Глава 17

Ранвейг Истали

Наверное, это время можно было бы назвать счастливым.

Ведь ничего плохого не происходило.

А я не делала почти ничего неприятного. Прямой связи с системой Ракш не было. А отправлять периодически сообщения для матери оказалось не так сложно. Особенно, если Вард помогает составить текст. Нужно лишь улыбаться и пересказывать записки моего энэри о каких-то пустяках, строить радужные планы на будущее, в которое я не верила ни на гран. И, разумеется, говорить о том, как я люблю Варда.

Я так часто это говорила. Ему. В сообщениях для мамы и ее мужа. Себе. Что, мне кажется, сама в это по-настоящему поверила.

С Тэнгиром всё было совсем не так. Там я, словно, жила его эмоциями. Училась ловить их, угадывая малейшие колебания настроения. Ужасно боялась вызвать недовольство и приходила восторг, когда мне удавалось его развеселить.

Первое время с Вардом мне было не понятно, как всё может быть настолько спокойным. Даже в сексе.

Особенно, в сексе.

Всё тихо и как-то обыденно. Никаких обид или раздражения, если у меня критические дни. Я один раз, даже, сделала вид, что уснула, пока он был в душе, просто, чтобы посмотреть, что будет. И он не стал меня будить. Разделся, лег рядом и уснул. А утром ничего не сказал. Вообще, ничего мне не сказал, хотя я ждала если и не скандала, то хоть претензий. А он, даже, извинений не потребовал. Проснулся в хорошем настроении, чмокнул в макушку и напевая незамысловатую мелодию ушел в душ. Ненормальный.

Но мне начинает нравиться заниматься с ним сексом. Потому что Вард никуда не торопится и у меня получается расслабиться.

Раньше я, словно, отключалась от собственных ощущений, чтобы полностью сосредоточиться на партнёре. Так проще делать то, что он от тебя ждёт.

Ещё странно что поцелуи — это не всегда прелюдия к сексу, а иногда происходят просто так, как и объятия. Но это приятно и я, кажется, начинаю к этому привыкать.

Ощущение спокойствия и безопасности окружили меня сладким коконом и в какой-то момент превратились в уверенность, что со мной больше ничего плохого не случится.

Дура!

Поверила в сказку?

Забыла, что с тобой никогда не может случиться ничего хорошего?

Забыла, что не имеешь права на счастье?

Забыла, почему хотела умереть?

Никогда нельзя этого забывать. Как нельзя и радоваться. За минуту счастья жизнь подарит вечность боли.

Когда ране Севери вызвал меня в медицинский блок, я и не подумала о чем-то плохом.

Почему я не подумала?

Почему не почувствовала?

А должна была.

Хотя бы, когда увидела бледного, как смерть Энвера. Не то, чтобы я хорошо знала кузена своего энэри, но он представлялся мне лёгким в общении и жизнерадостным иннали, который часть своей привязанности к Варду перенёс и на меня. Он не грубил, не проявлял агрессии или высокомерия и обращался со мной так, будто бы я обычная девушка, а не монстр в рабском ошейнике.

Я не подумала ни о чём плохом, даже, когда увидела Варда, сидящего на кушетке диагностической капсулы. Он выглядел не очень хорошо. Казалось, что его лихорадит.

— Ранни, присядь, — сказал он, указывая на место рядом с собой. Энвер и ране Севери отвели глаза, но не вышли из блока. — Сейчас тебя погрузят в анабиоз. Это вынужденная мера. Потому что я больше не смогу исполнять свои обязанности. После моей смерти ошейник, просто, убьёт тебя. Как бы не хотелось, отменить это нельзя. Анабиоз даст тебе шанс. Если решение суда будет в твою пользу, то рабский ошейник с тебя снимут до пробуждения. Если же нет, то ты ничего не почувствуешь. Мне жаль. Но это всё, что я успеваю сделать.

— Ты умираешь? — спрашиваю растерянно, не веря в то, что произносят мои губы.

— Да. Произошел несчастный случай. И у меня осталось очень мало времени. Нет, ничего сделать нельзя. Раниды. Уже третья стадия. А сыворотка…

— Используется только до второй, — заканчиваю я за него фразу.

— Хорошо, что ты понимаешь, — через силу улыбается Вард.

А я поворачиваюсь к Леру Севери и спрашиваю:

— Индекс поражения?

— Семьдесят три, — голос медика тих. Врачу всегда неприятно, когда диагноз звучит, как приговор.

Видя мою улыбку, он отшатывается. А я снова поворачиваюсь к Варду и твёрдо говорю:

— Ты не умрёшь. Смирись.

— Ранни, ты же понимаешь, что значит «семьдесят процентов», — Вард старается говорить спокойно.

— Ладно, — я стараюсь вложить в свои слова всю уверенность и серьёзность. — Ты, скорее всего, не умрёшь. Ставлю сто против одного. Ты же ристар, а вы живучие. Есть один способ, не описанный в учебниках по паразитологии. Я не буду тебе врать. Во время операции ты десять раз пожелаешь сдохнуть. Обезболить это нельзя. Я долго сидела за расчётами. Нельзя. Придётся всё делать на живую. Но ты не умрёшь. Это инъекции. Там целый коктейль из препаратов. Простых. Побочки от них минимальные. Правда, это больно. Я не знаю точно, сколько потребуется инъекций. Они под сканером делаются. На первом этапе около тридцати. Второй этап уже попроще. Надо будет лишь добить еще живые узлы ранидов. В теории, вместо второго этапа можно использовать сыворотку, но это лишь теория. И я не поручусь за результат.

— А я подозревал, что ты знаешь о ранидах больше, чем говоришь, — произнёс медик задумчиво. — Какая статистика?

— Выборка очень маленькая, — отвечаю осторожно. — Но выжили все, у кого поражение не достигло девяносто пяти процентов — то есть четвертой стадии.

— Хорошо, — лер Севери кивнул. — Что тебе нужно? Мы с моим заместителем ассистируем. Это не обсуждается. Я не могу упустить возможность вживую прикоснуться к открытию. Вам же, капитан, придется потерпеть. Хотя бы какое-то время. Пока я не разберусь что к чему. Ни звука. Я не знаю, как отреагирует ее ошейник, если вы начнёте орать от боли.

И теперь уже я смотрела на него с опаской. В глазах мужчины горел злой огонь. Наш флегматичный медик, словно, помолодел лет на пятнадцать.

— Я очень не люблю, когда пациенты умирают у меня на руках, Ранни, — словно бы оправдываясь, произнёс он. — Но тебе следовало бы рассказать о своём методе лечения.

— Вы бы сочли его зверством, а меня сумасшедшей садистской, — я начала оправдываться, но медик перебил меня.

— Я понимаю, что методика, изобретённая подростком, может не соответствовать всем современным стандартам оказания медицинской помощи. Этим целые институты занимаются. Главное, она же работает?

— До четвертой стадии. Потом, скорее всего, нет. У меня был только один пациент. Но один — это, вообще, не статистика. Особенно, если учесть, что она много лет была зависимой… ну, вы понимаете.

— Деточка, — тяжело вздохнул ране Севери. — Четвертая стадия — это и есть смерть, просто, немного растянутая во времени. Начинаем. Включаю протоколирование медицинского искина.

Я закусила губу. Протоколирование — обязательная процедура. По ней можно определить кто и что делал в любой конкретный момент времени. Суд, если он будет, обязательно ознакомится с данным файлом. А там будут сидеть не медики, а обычные люди. И они увидят, как я истязаю своего энэри.

Но и отступить нельзя. Потому что, если сделаю это, Вард умрёт. А он должен жить. Потому что он заслуживает хотя бы попытки его спасти.

я подошла к панели медицинской капсулы, ввела формулу и легонько толкнула своего аэли в грудь, чтобы он лёг.

— Поверить не могу, что это может сработать, — пробормотал ране Севери, заглядывая в планшет поверх моего плеча. — Это же ерунда какая-то. Так же не бывает.

— Данный препарат опасен? — спросил Энвер напряжённо.

— Нет. И такими уж болезненными инъекции быть не должны. — отозвался медик рассеянно. — Ранни, в как работает твой препарат?

— Хорошо работает. Я вам потом теоретические выкладки покажу. Но там гипотеза на гипотезе.

Вард улыбнулся мне и тихо-тихо сказал:

— Люблю тебя. Не переживай. Я умею терпеть боль.

И первые десять инъекций он, действительно, терпел. Улыбался. Даже, байки травить пытался, рассказывая о том, как он сам, Таяр Акино и Хадис Делагарди — старший брат Энвера куролесили в учебке.

Потом, словно заведённый твердил, что всё в порядке и ему совсем не больно.

И вот тогда мой ошейник, кажется, понял, что я делаю что-то не то. До этого были лишь слабые предупреждающие импульсы боли.

Уверенность в том, что я действую в интересах хозяина ошейника была моей защитой. Ровно до тех пор, пока Вард не застонал.

Боль была резкой, почти сбивающей с ног.

— Я понял, что нужно делать и как это работает, — очень спокойно сказал Яр Севери, отстраняя меня от медицинской капсулы и забирая инъектор.

Мне хотелось быть рядом и контролировать ситуацию, но ошейник, словно, взбесился, пуская один болевой импульс за другим.

Это заметил Энвер и вынес меня из медицинского блока, оставив в полной неизвестности белого коридора. И, несмотря на все беспокойства за того, кого считал своим братом, остался со мной. Он гладил меня по волосам и, словно пытаясь убедить самого себя, повторял глупую ложь: «Всё будет хорошо».