Глава 3

Из мыслей меня выдернул голос хозяина дома:

— Странно, я думал, продукты еще есть.

Я на это заявление лишь хмыкнула. Что ж, в чем-то Сыч был прав. Еду и правда я нашла. Испорченную. Но упоминать об этом не стала.

Брюнет же, не подозревая о моих думах, продолжил.

— Но приглашению на яичницу я тоже очень рад.

— Любите глазунью? — поинтересовалась я, чувствуя острую необходимость сказать хотя бы что-нибудь, не важно, что именно. Только бы не возникло еще одной неловкой паузы, в которой я засвечусь в темноте, потому как щеки будут просто полыхать алым.

— Горячую еду, — бесхитростно ответил Сыч.

Едва удержалась, чтобы не закашляться. Совершенно не подумала о том, что для обычных людей — норма и даже ерунда, для слепого — испытание. Например, зажечь печь, почистить и нарезать овощи. Да, топоры этот тип метает знатно. Но это же на звук, насколько я поняла. А вот морковка бить косой об пол не будет, облегчая задачу.

— Тогда пойдемте, пока все не остыло, — выдохнула я.

— Пойдем, — охотно согласился Сыч, который, как и всякий мужчина, проявил энтузиазм, когда дело дошло до чего-то вкусненького, и добавил: — Давайте я вас провожу.

И не успела я согласиться, как моя рука легла на согнутый мужской локоть. Не без помощи одного психа легла. На долю мига я ощутила, как теплые мозолистые пальцы подхватили тонкие озябшие мои. И почти тут же под ладонью очутилась ткань рубахи.

Мы замерли. Я вдруг почувствовала, как гулко колотится сердце. Как тягучей каплей смолы неспешно плавится время. Как звенит тишина вокруг. А мы двое — посреди нее. Стоим, точно во дворце на светском приеме, а не в темном коридоре. И никакая я не сумасшедшая принцесса, для которой безумие — единственное спасение, а рядом — не чокнутый слепец, а смелый и сильный паладин королевской сотни, в которой лишь лучшие воины страны.

Псих как-то судорожно сглотнул, словно подслушал мои мысли, и хрипло выдохнув:

— Осторожнее, — и повел меня на кухню.

Слепец двигался так уверенно, будто из нас двоих незрячей была одна беглая принцесса. Мне только и оставалось, что опираться на предложенную руку, аккуратно наступать на половицы, памятуя о том, что некоторые из них коварны: так и норовят подставить подножку, — и прижиматься к горячему мужскому телу.

Хотя последнее вышло абсолютно случайно. Я просто боялась упасть. Да! Именно так и никак иначе! Ведь если запнусь, повалюсь, то лучше падать на что-то большое, теплое и не каменно-жесткое. А не на деревянное, холодное, наверняка пыльное и грозящее занозами, а то и вовсе расквашенным носом.

Псих отчего-то не возражал против таких моих мер предосторожности, не отстранялся, и я порой ощущала, как горячее мужское дыхание щекочет мою макушку.

Но мы оба делали вид, что так и задумано, ничего предосудительного не происходит и вообще мы жертвы стесненных коридором обстоятельств.

Когда мы вошли на кухню, я в момент поспешила отстраниться. Правда, перед этим вздохнула, поправила зачем-то юбку и перекинула косу через плечо (зачем прихорашивалась — сама не поняла: Сыч же не увидит разницы), а после да — тут же отняла руку с мужского локтя и сделала стремительный шаг в сторону. Хотя, будь у меня возможность перед этим выпить чашечку кофе и съесть булочку, я бы обязательно перекусила. А после со всей стремительностью непременно поторопилась бы соблюсти приличия.

Вот только едва я отпрянула, как мы разом выдохнули. И если хозяин дома коротко и будто облегченно, еще и губы сурово так поджал, словно вести меня по коридору была для него сущая пытка, то я — всей грудью, резко. А еще удивленно, возмущенно, раздосадовано и… Какие там еще есть приличные эпитеты к состоянию, когда одной наглой пушистой морде ты готова хвост оторвать?!

Последний с азартом размахивал из стороны в сторону, пока знакомая пятнистая спина выгнулась в неестественной позе. Рысь, вставшая на задние лапы перед столом, с жадностью вылизывала одну из трех тарелок. Мою тарелку. Точнее, ту, которую я мысленно определила себе, рассудив: хозяин большой — ему и порция самая внушительная. А киса — мелкая, ей и… самая подгорелая часть яичницы! Но эта поганка решила, что не для этого растила ее мохнопопость матушка лесная кошка.

— Эй! — крикнула я, забывшись. — Эта тарелка вообще-то моя была!

Пушистая воровка лишь бросила на меня победный взгляд, полный торжества, и, громко чавкнув, слизала последний кусок многострадальной глазуньи!

Это была месть за отвоеванные на обрыве сосиски! Это была война! Кровавая, до почти сырого стейка, кулинарная вендетта! Киса явно невзлюбила меня. Я — ее. Одним словом, нас объединяло сильное взаимное чувство!

Хозяин дома, стоявший в дверях, беззвучно вздохнул. Казалось, он понял все, даже не взглянув на ситуацию ни с моей точки зрения, ни с рысиной, ни просто глазами.

— Вальпургия! — произнес псих с укором, но без особой строгости.

Рысь, услышав свое имя, фыркнула.

Я, к слову, тоже. Ну кто дает такую кличку котейке? Длинно и без так любимого кошачьими «кс» в звучании… Да мурзилку же звать таким именем замучаешься. Пока выговоришь — усатая уже и нашкодить успеет, и удрать… Правда, я сомневалась, что и на что-то лаконичное эта паразитка бы беспрекословно отзывалась…

Словно подтверждая мои мысли, Вальпургия фыркнула, лениво обернулась и убрала-таки передние лапы со стола, оставив на том пустую тарелку меж двух нетронутых.

Хозяин меж тем, словно оправдывая пушистую, добавил:

— Кажется, моя питомица что-то натворила. Простите ее. Она хоть и своенравная, но безобидная. Даже не кусается…

«Я — и не кусаюсь?» — читалось в удивленном взгляде пятнистой. А после, вильнув своим обрубком хвоста, та гордо удалилась в тень, впрочем и не думая покидать кухни.

Мне же пришлось довольствоваться оставшимся.

Сыч ел молча, сидя так, что его лицо было обращено к печи, где догорал огонь. Я же расположилась напротив, на лавке, доедала свою, вернее, изначально рысину порцию и косилась на кошель, лежавший рядом. Девять золотых и два серебра. Наверное, это одна из самых дорогих яичниц на моей памяти. На эти деньги можно было бы купить трех резвых рысаков. Хотя, с другой стороны, это же глазунья, приготовленная настоящей принцессой!

Но не успела я додумать эту мысль, как раздался хруст. Словно зубы крошились. Я испуганно замерла, чтобы увидеть, как псих невозмутимо положил на тарелку кусочек скорлупы, которую зажевал.

Упс. Как я проглядела, что она оказалась в стряпне.

— Извини, это вышло случайно. Я не очень умею готовить.

«Хотя для первого раза получилось очень даже ничего, — мысленно добавила я и поправилась. — Хорошо, для первого раза третьей попытки».

Да, настоящие принцессы не оправдываются. И не извиняются. Они априори правы. Но — то во дворцах. А здесь я была обычной девушкой, так что признать промах было не зазорно.

— Для аристократки это не такой большой недостаток, — фраза психа заставила меня замереть с недонесенной до рта вилкой. — А уж то, что еда без яда — и вовсе отлично.

Пропустив замечание об отраве — уже и так поняла, что этот тип помешан на убийцах — я насторожилась с первой части фразы: с чего Сыч решил, что я знатного рода? Да, я держалась даже за этим столом из струганных деревянных досок так же, как и в обеденном зале, соблюдая этикет: прямая спина, вилка в правой руке повернута зубцами вверх, а выпуклой частью вниз.

Но слепой хозяин же этого не мог видеть? Или он не настолько слеп?

Я, отложив прибор, не удержалась и помахала рукой перед его лицом, проверяя предположение. Зрачки остались неподвижны. Зато на мужском лице появилось ехидное выражение.

— Мне показалось, что ты сейчас пыталась если не водить меня за нос, то пальцем перед ним — уж точно.

— Вообще-то рукой, — смущенно призналась я, не став юлить и выкручиваться. — Прости. Но ты очень точно все подметил, и мне показалось, что ты все же…

Я оборвала сама себя, не зная, как потактичнее закончить фразу, чтобы остаться честной и не обидеть Сыча.

— …не настолько слеп? — продолжил он, ничуть не обидевшись и, грустно усмехнувшись, добавил: — Увы, мне бы тоже этого хотелось. Но, увы. Зрение покинуло меня, когда я едва не выжег дар…

— Дар? — удивленно переспросила я.

— Огненный. Я маг пламени, — как само собой разумеющееся произнес псих.

«Магии не существует», — мысленно возразила я, но спорить с сумасшедшим не стала. Его дом — его заблуждения. Кто я такая, чтобы ставить их под сомнения?

Я взглянула на гордый мужской профиль и поймала себя на том, что грущу. Сейчас отчаянно было жаль, что этот сильный, по-своему красивый своей скупой, решительной, с отметинами мелких шрамов и не совсем правильными, но волевыми чертами лица мужчина безумен. Хотя, кажется, его сумасшествие не было опасным, но все же… Как же порой судьба несправедлива. А еще у нее отвратительное чувство юмора. Свести под одной крышей ту, кто большую часть времени притворялся двинутой, с тем, кто потерял разум, но считает себя нормальным…

«Правда, эта встреча будет недолгой. Всего лишь до завтрашнего утра» — напомнила я себе, глядя в пустую тарелку.

Хозяин дома тоже отчего-то замолчал. Думал, похоже, о своем.

Мы так и сидели какое-то время в тишине. Она, к удивлению, была ничуть не тягостной. Безмолвие разбавляло мерное урчание рыси, которая наблюдала за нами, будто мы были ее маленькой непутевой и шибко неразумной стаей. А потом, когда кисе это наскучило, она начала с упоением вылизывать свои огромные — при таких-то небольших вроде бы лапах — пясти с подушечками и когтями.

Я намек поняла и, встав из-за стола, тоже начала прибираться. Что удивительно, псих при этом не ушел, и нет, не наблюдал за мной, но прислушивался. Видимо, бдел, чтобы чужачка в его вотчине чего не натворила. Тоже мне, любитель контроля.

Я же, закончив с посудой, подкинула в печь еще дров, глянула в окно, где из-за дождя стемнело гораздо раньше обычного, и, сообщив, что пойду спать, подхватила свой узелок, и, попрощавшись с хозяином, который так и остался на кухне со своей кисой, отправилась выбирать себе комнату для ночевки.

Поплутав по коридорам, полы в которых на этот раз оказались куда ровнее, я выбрала в итоге небольшую комнату, больше похожую на клетушку, но с крепкой дверью и кроватью, пусть та и была застелена пахнущей мятой холстиной, а не шелковыми простынями. Но после почти двух седмиц ночевок на деревьях такое ложе показалось мне поистине царским.

Когда я буквально рухнула на него, то застонала от удовольствия. Кровать! Подушки! Одеяло! Матрац!!! Невероятно.

Вспомнилась одна из легенд, в которой украденная во младенчестве бродячими циркачами дочь короля, хоть она и жила всю жизнь в бедности, но смогла почувствовать сквозь дюжину перин ячменное зернышко… Хотя в другой версии сказания — горошину. В общем, неважно. Этой своей чувствительностью она подтвердила свою принцессность! Так вот. Сейчас я и нашла еще одно подтверждение тому, что сказки отчаянно врут! Потому как я была особа королевской крови, но никакого неудобства не чувствовала. Скорее, наоборот. Мне было очень даже хорошо!

Правда, на всякий случай раздеваться не стала, скинула только промокшие башмаки и, забравшись под одеяло, уткнулась лицом в подушку, наивно полагая, что едва голова коснется последней, как я сразу усну. Благо дверь была подперта стулом, так что никто не смог бы войти…

Вот только у дремоты было иное мнение. Я ворочалась, крутилась, взбивала подушку… Мысли путались, я усиленно жмурилась, но… Нет! Сон не шел — и все тут! В голове вертелись обрывки воспоминаний сегодняшнего дня, сознание цеплялось за странности. Воздух, что уплотнился, когда я бежала за рысью. Уверение, что я нахожусь за тысячу миль от Бротвира, слепой псих, метающий топоры с убийственной точностью. Да даже печь, которая чихала сажей, и вредные половицы! И этот запах — можжевельника и морозной мяты, который почему-то не отпугивал, а наоборот, заставлял сердце сбиваться с ритма. И эта фраза: «Маг пламени»… Да, многие в королевстве верили в то, что колдовство реально. Но я, не встретив за всю свою жизнь ни единого подтверждения его существования, считала иначе. Но, судя по тону, хозяин этого дома был отчаянно убежден в обратном…

За дверью вдруг раздался скрежет, царапанье, а после и настойчивое мяуканье.

«Да чтоб тебя! — подумала я. Вой начал набирать тональность, намекая, что не скоро прекратится. — Да чтоб меня!» — пронеслось в мозгу, и я с остервенением, откинув одеяло, направилась к двери.

На пороге сидела рысь, глядя на весь белый свет (хотя скорее — уже густые сумерки) несчастными-разнесчастными глазами. Будто ее лишили доступа ко всему жизненно необходимому в этом мире. Даже к воздуху! И любви с почесыванием мохнатого пузика! Насовсем.

— И что?.. — протянула я глубокомысленно.

«И все!» — мяукнув, всем своим гордо-безмолвным видом ответила мне рысь и тут же каплей ртути просочилась в комнату, чтобы разлечься на постели. Моей! На эту ночь — точно моей!

Но у кисы, кажется, было иное мнение: она возжелала взять реванш и новые земли методом вытеснения противника. Ну уж нет!

В свое время я читала трактат «Искусство боя на поле и за столом переговоров». Но никогда не думала, что буду применять полученные знания против рыси!

Решительно выдохнув, пошла на приступ собственной постели.

Рысь вопросительно подняла морду, мол, что тебе здесь нужно, презренная бесшерстная?

Я на этот демарш наглядно показала, что именно: взялась за край одеяла, приподняла его и начала наступление на матрац, вытесняя мохнатую оккупантку. Та какое-то время делала вид, что у нее все под контролем, а упитанная пятнистая попа, которая движется к краю кровати — задуманный стратегический маневр. Но ровно до тех пор, пока я рысь не победила. И даже не я, а сила гравитации, и пушистая с возмущенным «мяу» не грохнулась на пол.

Жаль только, что на этом она не сдалась и запрыгнула на постель повторно. Правда, уже по всем правилам дипломатии, заняв лишь половину ложа. Я не стала возражать. Как говорится, проигравшей стороне положены некоторые уступки со стороны победителя. «Иначе озлобленные лишенцы вскоре возжелают вернуть все утраченное и начнется новый виток конфликта», — вспомнилась цитата из того самого трактата.

Решив, что мыслители древности ерунды не скажут, я натянула одеяло до ушей и сама не заметила, как под урчание большой кисы, греясь о ее теплый бок, начала задремывать.

Рысь же стала умываться. А когда я почти уснула — она и вовсе ткнулась мордой в грудь. Рука сама собой погрузилась в густой, невероятно мягкий мех, поглаживая. И пока я чесала эту паразитку за ушком, она довольно урчала. Но стоило пальцам опуститься ниже, на пятнистый, чуть влажный после вылизывания бок, как я услышала ворчливое «мяу». Кажется, на кошачьем это было: «Куда по помытому!»

Ну я и убрала ладонь. Не надо, так не надо: буду уважать власть рыси, а она, надеюсь, мою.

Это была последняя связная мысль перед тем, как я отрубилась. А проснулась от тишины и холода. Бок никто не грел, под ухом не урчал, зато тело била дрожь. Казалось, дом за ночь выстудило почище, чем продуваемую всеми ветрами смотровую башню замка в лютый мороз. Одеяло стало ледяным и влажным. А на улице белел не рассвет — густой, точно молоко, туман.

Я, зябко ежась, встала с постели и подошла к окну, чтобы получше рассмотреть эту пелену, стелившуюся по земле.

Да уж… В таком и заблудиться немудрено. Хотя не ливень — уже хорошо. Уходить в него было бы куда хуже. А то, что покидать дом придется, — это факт. И раз я заверила психа, что уйду на рассвете, значит нужно уходить. Потому как я, пусть и сбежала из замка, дочерью короля от этого быть не перестала. А аристократ тем и отличается от простолюдина, что если уж дал слово, то не может забрать его обратно, как обманщик-наперсточник — монету у простака. Да и не могла я заставить желать Сыча меньшего, чем ему уже обещала.

Так что вернулась к кровати, села на нее и, ежась, начала натягивать отсыревшие за ночь ботинки на окоченевшие пальцы. Одеяло, от которого теперь пахло не только мятой, но и рысьей шерстью, лежало мокрым комом. На подушке в лучших традициях ветреной любовницы рысюля оставила частичку себя. И даже не пару волосинок, а целый клок шерсти. Мол, вспоминай мгновения, которые мы провели вместе, и горестно вздыхай!

Я на это лишь хмыкнула и подхватила узелок с вещами, который стараниями одной пушистой паразитки полегчал. Даже несмотря на деньги, которых благодаря хозяину дома прибавилось.

«А я даже не узнала, как его зовут», — пришла на ум непрошенная мысль. Но я решительно отмела ее. Мы с психом знакомы меньше суток и никогда более не увидимся. Пусть в моей памяти он останется как Сыч. И не более.

Только отчего при этой мысли в груди потяжелело? Наверняка виной тому расшалившиеся нервы. И усталость. Только вот отдыхать некогда… Надо двигаться дальше. Для начала — хотя бы до порога комнаты.

Оказавшись подле него, приоткрыла створку и высунула нос в коридор. Тишина. Холодная. Кисельная. Гнетущая.

На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, которые вчера так и норовили запеть на все лады, я проскользнула к выходу. Дверь поддалась с тихим вздохом, будто и не рада была меня выпускать. Я сама отчего-то не очень была рада, но долг есть долг, каким бы он ни был: слова, чести, дочерний, дружеский, совести, кредитный… Все надо отдавать. И вовремя. Иначе можно закончить, как мой отец. Ибо я подозреваю, что мачехе сесть на трон помогли. И как раз те, у кого отец взял взаймы и не успел расплатиться.

С такими мыслями шагнула в туман, который обнял меня плотно и влажно, как саван. Видимость сократилась до нескольких шагов. Лес словно грезился невдалеке, а тропинка, на которую я вышла, терялась в белесой хмари.

— Ничего, скоро туман рассеется, я поднимусь на пригорок, сориентируюсь по карте и продолжу путь, — бубнила я себе под нос, идя по траве. Звуки собственного голоса придавали решимости. — До границы с Фраторским королевством еще меньше седмицы пути. А там делов-то останется, что тайно перейти порубежье и добраться до побережья Алого моря, где можно будет и осесть, назвавшись дочкой мелкого купца или молодой вдовой ростовщика…

План был прост, карта к нему прилагалась. Та самая, что выпала из узелка вместе с гребешком. Кстати, надо бы ее достать…