Глава 40
Мне дико хочется прямо сейчас пойти и поучаствовать в веселье, верней, начать его, но терплю. Приходит в голову, что, если мне не поверят, то компромату определенно будет больше доверия.
И потому я, вместо того, чтоб перелезть в кабинет, достаю телефон и начинаю фиксацию нарушений правопорядка.
Парнишка сильно занят, потому что папаша Радужки, похоже, постарался и на все ящики навесил нехилые замки. Вот что он там найти хочет-то, любопытно мне? Ноут на столе стоит, в прямом доступе… А еще любопытно, где сама Радужка?
Мысль эта интересная посещает меня только через пару минут съемок, и сразу же продирает диким ознобом.
А что, если этот урод ее просто… А-а-а-а-а-а-а!!! Сука-а-а-а!!! Если он ей чего сделал, убью же! И сяду! Прямо с удовольствием, блять!
Я уже, практически, опускаю телефон, тут же забыв о шпионаже, когда открывается дверь кабинета, и на пороге возникает Радужка.
С очень сложным выраженьем на насупленной мордяхе и сложенными на груди ручками.
Весь трешак ситуации тут же доходит до моей тупой башки в полном объеме: мои слова, похоже, упали куда надо, но Радужка, вместо того, чтоб поступить правильно, то есть, звякнуть папаше, братишке своему, на край — в полицию, поступила дико неправильно и нелогично, хотя, бляха, очень характерно для нее, бешеной дурочки.
Тут я уже виноват, урод, знал ведь, какая она у меня ебанутенькая и какие тараканы в этой разноцветной голове жирные, но все равно не сумел просчитать самый логичный вариант развития ситуации: то, что Радужка решит самостоятельно проверить мои слова и спровоцировать парнишку на действие.
И вот теперь хочется ей крикнуть: “Ну чего, овечка, поверила? Проверила? Ну и молодец! А теперь пиздуй отсюда! Можно сразу из дома! И своих волкодавов запусти вместо себя! Пусть поиграют”.
Я полон с одной стороны мрачного торжества, свойственного любому, кто хоть раз, пусть и про себя, а не вслух, говорил с удовлетворением: “Я же предупреждал!” А с другой стороны изнутри поднимается дикий страх, ведь Радужка вообще же дура, сейчас кинется на идиота, и он ей что-то сделает, а я не успею…
И потому больше не рассуждаю и не разглядываю немую сцену за стеклом, а ломлюсь в кабинет, дергая за ручку балконной двери.
Все присутствующие на сцене актеры тут же поворачивают ко мне головы, синхронно удивляются, а дальше события начинают развиваться с дикой, буквально запредельной скоростью.
Радужка открывает ротик, почему-то делая шаг в мою сторону, вместо того, чтоб проявить хотя бы зачатки мозгов и, наоборот, свалить с подмосток!
Ее недо-жених тут же приходит в себя и, сука, тоже вместо того, чтоб двинуть ко мне, прется к Радужке, да такую скорость развивает, тварина, что я не успеваю!
Вижу в его руках что-то блестящее, и голову отрубает напрочь.
Дальше уже на инстинктах действую. Тренер ругал, кстати, всегда, когда на спаррингах такое делал, и учил жестко правильности реакций и холодной голове…
Но мне в этот момент не до просчитывания ситуации, есть только одна задача: убрать урода подальше от моей девочки! Моей глупой, глупой девочки, такой хрупкой, тонкой… Ей же не надо много, она же такая мелкая! И дерзкая! Не уйдет с дороги, не отшатнется! А ему надо выйти же! Понял, что попал, что против меня не потянет! И теперь просто хочет слинять! А она стоит и не пускает!
Я успеваю его развернуть на себя, уже рядом с Радужкой. Развернуть и даже увернуться от первого удара.
На второй я не реагирую, хотя он достает, и бок пробивает острой болью. На остатке инерции успеваю подло пробить в кадык и увидеть, как урод, захрипев, валится на ковер.
Хочу добить, но почему-то в глазах чуть темнеет.
Моргаю с недоумением и внезапно вижу рядом с собой Радужку.
Она обхватывает странно так, за талию и что-то бормочет, злобно и обиженно. Я даже не сразу разбираю, что, в ушах слегка шумит, но это отходняк от скорости, все же я так раньше никогда не двигался, сам охренел. И организму явно не понравились сверхскорости.
Радужка, чуть изломив брови, тревожно и зло смотрит на меня снизу вверх и куда-то пытается вести, а я торможу, потому что не могу насмотреться на бледное личико, на огромные глаза. Даже слезы у нее радужными цветами дробятся на грани… Пиздец ходячий, а не девочка…
Еще молчала бы… Но она говорит, говорит что-то, и я даже начинаю разбирать, что именно:
— Дурак, дурак какой… Чего полез? Уже папа едет, и Гошка… А ты… Ну вот что мне с тобой делать? Крови сколько… Дурак… Ой, дура-а-а-ак… Ненавижу тебя, дурака, ненавижу… Не вздумай сдохнуть, а то найду на том свете и сама прибью!
— Да я же и так буду дохлый, Радужка? — смеюсь я нелогичности ее предъявы, но она упрямо прет меня к диванчику в углу кабинета и продолжает бормотать злобно:
— Еще раз убью! Чтоб знал! Как лезть! Как врать! Как спорить! Как гулять! Как умирать! Дурак! Попробуй только! Клянусь тебе, прибью сама!
— Поцелуй меня, Радужка, — прерываю я поток бреда самой разумной и логичной сейчас просьбой. — Тогда не помру.
В глазах, кстати, темнеет все сильнее, провожу по боку и с удивлением ощущаю, что крови порядочно там. Странно, вроде кратко кольнул… Может, печень пробил? Тогда тем более пусть поцелует! А то сдохну же и не смогу больше…
В этот момент мы доползаем до дивана, я падаю на него и утягиваю за собой Радужку. Она неловко опирается на спинку дивана возле моей головы, и я смотрю в склоненное ко мне лицо. Красивая, пиздец, какая… Повезло мне…
— Повезло мне, а, Радужка? — язык почему-то заплетается, и кажется половину слов не проговариваю, и Радужка шепчет что-то про остановить кровь, перевязать и прочий бред, но я его прекращаю, притягивая ее к себе силой и вжимаясь в нежные, распухшие от слез губки поцелуем.
И вот реально, сразу на небо отправляюсь, мгновенно в рай, хотя и не положено мне туда. Но, наверно, когда рядом ангел, то без вариантов… Ну, хотя бы в этом точно повезло…