Глава 24

Мы только-только проехали мимо первых торговых рядов, как кто-то из зевак у обочины прищурился, уставился на меня и негромко сказал соседу что-то вроде: «Это же боярин Строганов, воевода, что разбил татар на Суре». Сосед переспросил. Первый повторил громче. Через полминуты нас уже провожали взглядами человек двадцать.

Семён ехал рядом, нахмурившись… по всей видимости, людское внимание к моей персоне он не разделял.

— Ты чего такой напряженный? — тихо спросил я.

— По сторонам смотрю, — он посмотрел мне на шею, добавил. — Хорошо хоть кольчугу надел.

После его слов для меня всё прояснилось. Семен просто волновался за мою жизнь.

— Смотрите! — донеслось откуда-то справа. — Строганов едет!

Голос был мальчишеский, и я посмотрел на источник шума. Трое пацанов лет семи-восьми уже бежали рядом с нашими конями, едва поспевая, и верещали что-то неразборчивое. Потом один из них вдруг закричал мне.

— Боярин! Боярин, возьми в дружину!

Двое других тут же подхватили эту «песню». Я остановил коня и спешился.

— Как тебя зовут? — спросил я у подошедшего ко мне мальчика.

Тот выпятил грудь колесом.

— Матвей. Меня Матвей зовут.

— А чей ты сын, Матвей?

— Сапожника. Его на нижнем торге каждый знает.

— И сколько у отца детей?

Матвей слегка растерялся.

— Один я.

— Один, — повторил я. — Значит, не возьму тебя.

Он выпучил глаза.

— Почему⁈

Я вдел ногу в стремя, начал залезать в седло.

— Потому что ты один у отца. Кто его дело продолжит? Кто моих воинов обувать будет? Кто в старости за родителями присмотрит?

Матвей серьёзно нахмурился.

— Так ещё заведут, — как само собой разумеющееся, сказал мальчик.

Логика у него была железная, ничего не скажешь.

— Вот когда заведут, — ответил я, уже сидя в седле, — тогда и поговорим.

— Обещаешь? — тут же крикнул он. — Что, если брат родится, ты возьмёшь меня?

Я посмотрел на него и пожалел, что вообще остановился. Просто уехать уже как-то не по-людски было. Так ещё и людей, слушающих наш разговор, было много.

— Ладно, — сказал я. — Будь по-твоему. Если брат родится, приходи. — И с усмешкой добавил. — Меня легко найти.

— Ура-а! — Матвей развернулся к друзьям и что-то им завопил.

Я тронул коня и поехал дальше, стараясь не думать о том, что только что дал слово семилетнему сыну сапожника. Семён смотрел на меня молча.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он.

Рыночную площадь мы объехали по краю. Там шумело и дымило, торг не останавливался даже в декабре. И плевать на мороз, ведь человек жрать хочет круглый год. Я проехал мимо знакомого ряда, где торговали кожами, и какой-то бородатый мужик вдруг воздел руки и крикнул.

— Воевода! Слава тебе!

Я кивнул, в этот раз не останавливаясь. Хватило и одного раза.

Когда мы свернули на улицу, ведущую на подворье княжеского рода Бледных, ворота тут же распахнулись. У створок стояли двое воинов и они, когда я проезжал, с уважением поклонились мне. Вскоре я спешился, и у меня и Семёна приняли поводья подбежавшие конюхи.

Тут же на крыльце появился в полушубке Ярослав.

— А я только баню приказал топить! Как будто чувствовал, что приедешь.

— Хорошо хоть не сказал, что за версту меня учуял, — подходя ближе сказал я, раскинув руки.

Мы обнялись. Ярослав крепко похлопал меня по спине

— Мы тебя только через пару седмиц ждали.

— Дела разобрал быстрее, — ответил я и тут же спросил. — Где Алёна?

— У себя, — усмехнувшись ответил Ярослав. — Кормит дочку.

Я кивнул.

Из-за плеча Ярослава появились Андрей Фёдорович с Ольгой. Я поклонился, они оба шагнули ко мне и поцеловали в щёки… сначала Ольга, потом тесть.

— Ну наконец-то, — сказал Андрей Фёдорович, — приехал. Алёна уже вся извелась.

— Спешил как мог, — ответил я.

Он хлопнул меня здоровой рукой по плечу.

— Проходи, с дороги небось устал.

— Сейчас зайду, — сказал я и, понизив голос, спросил. — Что здесь делает Мария Борисовна?

Андрей Фёдорович посмотрел на меня чуть внимательнее.

— В дороге ей плохо стало, — сказал он. — Она развернула возок и вернулась. Попросилась на постой, ну я, сам понимаешь, не отказал.

— Она больна? Почему за мной не послали? — тут же спросил я.

Он слегка скривил губы и махнул рукой.

— Ну, поболела денёк. А потом встала, пошла с Софьей разговаривать, с Алёной сидела. — Андрей Фёдорович поднял бровь. — Думаю, она просто решила немного передохнуть после Суры.

Я ненадолго задумался.

— Понятно, — сказал я.

Что ещё тут скажешь. Великая княгиня захотела передохнуть и нашла для этого терем тестя. Вот только я в такие случайности не верю.

Я не успел шагнуть на верхнюю ступеньку крыльца, как дверь распахнулась и из неё вылетела Анфиса.

Именно вылетела и прыгнула с порога прямо на меня. Я поймал её, покряхтев чуть больше, чем хотелось бы. Что тут скажешь… устал с дороги. В Курмыше толком не отдыхал. Про Сурскую битву вообще молчу. Вот и получалось, что я долгое время нормально не отдыхал и несмотря на возраст тело уже всё ныло.

— Ух, — сказал я, придержав Анфису одной рукой напротив своего лица. — Ничего ты быстрая. Так и снести уже сможешь, вон какая выросла.

— Да, выросла, — тут же подтвердила Анфиса и тут же обхватила меня за шею и прижалась крепко. — Я по тебе скучала. Ты обещал вернуться быстро. Но баба Оля сказала, что ты врага бьёшь. Потом дед вернулся. А тебя всё нет и нет!

Я постоял секунду. Не отпускал и любовался на свою дочку. Судя по всему, старшая чета Бледных была не против того, как их называла Анфиса. И меня, несомненно, это радовало.

— Я и всех победил! — выпятил я грудь колесом, как недавно это делал малец, встреченный мной на рыночной площади.

— Тебе было страшно? — серьёзно спросила Анфиса.

— Нет, конечно, — ответил я. — Твоего отца прикрывал дед, дядя Ярослав и Семен. Разве с такими верными друзьями мне могло быть страшно?

Я хотел уже пойти в дом, но Анфиса вжалась в меня так, что я решил ещё немного побыть с ней.

И следующие строки вышли у меня сами собой.

На Суре, у отчего дома,

Гремел беспощадный бой.

Шёл хан Ахмат с дикой ордою,

С огнём и кровавой бедой.

Но Русь не согнулась от страха.

В кольчугах стояли полки,

За нивы родные и хаты,

За тихие плёсы реки.

И лёд почернел телами,

И вражий рассеялся стан.

А русские… с тихою славою,

Вернулись к родным очагам.

— Вот и я, — взъерошив волосы Анфисы, — вернулся домой.

— НУ ТЫ ДАЁШЬ! — с удивлением воскликнул Ярослав. — Как красиво завернул! Это надо непременно записать!

— Потом, — сказал я. — Не будем мёрзнуть, пойдём в дом.

— Да-да, — подхватила Ольга, ведя нас всех дом.

Мы прошли внутрь. Я снял шубу, отдал холопу и обернулся к Андрею Фёдоровичу.

— Семёну бы комнату выделить, — сказал я. — И дружинников куда-нибудь пристроить.

— Не волнуйся, — махнул тесть. — Всё решим, иди уже к дочке. Она тебя, поверь, заждалась.

Я кивнул и быстро поднялся на второй этаж.

Остановился перед дверью и тихонько постучал.

Почти сразу дверь приоткрылась.

Нува посмотрела на меня и на её лице появилась улыбка. Она молча открыла дверь, пропуская меня внутрь. А сама выскользнула наружу.

Алёна, немного ссутулившись, сидела на кровати спиной ко мне. По тому, как она держала руки и как наклонила голову, я всё понял. Она кормила Анюту.

— Кто стучался? — не оборачиваясь, спросила она.

— Я, наверное, — сказал я.

Она повернулась, резко и с облегчением выдохнула. Положила сверток с ребёнком на середину кровати и осторожно встала, поправляя платье одной рукой, подошла ко мне. Я же стоял на месте и любовался своей красивейшей женой на свете.

— Привет, — сказала она.

— Ну, привет, — сказав это я крепко обнял её. Она прижалась лбом к моему плечу и ещё раз выдохнула.

— Как я за тебя переживала.

— А я за тебя, — произнёс в свою очередь я. Потом поцеловал её и, понимая, что мы не одни, сам же прервал поцелуй.

— Дай хоть поддержать свою дочь, — с любовью сказал я.

Алёна засмеялась тихо. Обернулась, взяла с кровати свёрток и передала мне.

Я принял его.

Аня спала.

У неё было круглое личико с едва обозначенными скулами, кожа ещё розоватая, чуть морщинистая на лбу… Она забавно хмурилась во сне, как будто её что-то не устраивало. Крошечный нос с чуть вздёрнутым кончиком. Губы сложены в трубочку и слегка двигаются… сосёт что-то во сне, чего там нет.

Вдруг она открыла глаза.

— «Голубые, — отметил я, — мои глаза».

— А-ааа-ааа-а, — на автомате начал укачивать я дочку. И она моргнула, слегка поморщилась, зачмокала, снова закрыла глаза.

— Голубые, — сказал я.

— Угу, — ответила Алёна, вставая рядом.

Я помнил, что у большинства детей глаза в первые месяцы меняются, окончательный цвет устанавливается позже. Но сейчас они были голубые. Такие же, как у меня. И это было… странно. Приятно и немного нелепо одновременно…

— «Надо же, — подумал я, — в прошлой жизни у меня не было ни одного ребёнка, а тут мне всего двадцать лет и уже две девочки».

Головка с тонким светлым пушком лежала в сгибе моего локтя, и я придерживал её, как надо, машинально, не думая.

— Инес говорит она голосистая, — сказала Алёна.

— Это в тебя, — сказал я.

Алёна покосилась на меня, негромко хмыкнув, но смолчала. Было видно, что еле сдержалась.

Я постоял ещё немного, глядя на дочь. Аня снова открыла глаза и снова закрыла, решив, что смотреть тут особо не на что. И, судя по всему, уснула окончательно. Тогда Алёна взяла её у меня из рук и аккуратно положила на кровать после чего накрыла её лёгким одеялом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Роды как прошли вообще?

Она чуть улыбнулась.

— Хорошо. Инес справилась.

— Это я вижу. А ты как?

— Я тоже справилась. — Она помолчала. — Хотя первые несколько часов… — и замолчала опять.

— Что такое?

Алёна поправила шаль, слегка отвела взгляд.

— Помнишь, ты рассказывал, что если поперечное предлежание, то надо разворачивать руками. Что это очень больно, но иначе нельзя.

— Помню.

— Вот и случилось именно это. Утром ещё всё было нормально, но потом наша дочь решила показать свой нрав. Инес выправляла долго и было не очень приятно.

— «Не очень приятно», — мысленно повторил я… понимая, что стоит за этими тремя словами.

— После того, как Инес выправила, Аня почти сразу появилась на свет, — добавила Алёна. — Так что всё обошлось.

— Она молодец, — сказал я.

— Ты её хорошо учил. Это ты молодец, — провела по щеке ладонью Алёна, и снова прижалась ко мне.

— Я тоже скучал, — сказал я, — но я голодный, как волк, и, если не хочешь быть съеденной… — схватил я её за талию и прижал к себе.

— Эм, Дима, — отстранилась Алёна, когда моя рука легла ей на попу. — Я… я пока не могу. Мне там…

— Знаю, глупая, — усмехнулся я. — Но это никак не умаляет моего желания. Подождём немного…

Алёна усмехнулась.

— Помоешься в бане и, кто знает… Может, вечером чем-нибудь вознагражу героя Сурской битвы.

— Звучит заманчиво, — сказал я, и в этот момент мой живот издал утробный звук. Алёна усмехнулась, и мы позвали Нуву. Она стояла у двери, словно знала, что вскоре понадобится нам.

— Побудь с Анютой, — сказала Алена, — а мы ненадолго вниз.

— Да, госпожа, — кивнула Нува, и мы с Алёной вышли.

А внизу уже пахло едой и было шумнее, чем я ожидал. Столы успели накрыть пока я ходил к Алёне, и Андрей Фёдорович уже стоял у окна с кубком в здоровой руке и говорил что-то тихо Ольге. Ярослав тоже был тут. Он стоял рядом с Софьей. Она уже была на седьмом месяце и начала округляться. Я поздоровался с ней. Потом заметил стоявшую чуть позади них Марию Борисовну.

Она тоже увидела нас. Улыбнулась и сказала.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич, с рождением дочери. Она чудесна. Так же, как и вы оба.

— Благодарю тебя, Великая княгиня, — ответил я и поклонился.

Алёна рядом чуть склонила голову. И вскоре мы расселись за столом.

Хозяином дома, разумеется, был Андрей Фёдорович, и я ожидал, что он поднимет первый кубок, к тому же он любил это дело и умел. Но Мария Борисовна встала первой.

За столом тут же стало тихо.

Она помолчала, обвела всех серьёзным взглядом.

— Две недели назад на берегу Суры стояло пятьдесят тысяч. — Она чуть повернула кубок в пальцах. — Много людей трудились, чтобы это войско там стояло, а не где-то ещё. Но есть один человек, без которого войска не было бы вовсе, — она посмотрела на меня. — Пушки, которые сотрясали лёд. Порох, которого хватило до последнего залпа. Гранаты, которые останавливали конницу. Всё это появилось в Курмыше, а не в Москве. Всё это сделал один боярин, которому не хватило ни лет, ни родовитости, зато хватило ума и, я полагаю, упрямства. — Ярослав негромко фыркнул. Речь даже по мне была слишком напыщенной. Но я принимал слова Марии Борисовны как должное. — Ахмат шёл не просто на Русь. Он шёл сломить нас и подчинить своей власти. — Она сделала паузу. — Но он не дошёл, и ныне его войско рассеялось, тогда как сам он погиб на льду. И то, что это произошло… — сделала она паузу, — это заслуга людей за этим столом.

Я думал, что уже всё, и предпринял попытку подняться, чтобы ударить кубками, но быстро понял, что поторопился.

— И есть ещё одна вещь, — продолжила она. — Николай Чудотворец, это не просто имя в святцах. Это защитник воинов, путников, всех, кто в беде. Его день, это день, когда просят о защите и получают её. И в этот самый день, пока наши люди держали берег Суры, Господь дал воеводе Строганову дочь (прим.: письмо пришло с запозданием). — Она посмотрела на меня. — Это знак… знак того, что наш путь правильный. Что дело, которое мы делаем, угодно Богу, и что Он видит это дело и благословляет его. — Она ещё раз посмотрела на всех за столом. Встретилась со мной взглядом и слегка кивнула мне. — За Дмитрия Григорьевича Строганова, — сказала Мария Борисовна. — За его дочь Анну. И за то, чтобы русская земля рожала таких детей ещё долго.

Мы ударили кубками и под крики «ура» выпили.

Андрей Фёдорович поднял кубок ещё раз и уже без слов, просто кивнул мне. Я сделал то же самое, и мы выпили.

И вот тут в горницу ворвалась Ива. Судя по розовым щёчкам, она гуляла на улице.

Она прошмыгнула мимо Глафиры, обогнула служанку пытающуюся поставить что-то на стол, иии… запрыгнула сзади, обхватила руками за шею и повисла, упершись подбородком в плечо.

— Ива, — сказал я. — Сломаешь!

— Ты сильный, тебя не сломать, — сказала она с полной уверенностью. Тут же появилась Анфиса. Она обошла всё ту же служанку и пристроилась рядом со мной. Ива посмотрела на дочку, и поняв, что упустила место рядом со мной, ушла в сторону Глафиры.

— А где Иван и Юра? — спросил я у Алёны.

На что жена ответила.

— Наверное, их уже покормили.

Я кивнул, не став развивать тему.

Вскоре из-за стола поднялся тесть.

Андрей Фёдорович обвёл нас взглядом и произнёс примерно следующее. Быть добру, у нас победа, у нас внучка, и вообще всё хорошо. Формулировки были другими, чуть более складными, но суть именно такая.

После обеда я проводил Алёну наверх. Она устала, хотя виду не подавала. И, к слову, Аня уже нас ждала, готовая к новому приёму пищи.

Пока Алёна укладывалась, я спросил.

— Софья знает про Юру?

Алёна чуть поправила подушку, сняла лямку с сарафана.

— Вроде, нет. Но Софья умная женщина и наверняка догадывается. Но мне и маме она прямых вопросов о том, кто его отец не задавала.

— Ясно, — сказал я.

— Ты приляжешь? — спросила Алёна.

Немного подумав, я кивнул. Более того, даже успел уснуть и, когда проснулся, тихонько вышел из спальни.

Внизу меня перехватил Ярослав. Стоял у лестницы, как будто специально ждал.

— Поспал? — спросил он.

— Да. Сморило после обеда, — ответил я и тут же спросил. — Когда баня будет готова?

— Скоро, — ответил Ярослав и продолжил, кивнув в сторону горницы. — Мария Борисовна просила передать, что хотела бы поговорить.

— О чём? — спросил я.

— Не сказала, — пожал он плечами.

Немного подумав, я решил не тратить время и сразу направиться к ней.

В горнице было тихо. Со стола убрали почти всё, остались две кружки и блюдо с медовыми пряниками.

Мария Борисовна сидела у окна, а рядом Софья.

Софья, увидев меня, начала подниматься, давая понять, что готова уйти. Но Мария Борисовна едва заметно повела рукой, и Софья остановилась и снова опустилась на место.

Я сел напротив.

— Хотела поговорить о пушках, — сказала Мария Борисовна.

— Это и есть причина, почему ты здесь? — спросил я.

Она негромко усмехнулась.

— Нет. Мне, если ты не веришь, и вправду стало хуже в дороге. Это не выдумка. — Она взяла пряник с блюда, повертела в пальцах, положила обратно. — До Владимира мне оставалось чуть меньше пути, чем сюда. Но в Нижнем всё равно приятнее.

Я принял это. Возражать смысла не было.

— Сколько орудий отдашь в Москву? — спросила она.