Эпилог

В аудитории было весело — Лёшка с Димкой перебрасывались отобранным у Ленки яблоком. Ольга в лицах рассказывала, как на девичнике её сестры устроили розыгрыш с приездом поддельной полиции. Маринка красила ногти, Лерка — глаза. Глеб, Кир и Кит резались в карты. Остальные смотрели ролики на чьём-то ноуте. А всё потому, что лектора вызвали в деканат, а старосты у нас временно не было — Денис куда-то перевёлся, а нового пастуха наше студенческое стадо ещё не выбрало.

Одна я не участвовала в общем бедламе. Тихо и мирно таращилась в окошко на пестроту облетающего сквера и грустила. Вообще, после больницы непонятная грусть стала моей постоянной спутницей. Как будто я не мозги сотрясла, а в душе что-то повредила.

Момент получения травмы я не помнила. Помнила, как заталкивала в рюкзак рубашку, зубную щётку и бельё для ночёвки у подруги. Как собиралась встретиться с группой, чтобы отметить начало нового учебного года. А как навернулась на ступеньках автобуса и долбанулась головой о бордюр — нет.

Просто очнулась в палате декаду спустя в качестве неопознанной особы — без вещей и документов. Я назвалась, приехали родители, как-то очень спокойно отнёсшиеся и к пропаже дочери, и к её счастливому нахождению. Словно и не заметили, что их старшенькая куда-то подевалась. Словно и не волновались вовсе! Почему не обращались в полицию, даже думать не хотелось.

Катька вообще больше удивилась и обрадовалась не внезапному появлению без вести пропавшей сестры, а вылезшему из шкафа Фильке. По её словам, кота нигде не видели всё время, пока меня не было, и полагали, что он сбежал. Наверное, котику единственному меня не хватало — вот и тосковал где-нибудь под кроватью.

Словом, я вернулась домой и зажила, как прежде: дом — учёба, учёба — дом.

Только вот в сердце поселилась странная тоска. Сперва я списала её на обиду на родителей. Потом на потерю любимой гитары, которую, вероятно, кто-то спёр, пока я была в отключке. Но подаренные предками деньги на новую ситуацию не исправили. Какая-то она была не такая — чужая! Хотя и на ней можно было тренькать про дельфина с русалкой, чем я и занималась регулярно, если не пересматривала в сотый раз мультфильм про Умку.

Катька уже лезла на стену и вопила, что она меня самолично пристукнет и зароет за мусорными баками, если я не сменю репертуар.

А ещё мне неожиданно полюбились блондины. Глаза как-то сами выискивали их в толпе. Стоило только мелькнуть где-то белобрысой макушке, как взгляд сам по себе прилипал к ней и отводился исключительно усилием воли. Прежде такой тягой к нордическому типажу я не страдала. Да и в целом не слишком-то парнями интересовалась.

Дверь распахнулась без предупреждения, и шагнувший в аудиторию лектор получил отменную возможность узреть, чем занята группа вместо выполнения оставленного им задания. Но скандала не случилось. Все шустро расселись по местам и приняли самый добродетельный вид, а Юрий Петрович молча проследовал к трибуне, широко улыбнулся и провозгласил:

— Товарищи студенты, у меня для вас чудесная новость!

Народ насторожился — подобное начало предвещало как минимум внеплановую контрольную с комиссией. А то и добровольно-принудительное участие в каком-нибудь КВН.

— В вашей группе пополнение! — жизнерадостно продолжил препод.

Все выдохнули — любые, даже самые нудные или заумные, новенькие были сущей ерундой. Наш дружный коллектив был способен любых индивидов переварить — научить развлекаться, коллективно прогуливать и жить полноценной межсессионной жизнью.

— Знакомьтесь! — Юрий Петрович поманил пальцем, и из коридора в помещение вплыло разномастное трио.

— Карл, — коротко представился высокий, широкоплечий парень с зачехлённой гитарой за спиной. И добавил: — Северов.

А у меня при виде его светлых, почти белых волос на миг замерло сердце. Топтавшиеся чуть позади худощавый брюнет и стройная блондинка такой реакции не вызвали, хотя показались отдалённо знакомыми. Невзирая на разницу в цвете шевелюр, эта парочка была очень похожа — правильными чертами, большими зелёными глазами, некоторой субтильностью, ростом и даже одеждой. Но главное — выдающейся лопоухостью. И если парень разумно, пусть и не очень успешно, прятал дефект за растрёпанными прядями удлинённой стрижки, то девчонка свои локаторы выставила напоказ, соорудив на макушке конский хвост. Будто гордилась родством с Чебурашкой.

— А это двойняшки: Илья и Лариса Лопухины, — завершил процедуру представления лектор. — Прошу любить, жаловать и ознакомить с обстановкой.

Народ так офигел от говорящей фамилии новичков, что даже сдавленно хихикать начал не сразу, а после до-о-олгой паузы. Поэтому шёпот нашего главного бабника Димки услышали все:

— Та-а-ак, блондя моя! — заявил он. И, ничуть не смутившись, похлопал по месту рядом с собой и громко позвал: — Ларисочка, двигай сюда!

Судя по перекосившемуся рту и недоброму прищуру, «Ларисочка» предпочла бы двигать к Димону исключительно на асфальтоукладчике — так, чтоб прикатать с гарантией. А вот братец её семейной солидарности не проявил: ехидно улыбнулся и подпихнул в спину. Иди, мол, сестрёнка, пока приглашают.

Девчонка гневно фыркнула и гордо уселась в вечно пустующем первом ряду. Илья, печально вздохнув, устроился рядом.

— Люблю строптивых! — прокомментировал Димка мечтательно.

— Тихо! — постучав указкой по трибуне, потребовал Юрий Петрович и отвернулся к доске.

На парту перед новенькой тут же приземлились сразу три записки-самолётика.

Всю эту зарождающуюся борьбу за благосклонность мамзель Лопухиной я созерцала краем глаза, потому что внимание моё было приковано к носителю дурацкого имени Карл. Парень расстегнул куртку, продемонстрировав общественности мускулистый торс, обтянутый футболкой с айсбергом, обежал аудиторию суровым взглядом и уверенно зашагал к ряду у окошка.

Неужели ко мне?

Сердце забилось как в припадке эпилепсии. Щёки заполыхали так, что к ним хотелось срочно приложить пакет со льдом. Хорошо хоть, что никто из группы в мою сторону не смотрел. Пока не смотрел!

Ведь если новенький усядется рядом, то будет один большой «ой!». На него же станут таращиться все наши девчонки. Уже таращатся! Просто пока он до меня не дошёл, я из поля их зрения выпадаю.

Вряд ли удастся с ходу справиться с волнением, а если заметят… Нет, когда заметят неадекватную реакцию… Меня же сожрут! Засмеют! Замучают подколками, причём из лучших побуждений. А то и сводничать начнут.

Вот уж не надо мне такого счастья!

Я попыталась скорчить неприступную физиономию: свела брови, поджала губы. Северов перемены заметил и на миг застыл. Я бы тоже притормозила, если бы мне такую рожу скорчили. Решив закрепить результат, ещё и рюкзак со стола на сиденье переложила показательно. В льдисто-серых глазах парня мелькнуло что-то, очень похожее на обиду.

— Что же вы не садитесь, молодой человек? — вмешался в наш безмолвный диалог лектор. — Вон, в среднем ряду три места. И возле Марии у окна свобо…

— Занято! — перебил препода до тошноты знакомый голос. — Простите, Юрий Петрович! В лифте застряла! Больше не повторится! — скороговоркой протарахтела Илонка Боровицкая, влетая в аудиторию. Она пулей пронеслась мимо обиженного новичка, ещё и пихнув его локтем в бок, и плюхнулась рядом со мной, бесцеремонно спихнув рюкзак на пол. — Привет, Мышка! — прошипела эта гадюка белобрысая. — Как делишки?

У внезапного возникновения давней врагини оказался один неоспоримый плюс — всё моё смущение, весь душевный трепет мигом сдуло. Да и причина этих досадных явлений самоликвидировалась — ушагала на средний ряд.

— Что тебе тут надо? — далёким от дружелюбия тоном поинтересовалась я.

— Вообще-то я тут учусь, — сообщила Илонка доверительным шёпотом.

— Да неужели?!

Сарказм был более чем уместен — горячая поклонница бывшего старосты не объявлялась с самого начала учебного года и, по слухам, перевелась в другой вуз вслед за Дэном.

— Камышева! Боровицкая! — грозный окрик лектора вынудил прервать выяснение отношений до конца пары.

Все оставшиеся полчаса я промучилась, раздираемая любопытством и злостью, симпатией и неприязнью, предвкушением чего-то прекрасного и одновременно предчувствием беды. Два раздражителя, две причины — и целый веер противоречивых эмоций.

Сбоку деловито сопела Илона, строча в толстой тетради что-то крайне далёкое от лекции — какие-то непонятные формулы и схемы. А затылок сверлил тяжёлый взгляд новичка. Я буквально чувствовала его, ощущала физически. Этот взгляд оглаживал щёку, мурашками топтался по плечу и спине, путался в волосах, окатывал жаром голую шею. У меня даже что-то вроде аллергии на нервной почве образовалось — нестерпимо зачесалась правая рука.

А может, и не на нервной. Потому что на внутренней стороне запястья обнаружилось контурное изображение оскаленной медвежьей морды. Не иначе Катька в ночи подкралась и влепила переводную картинку. Прибить бы поганку!

Едва дождавшись перерыва, я пулей вылетела из аудитории и унеслась в столовую, чуть не затоптав по дороге лопоухую Ларису. Эта мисс Чебурашка даже рот открыла, чтобы что-то сказать, но я была не в настроении знакомиться. Хотелось забиться куда-нибудь в уголок и переварить явление блондина мечты и мою на него реакцию. Придумать: как бороться с предательским румянцем; как не мямлить, если вдруг он ко мне обратится; как не выглядеть дурой, втюрившейся с первого взгляда. И желательно запить процесс придумывания хотя бы компотом. И булочкой зажевать.

Увы, в порыве подкрепиться я была не одинока — вслед за мной приплелась вся группа, коварно прихватив с собой новичков.

Впереди было окно между парами, поэтому размещаться решили капитально — сдвинули столы, натащили всякой снеди с раздачи, распотрошили личные запасы, вывалив в общую кучу шоколадки, фрукты и бутеры. Меня загнали в угол, всучили пластиковый стаканчик с подпольно — вернее, подстольно — разлитым пивом и тем самым начисто отрезали возможности для побега.

По закону подлости сероглазая причина для волнений устроилась напротив и тут же принялась сверлить во мне дырки взглядом. Сбоку влезла Илонка, буквально ввинтившись между мной и уже примостившимся рядом лопоухим новичком. Я даже порадовалась долю секунды, что хоть будет на кого внимание переключить, пока эта стервозина не кивнула в сторону блондинистого идеала и не прошептала с ехидцей:

— Нравится?

— Слушай, Боровицкая, чего ты ко мне привязалась? — буркнула в ответ раздражённо. — Магнитная буря в черепушке приключилась?

— А я, Машунь, решила, что мы с тобой будем дружить! — ошарашила новостью врагиня.

— Чего?

— Дружить! — охотно повторила Илонка.

— С какой это стати?

— А почему нет? Делить нам больше некого, так что…

— Это ты сейчас про Дэна, что ли? — уточнила я.

— Угу, — подтвердила Боровицкая угрюмо.

Она так заметно поникла, самодовольство так резко сменилось тоской, что даже жаль её стало. С сочувствием, которого сама от себя не ожидала, я спросила:

— А ты почему тут осталась? У нас все были уверены, что вы вместе перевелись.

— Да понимаешь, Маша, — вмиг вернув стервозное выражение лица, недобро начала пояснения Илонка, — не накосячила я достаточно, чтобы отсюда вылететь. Не отличилась! И это вторая причина, почему мы с тобой будем дружить!

Заявление ошарашило. Что за бред? Илонка в самом деле умом повредилась?

— Это угроза? — спросила я, помедлив.

— Обещание, Машенька! Обещание!

Неизвестно, до чего бы мы дошипелись, но тут перед моим носом появился бутерброд, умопомрачительно пахнущий копчёной колбасой.

— Будешь? — пробасил обладатель серых глаз, белых волос и офигительной мускулатуры.

На ответ меня не хватило. Я молча протянула руку, наши пальцы слегка соприкоснулись, и меня словно током долбануло — чудом бутер не уронила. Да ещё и снова стало зудеть запястье, а вдобавок к нему зачесался живот. Может, Катька и там какую-нибудь временную татушку присобачила?

— Машунь, ты бы хоть спасибо мальчику сказала, — влезла с ненужным советом Боровицкая.

— Спасибо, — выдохнула я, потупившись. От нахлынувшего смущения произнести что-то ещё была просто не в силах.

— Приятного аппетита, — решил добить меня Северов, — Маша.

Впрочем, нет! Добила меня Ленка, которая подкралась к блондинистому новичку со спины, возложила ему на плечо свой бюст, обвила мощную шею руками и игриво прочирикала:

— А ты нам споёшь, Карл?

Вот хорошо, что я откусить не успела — весь стол бы обплевала, закашлявшись. Меня аж передёрнуло — не то от непрошеной ревности, не то от произнесённого вслух непривычного для наших краёв имени. Ну никак оно не вязалось с обликом парня. Вот фамилия да — подходила. А имя… Было в нём что-то неправильное.

Будто и не имя вовсе, а какая-то пародия!

— Простите, Алина…

— Алёна, — поправила Ленка, надувшись.

— Я не пою, — завершил высказывание Северов. Причём сразу стало ясно, что соврал.

— Совсем? — влез с вопросом Димка.

— Сейчас совсем, — продолжил сочинять новичок, — горло болит. Да и играть я только учусь.

— А Машенька у нас поёт, — приобняв меня за плечи, сообщила Илонка. — И песни пишет.

— Да-а-а? — Фальшь в голосе сероглазого просто зашкаливала.

Я кивнула и хлебнула пива, чтобы всё же подавиться, услышав:

— Так, может, у нас сложится дуэт?

Боровицкая так заботливо похлопала меня между лопатками, что я едва не влетела носом в тарелку с булочками.

— Трио! — воскликнула она. — Леночка у нас тоже поёт. Да, Леночка?

Ленка, славившаяся отдавленными стадом бегемотов ушами и карканьем пьяной вороны, заметно смутилась, но от цели не отказалась.

— Карлуша, ну хоть сыграй что-нибудь, — похлопав ресницами, томно попросила она.

Меня от такого склонения этого и без того непривычного имени перекосило, Карла — тоже.

— Ладно, — зыркнув на меня, вдруг согласился он. — Но я предупреждал, что дилетант.

Все замерли, а блондин отодвинулся от стола вместе со стулом, вынудив тем самым отступить доставучую однокурсницу — вместе со всем её арсеналом обольщения. Неторопливо расчехлил гитару, и тут меня накрыл настоящий шок — гитара-то моя.

Моя! Нет, ну точно! Но откуда она у Северова? Купил на какой-нибудь барахолке, где торгуют краденым? Или…

Может, это он меня и обобрал, пока была в отключке?

Я прищурилась, сверля новичка диким взглядом, и тот заметил, но отреагировал совершенно спокойно. Водрузив гитару на колени, неуверенно пробежал по струнам, а потом, опять-таки неуверенно, взял первый аккорд.

Короткое вступление, и Карл запел, а я вздрогнула всем телом — просто теперь его голос звучал чуть иначе, в нём появились особые интонации, от которых всё внутри перевернулось. Да и слова… Возникло ненормальное ощущение, будто здесь и сейчас они посвящаются только мне:

Короткий проигрыш, а во мне снова всё перевернулось. И мурашки по коже побежали, а переводная татушка на внутренней стороне запястья зачесалась в тысячу раз сильней…

И снова проигрыш, и пристальный взгляд, направленный чётко на меня.

А я сидела, смотрела на этого странного сероглазого парня, и чем дальше, тем больше мерещилось, что вижу его не впервые. Может, в самом деле ограбил меня, а я, невзирая на сотрясение мозга и потерю сознания, всё же сумела его заметить? Но…

На последнем аккорде Северов ударил по струнам слишком сильно, даже как-то неестественно. Словно герой песни не просит, а требует или даже приказывает! И ровно в этот момент…

Я вспомнила!

В голове словно взорвалась световая граната, а на меня ворохом посыпались воспоминания. Каменистый пейзаж и пещера, клетка торговцев и вопящий прибитый гитарой Иллу, полупрозрачный Терри и нахохленный Кар…вил.

Карвил!

Я подскочила и уставилась на «Северова» круглыми глазами. Карвил! Мой белоснежный мишка! Он… здесь?

— Вот так и знала, что эта блокировка не выдержит, — тихонько фыркнули рядом, и я перевела шокированый взгляд на Илонку-Иланиэллу.

Сглотнула внезапный комок в горле, и…

— Отвянь, извращенец! — взвизгнула Лариса Лопухина, отбивая протянутую к ней конечность Димки.

Голосок у красотки оказался на редкость противный, но смысл был, разумеется, в другом…

— Ларрэйн? — по-прежнему не веря в происходящее, прошептала я.

Рядом гнусно захихикали, а наделённая внушительными локаторами «Лариса» расслышала мой шёпот и, повернувшись, глянула злобно.

Зато «Илья» искренне развеселился, даже хотел прокомментировать, но не успел. Невзирая на плотно сдвинутые стулья и прочие «невозможно», я вскочила и, совершив почти акробатический трюк, включавший случайную затрещину для Боровицкой, из-за стола вырвалась.

— Эй, Камышева! — воскликнула Ленка недоумённо.

Остальные фортелю тоже удивились, лишь Вилли остался спокоен и хмур.

Не в силах что-либо объяснять, я сделала неопределённый жест и помчалась прочь — к коридору, в конце которого располагалась спасительная женская уборная. Едва очутилась в туалете, ноги задрожали так сильно, что пришлось срочно ковылять к окну и цепляться за подоконник, чтобы не упасть.

С ума сойти! Нет, произошедшее действительно не укладывалось в голове! Вернее, попадание в фэнтези воспринималось спокойно, а вот появление тут Карвила…

Неужели мишка пришёл из-за меня?

Запястье опять зачесалось, и я поддёрнула рукав, чтобы, наконец, сообразить — моя драгоценная сестричка никакого отношения к этому странному пятну не имеет. Ещё миг, и растерянность отступила, а глаза непроизвольно сузились.

— Та-а-ак… — вслух недобро протянула я.

Кажется, или кто-то чего-то мне не сказал? Скрыл какие-то факты про нашу липовую помолвку? Или про «поисковый» браслет?

— Эй, Камышева, — раздалось за спиной. Голос принадлежал Боровицкой. — Ты чего так ломанулась?

Я развернулась, чтобы увидеть — Илонка пришла не одна, а в компании «Ларисы».

Ларн. Белобрысый длинноухий бабник. Теперь у него были округлые бёдра, тонкая талия и весьма выразительный бюст. Конечно, моими мыслями сейчас владел только Карвил, но я всё равно прыснула.

— Не смешно! — прошипел бывший нимбоносец.

Я не выдержала — расхохоталась и согнулась пополам.

Смеялась так, что слёзы покатились, и Боровицкая меня в какой-то момент поддержала. То есть мы стояли и заливались, а Ларн дул свои хорошенькие щёчки и молчаливо негодовал.

Когда приступ ржача закончился, я спросила:

— Кто тебя так?

— Ректор, — буркнул эльф.

Мм-м… а я полагала, что Глава Шерриведского Института хороший.

— Бонаэль наказал, — добавил… добавила «Лариса».

— И за что тебя так? — Не удержавшись, я ткнула пальцем в «её» бюст.

Ушастый верно расшифровал мой жест, но ответить не пожелал — только скривился так, что я снова чуть не свалилась. Вместо родственника ответила Илонка:

— Заловили его, когда в очередной раз пытался подружку в общагу протащить. Вот и…

Смысл наказания стал понятен, и я даже где-то его одобряла. Но разумно предпочла это одобрение держать при себе. И не очень логично спросила:

— Карвил… Он тоже наказан?

— Нет. Его отправили сюда потому, — в голосе «Ларисы» зазвучали ядовитые нотки, — что у него здесь невеста.

Ага. Понятно. То есть с нашей мнимой помолвкой действительно что-то не то.

Веселье отступило резко и окончательно, а я выпрямилась и, кивнув «девчонкам», поспешила к выходу. Ругаться с мишкой не собиралась, но была по-настоящему возмущена и собиралась сейчас же выяснить, что к чему.

Или просто очень хотела его видеть?

В намерении вернуться в столовую я распахнула дверь, не глядя, сделала шаг — и тут же буквально рухнула в чьи-то очень сильные и горячие объятия.

— Попалась? — негромко произнёс знакомый голос.

Я вздрогнула, подняла глаза, и…

— Скучала по мне? — поинтересовался Карвил ровно.

— П… привет, — выдохнула я. Потом подумала и добавила для маскировки: — Карл.

Мишка прищурил глаза, я же вспомнила, зачем к нему шла, и, извернувшись в объятиях, задрала рукав.

— Что там? — спросил Вил тем же ровным голосом.

Я подняла руку выше, чтобы запястье оказалось у самого его носа. Оборотень отреагировал в лучших традициях школы Станиславского — уставился на магическую татушку так, словно понятия не имеет, что это такое, видит в первый раз и сам чуточку удивлён.

И поскольку Карвил молчал, я потребовала ответа:

— Как это понимать, Вил?

Пауза, а за ней…

— Без понятия. Все вопросы к главе клана.

— К какому главе клана? — возмутилась я. — Мы в другом мире!

Мишка расплылся в хищной улыбке, прищурился и вернул мою же реплику — ту самую, сказанную, когда он требовал поцелуй:

— Ну вот и ответ!

Я не поняла. То есть стояла в его объятиях, ощущая аромат его тела и лёгкое покалывание в татуировке, и никак не могла сообразить, что всё-таки происходит.

Потом вспомнилось наше прощание, прозвучавшие угрозой слова, и…

— Так что ты тут делаешь?

— Разве непонятно? — оборотень улыбнулся и клацнул белоснежными зубами. — К тебе пришёл.

А… а…

— А разве я тебе… нравлюсь? — выдавила, ощутив себя на грани обморока.

— Очень, — внезапно заявил Карвил, и я дико растерялась.

Я ему нравлюсь? Серьёзно? А… А почему же он…

— Тогда почему после представления клану ты вёл себя так, словно я тебе смертельную обиду нанесла?

Мишка слегка нахохлился, но рук не разжал и даже притянул ближе.

— Потому что думал, что это я тебе не нравлюсь.

— С чего ты это взял? — возмутилась… сама не поняла чему.

— С того, — отозвался Вил. — Я к тебе и так, и сяк, и платьев навыбирал, и колбасо… э… чаем поил, а ты… Вела себя как ледышка! — выпалил он в финале.

Честно? Я таких грехов за собою не помнила, но спорить не стала. Вместо этого прошептала с некоторой опаской:

— Ты думал? В прошедшем времени? То есть теперь твоё мнение изменилось?

— Угу, — хитро улыбнулся Карвил.

Я сильно напряглась, но попросила:

— Поясни.

— Мне один призрак кое-что шепнул.

Он сказал, а я залилась краской. Призрак? Дайте-ка угадаю его имя…

— К тому же, — добавил мишка внезапно, — родовая магия признала нашу с тобой помолвку, так что…

Признала помолвку?

В доказательство мне отзеркалили мой же недавний жест — тоже под нос сунули запястье, на котором парила симпатичная летучая мышка, слегка напоминающая знак Бэтмена.

Я уставилась ошарашенно и даже хотела возмутиться — то есть мне теперь не только с главой клана, но и со всей их родовой магией разбираться? — но Карвил порыв перебил. Наклонился и тоже понизил голос:

— По-моему, кое-кто кое-что мне задолжал.

— Не было такого, — счастливо пробормотала в ответ.

— А я говорю — было…

— Да не было…

— Бы…

— Да целуйтесь уже! — вклинилась в наш диалог вышедшая из туалета «Лариса».

А Илонка от комментария воздержалась, просто фыркнула.

— Вы уже? — вмешался в беседу подошедший со стороны столовой «Илья».

При его приближении опять зачесался живот, прозрачно намекая, что и с меткой Чахлого вьюнка не всё ладно. Что эти недоучки магические чего-то не учли. Интересно, поводки-то хоть отвалились, как было обещано, или тоже…

Я даже хотела спросить, даже рот открыла, чтобы претензии предъявить, но… кое-кто наклонился очень близко и прошептал очень тихо:

— Мария, не отвлекайся.

А потом поцеловал. Да так, что куда-то исчезли и институтский коридор, и недовольно сопящие эльфы, и ехидная врагиня, и все миры, вместе взятые. Остался только он — мой большой полярный медведь.