим. Она боялась посмотреть на Нину — боялась увидеть в её глазах жалость или ужас. Боялась, что подруга отшатнётся, не сумев вынести тяжести её правды.

Но когда первые признания были сделаны, когда самые страшные детали обрели форму слов, пришло неожиданное чувство — освобождение. Словно тяжёлый камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся с места. Она всё ещё чувствовала его вес, но теперь знала: он не раздавит её.

Вместе с облегчением пришла боль — острая, живая, которую она так долго загоняла вглубь. Слезы, которых она не позволяла себе, текли по щекам, оставляя холодные дорожки. Но это были не слёзы отчаяния — это были слёзы очищения.

В душе разверзлась пропасть — та самая, которую она старательно засыпала песком забвения. Теперь песок осыпался, обнажив зияющую пустоту, но в этой пустоте впервые за долгие годы забрезжил свет. Не надежда — ещё нет. Но возможность надежды.

Она вдруг осознала, насколько одинокой была. Как тщательно выстраивала стены вокруг себя, боясь, что кто‑то увидит её слабость, её раны. И вот теперь, рассказав всё, она почувствовала связь — хрупкую, но настоящую — с человеком, который не отвернулся, не осудил, а просто был рядом.

Когда последние слова были сказаны, Анна ощутила усталость — не ту изматывающую, гнетущую усталость, которая преследовала её, а чистую, почти блаженную истому. Как после долгого, тяжёлого пути, когда наконец видишь впереди огонь дома.

Тишина опустилась на комнату, тяжёлая и густая, словно ночной туман, окутавший всё вокруг. Анна молчала, заново переживая каждый миг той страшной истории. Нина тоже не произносила ни слова — она пыталась осмыслить услышанное, впитать в себя чужую боль, не отшатнувшись.

Наконец, словно преодолев невидимую преграду, Нина заговорила:

— Знаешь, нечто такое я и предполагала. Теперь мне хотя бы ясно, почему ты захотела связать меня клятвой. Боишься, что если твоя тайна раскроется, это сможет навредить твоему королевству?

— Несмотря на то, что я не знаю, что сейчас там происходит, всё же верю: не все сторонники отца мертвы. Надеюсь, что остались ещё люди, которые будут бороться за независимость и свободу Иррилии. А моё имя может стать для них символом борьбы. Но я не хочу такой участи для своих людей. Лишь когда сама стану сильной, когда буду обладать властью, достаточной, чтобы сразиться с узурпатором, тогда только выступлю из тени. Не хочу, чтобы проливалась кровь моего народа в бессмысленной и заранее проигранной борьбе. Я знаю, что мои слова полны противоречия, но…

Анна едва заметно выдохнула — словно камень, давивший на грудь, слегка сдвинулся. Она так и осталась сидеть на том же месте, наблюдая, как Нина неторопливо подошла к резному столику, наполнила два кубка вином. Один взяла себе, второй протянула Анне.

— Мне искренне жаль твою семью, — тихо произнесла Нина, и в её голосе не было ни фальши, ни показного сочувствия. — Жаль тебя… но, думаю, моя жалость — это последнее, что тебе нужно.

Анна криво усмехнулась, поднесла кубок к губам и сделала первый глоток. Вино обожгло горло, но не смогло заглушить горечь, застывшую в душе.

— Я понимаю твои чувства, но… ты не сможешь достичь своей цели, не преодолев свой страх, — сказала Нина чуть жёстче, чем прежде. В её словах не было осуждения — лишь трезвая, беспощадная правда.

— Я всё понимаю, но не могу. Пойми, — Анна подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слёзы, которые уже снова подступали к векам.

Нина шагнула ближе, бережно взяла её за руку. Её прикосновение было тёплым, почти материнским.

— Знаю, милая, — произнесла она с печальной улыбкой, в которой смешались сочувствие и решимость. — Я могу предложить решение твоей проблемы. Но оно может тебе не понравиться. Так излечилась я.

Анна вскинула взгляд, полный изумления. Нина, словно не замечая этого, изящно отсалютовала ей кубком и сделала несколько неторопливых глотков вина. Её лицо по‑прежнему хранило ту самую печальную улыбку — будто маска, за которой пряталась давняя боль. Не спеша, она направилась к своему излюбленному месту у окна и опустилась на мягкую софу, сложив руки на коленях.

— Я тебе уже говорила, кем была моя мать, — напомнила она, и Анна молча кивнула, подтверждая, что помнит.

— Она решила приобщить меня к своему ремеслу довольно рано. Первым моим клиентом стал старый торговец — жестокий любитель юных девочек. После его… игр я восстанавливалась три недели. Сама понимаешь, позже я столкнулась с похожей проблемой. Но моя мать не хотела принимать это во внимание — снова подложила меня очередному господину.

Анна медленно подошла и присела рядом. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом дворца за стенами.

— И как же ты справилась? — её вопрос прозвучал так тихо, что Нина скорее догадалась о нём по движению губ, чем расслышала.

— Переспала с мужчиной, — усмехнулась наложница, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Анна оцепенела. Её глаза широко раскрылись, а пальцы невольно сжали край платья. Нина, заметив растерянность подруги, не сдержалась и рассмеялась — но смех вышел горьким, надломленным, словно треснувшее зеркало.

— Да, Анна. Я постаралась заменить ужасные воспоминания приятными. Нашла мужчину, который был нежен и аккуратен… ну и…

Анна молчала, не зная, что сказать. В голове крутился лишь один вопрос, и она наконец вымолвила его:

— То есть ты предлагаешь…

— Именно, — твёрдо кивнула Нина. — Одаш тебе нравится?

Анна опустила взгляд на свои руки. Только сейчас она заметила, как сильно сжимает кубок с вином — пальцы побелели, а костяшки выступили резкими контурами. С усилием она поставила сосуд на тумбочку рядом, будто боялась, что тот треснет в её пальцах.

— Я не знаю, Нина, — призналась она наконец, голос дрогнул. — Меня бросает в дрожь только от одной мысли, что мужские руки снова будут прикасаться ко мне.

— Понимаю, — мягко повторила Нина, и в её тоне не было ни осуждения, ни нетерпения. — Но других вариантов нет.

Анна судорожно выдохнула, словно пытаясь вытолкнуть из груди тяжёлый камень. Нина задумчиво постучала пальцами по подбородку, взгляд её устремился куда‑то вдаль, за окно, где угасал закат, окрашивая стены в багряные тона.

— Не думаю, что Одаш сделает тебе больно или неприятно, — задумчиво протянула Нина, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах. — Но боюсь, его неопытность может плохо отразиться на всём процессе.

Анна резко обернулась, глаза её вспыхнули тревогой.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Хочу и говорю, — твёрдо перебила её наложница, не отводя взгляда.

Анна вскочила на ноги. Она заметалась по комнате, словно загнанный зверь в клетке: шаг влево, шаг вправо, снова по кругу. Её движения были резкими, порывистыми — будто она пыталась убежать от собственных мыслей. Нина же наблюдала за подругой спокойно, почти бесстрастно, лишь лёгкий изгиб губ выдавал затаённую усмешку.

— Чего ты нервничаешь? — лениво протянула она. — Всего‑то и нужно — найти симпатичного тебе мужчину и провести с ним ночь. Поверь, в этом месте неопытность не приветствуется. Гораздо лучше, если женщина, ложась в постель, уже имеет опыт.

Анна фыркнула. Легко Нине рассуждать — её жизнь с самого начала шла по иным правилам. А Анну воспитывали иначе: пятнадцать лет королева и наставницы вкладывали в неё представления о чести, достоинстве, чистоте. Даже если она сумеет преодолеть страх — что тоже вызывало сомнения, — как ей перешагнуть через эти устои, вросшие в душу глубже корней древнего дерева?

Она остановилась, опершись руками о стол. Деревянная поверхность под пальцами казалась холодной и твёрдой — такой же, как воспоминания, которые она пыталась удержать. Пятнадцать счастливых лет… вплоть до того момента, когда в её дом пришла смерть — незваная, беспощадная, с мечом в руке.

— Хорошо, — наконец выдохнула она, словно сбросила с плеч невидимую ношу.

— Замечательно! — Нина довольно потерла руки, глаза её загорелись живым, почти хищным интересом. — Варианты есть?

— Мужчины в гареме? — скептически подняла бровь Анна. — Разве что айшир Хебби или мензин Магнеш.

Нина скривила красивый носик, словно уловила неприятный запах.

— Нет, не пойдёт. Первый — старый, да и в постели весьма груб. Второй… ещё более неопытен, чем Одаш. Хотя Бильшияр всё время пыталась подсунуть любимому сыночку девушку покрасивее, но мензин оказался натурой весьма романтичной. Размениваться на мимолетные интрижки он не захотел.

Анна приподняла брови, глядя на подругу с изумлением. Она и подумать не могла, что Нина воспримет её слова всерьёз — а уж тем более начнёт разбирать потенциальных кандидатов с такой дотошностью.

— У меня складывается впечатление, что ты знаешь о постельных делах всех вокруг, — заметила она с лёгкой иронией.

— Работа у меня такая, — небрежно пожала плечами Нина, но в её глазах мелькнул лукавый огонёк. — Так, не отвлекайся. Мужчина. Имя.

Анна устало провела руками по лицу, словно пытаясь стереть не только следы усталости, но и саму мысль, что вертелась в голове. «Я действительно это обдумываю… выбираю, с кем переспать. Какой кошмар!» — внутренний голос звучал отстранённо, будто принадлежал кому‑то другому. Что сказала бы мать? Наверняка пришла в ужас от одной лишь тени подобной идеи.

Она снова вздохнула, глубоко, до лёгкого головокружения. Нужно сделать это.

— Честно говоря, я не знаю, о ком и думать, — произнесла она тихо, словно признаваясь в собственной беспомощности.

— Я, конечно, могу предложить свои варианты, — Нина аккуратно расправила складки на юбке, движения её были размеренными, почти ритуальными. — Но лучше, если ты хоть немного знаешь мужчину и испытываешь к нему… хотя бы симпатию.

Знает… Анна мысленно окинула взглядом стены гарема — эти бесконечные коридоры, где звучали лишь женские голоса. Мужчин здесь можно было пересчитать по пальцам. Она начала перебирать имена, одно за другим, и вдруг замерла. В сознании вспыхнуло лицо — резкие черты, спокойный взгляд, лёгкая усмешка.

Нина, зорко следившая за подругой, тут же уловила перемену.

— Ну и? — нетерпеливо протянула она, подавшись вперёд.

— Ардэн Тадж, — выдохнула Анна, и собственное признание обожгло её, как глоток крепкого вина.

— Ха! — Нина радостно хлопнула в ладоши, глаза её загорелись живым интересом. — А у тебя, милая, отличный вкус! Ардэн… Воин, красавец, мужчина до мозга костей. Честно говоря, меня до сих пор в дрожь бросает от одного взгляда его глаз. Да и любовник он что надо — всегда ласков, нежен, осторожен.

Анна почувствовала, как жар приливает к щекам. Румянец, горячий и стыдный, залил лицо. Нина же преобразилась на глазах — в её взгляде заиграли огоньки расчёта, она уже мысленно выстраивала планы, прикидывала возможности.

— А ты… с ним…? — Анна запнулась, не сумев закончить фразу. Слова застряли в горле, будто колючки.

Нина сверкнула глазами — яркими, блестящими, полными озорства — и рассмеялась:

— О, моя дорогая, это уже совсем другая история. А что? Неужели ты ревнуешь? — с лёгкой усмешкой произнесла Нина, и в её голосе зазвучала игривая нотка.

Анна насупилась, опустив взгляд. Ей хотелось выглядеть равнодушной, но в глубине души слова подруги задели её.

— Не волнуйся, милая, — продолжила Нина, мягко касаясь её руки. — Если что‑то и было, то об этом уже никто и не вспомнит.

Анна дёрнула плечом, пытаясь изобразить безразличие, но Нина, зоркая и проницательная, прекрасно видела: это лишь маска. В глазах Анны всё ещё тлел невысказанный вопрос, робкая тревога, которую она не решалась облечь в слова.

— Пинайт состоится через день, — сменила тему Нина, словно намеренно стряхнув с разговора остатки неловкости. — Значит, осуществить всё нужно уже завтра. Ты сможешь приготовиться?

— Ты так уверена, что он захочет… ну… меня? — голос Анны дрогнул, выдавая неуверенность, которую она тщетно пыталась скрыть.

Нина ответила улыбкой — тёплой, но твёрдой, как обещание. Анна невольно вздрогнула: в этой улыбке читалась непоколебимая уверенность, от которой становилось одновременно и легче, и тревожнее.

— О сохранении своего инкогнито можешь не волноваться, — произнесла Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения. — Всё будет сделано лучшим образом. Твоя задача — настроиться морально. Всё остальное я возьму на себя. Поняла?

— Да, — кивнула Анна, сглотнув ком в горле.

— Тогда поднимайся и учи танец.

Сама же Нина замерла на месте, положив руку на плечо, где появился знак клятвы. Анна в этот момент почувствовала укол совести.

— Это… навсегда? — наконец прошептала Нина, и в её голосе прозвучала не столько тревога, сколько растерянность.

Анна пожала плечами, не отводя взгляда.

— Думаю, что пока я не освобожу тебя от клятвы. Но если ты когда‑нибудь решишь её нарушить…

Она не стала договаривать. Слова были излишни — обе знали, что последует за предательством. Боль при появлении знака была ответом.

Нина медленно выдохнула, провела ладонью по лицу, словно стирая последние следы сомнений. Когда она снова посмотрела на Анну, в её глазах уже горела прежняя решимость — чуть резкая, почти дерзкая.

— Ну что ж, принцесса Иррильская, — произнесла она с кривой усмешкой, бросив взгляд на свое плечо. — Теперь ты точно знаешь: я в этом до конца. Так что — покажешь, наконец, на что готова ради всего этого?