Глава 10

Глава 10

— АЛЁНА! — заорал я ещё раз. Громче, чем надо. Понимал, что глупо орать, когда человек у тебя на руках, но язык сработал быстрее головы.

Внизу что-то загрохотало. Лёва уже летел по лестнице через две ступеньки, за ним Нува, Олена, Авдотья.

Я поднялся наверх, и на миг пронеслась мысль.

— «Господи, какая же ты лёгкая!» — я быстро дошёл до дверей. Развернулся боком, чтоб не задеть Алёну о косяк, и шагнул в спальню.

Первой забежала внутрь Нува, и я тут же сказал ей.

— Зажигай все свечи, которые видишь, и воды холодной сюда быстро.

Тем временем я опустил Алёну на постель. В спальню набилось народу столько, что стало нечем дышать. Анфиса протиснулась между ног у Нувы и, увидев мать, тут же заревела в голос. За ней подхватили Ива, Юра… хорошо хоть Аня уже спала. Тем не менее получился такой детский хор, что у меня в ушах зазвенело.

— Нува, забирай детей в детскую. Олена, — бросил я, — мне нужна холодная вода.

Нува кивнула и сгребла Анфису свободной рукой. Анфиса упиралась, тянулась ко мне.

— Папа, мама…

— Мама устала, — сказал я и сам услышал, как у меня дрогнул голос. — Всё будет хорошо. Иди с Нувой, скоро я к тебе загляну.

Не знаю, что подействовало, но наконец-то дверь за ними закрылась, и душераздирающий крик отрезало.

Лёва подошёл ко мне.

— Дим, я что-нибудь…

— Выйди. Мне жену раздевать.

Он открыл рот и, молча кивнув, ушёл, закрыв за собой. Наконец-то вернулась Олена с водой, и я попросил поставить её на тумбочку. Сам же сел на край постели и нащупал запястье. Пульс был частый. Я считал про себя до десяти, потом до двадцати… выходило ударов сто двадцать в минуту, может, сто тридцать. Это было многовато. К тому же чувствовался он слабо, приходилось сильнее надавливать, чтобы ощутить.

Потом поднял веко большим пальцем. Зрачок реагировал, чуть медленно, но реагировал. Склеры были чистые. Вот это уже хорошо. Это значит, не то, чего я больше всего боялся в эту секунду.

— Алёна, — сказал я тихо, у самого уха. — Слышишь меня?

Ресницы шевельнулись.

— Ммм, — произнесла она. Я с облегчением выдохнул, понимая, что она живая и потихоньку приходит в сознание.

Лоб у неё был мокрый. Я провёл тыльной стороной ладони, кожа холодная, а пот выступал капельками по вискам и над верхней губой. Над ключицами тоже блестело.

— Олена, Авдотья, помогите мне, — не оборачиваясь сказал я. — Шнуровку расстёгивайте.

Женщины молча взялась мне помогать. Авдотья наклонилась с другой стороны, придерживая Алёне плечо, чтоб не дёргать. Я расстегнул застёжку у горловины, отстегнул верхние крючки.

— Дим, — тихо сказала Олена, — она дышит… странно.

Я уже и сам слышал. Дыхание было поверхностным и частым, как будто грудь не разворачивается. Я положил ладонь ей под лопатку, чуть приподнял.

— Поддержи с той стороны, — попросил я Авдотью.

Та подсунула руку под плечо. Мы вдвоём посадили Алёну. Я расшнуровал спину, спустил платье до пояса.

— Жарко? — спросил я Алёну в ухо. — Холодно?

Она шевельнула губами, и я наклонился ниже, чтобы расслышать.

— Холодно, — выдохнула она. — Митя…

— Я тут.

— Голова… крутится.

— Знаю. Сейчас тебе будет полегче, — сказал я.

Я уложил её обратно, подсунул вторую подушку, чтоб голова была чуть выше. Олена тем временем стянула с неё пояс, отстегнула нижнюю юбку.

— «Господя, да сколько одежды на тебе!» — подумал я.

Я расстегнул ворот рубахи. Прислонил ухо к груди, чуть слева от грудины, и прикрыл глаза прислушиваясь.

Сердце колотилось как у воробья. Перебоев не было и это, наверное, единственная хорошая новость за последнюю минуту. Никакой аритмии. Никаких выпадений. Просто сильно и быстро. Я слушал долго, дольше, чем нужно. Прислушивался и к лёгким, но там было чисто.

Я отнял ухо.

— Олена, — сказал, садясь прямее. — На кухне есть мёд?

— Есть.

— Ложку мёда в кружку тёплой воды, только не горячей, принеси, пожалуйста.

Она кивнула и тут же вышла. У двери я услышал, как Лёва что-то у неё спрашивает шёпотом, и Олена ответила: «Жива, жива».

— Авдотья, — сказал я. — Лоб ей оботри холодной водой. Только лоб, шею и запястья. Не грудь. Справишься?

Авдотья кивнула, взяла с тумбочки кувшин, что Олена успела занести, намочила полотенце.

Я взял Алёну за запястье ещё раз. Посчитал. Сто пятнадцать. Чуть медленнее, чем минуту назад. Самую малость, но медленнее. Это хорошо. Это очень хорошо.

— «Обморок… это просто обморок…»

Глубоко внутри я понимал, что ни хрена это «не просто». Но этим я старался успокоить себя и унять навалившийся на меня страх. Я повторял про себя эти слова несколько раз, пока считал пульс, а Авдотья протирала Алёну. Сто двенадцать. Сто десять. Он шёл вниз…

— Митя…

— Тут я.

— Что… что случилось?

— Ты в обморок упала. На лестнице. Я успел вовремя и поймал тебя.

Она некоторое время молчала… видимо соображала. Потом медленно повела глазами по комнате. Посмотрела на обеспокоенное лицо Авдотьи, потом повернула голову, когда дверь открылась и в спальню вошла Олена с кружкой в руках.

— Господи… — выдохнула она. — Я думала мне приснилось, что ты орал.

— Я не орал.

— Орал, Митя, — слегка усмехнувшись сказала Олена. — На весь дом.

Я зыркнул на неё, но она сделала вид, что не заметила этого.

— Ну… может, чуть-чуть, — сдался я.

Олена подошла к кровати и протянула мне кружку. Я понюхал… почувствовал запах мёда, ромашки и, вроде, чабреца.

— Ты сама травы сыпала? — спросил я.

— Нет, — ответила Олена. — Сбегала до Инны с Федором, они мне дали. — И добавила: — Оба скоро будут здесь.

— Уже не надо, — сказал я Олене. — Пошли слуг, скажи, что опасность миновала.

— Хорошо, сделаю.

Я повернулся к супруге и помог приподняться ей на подушке. Придержал затылок и поднёс кружку к губам.

— Маленькими глотками. Не торопись.

Алёна сделала глоток, второй, третий, и буквально на глазах на её лице стал появляться здоровый румянец. Я смотрел на это так, будто наблюдал чудо. Хотя никакого чуда не было. Простая, дурацкая, ничем не заменимая глюкоза, про которую тут никто слыхом не слыхивал и которую я никаким способом не могу измерить… ни глюкометром, ни полоской, ни даже на язык.

Только по симптомам и угадывать.

— Как ты сегодня ела? — спросил я.

Алёна ненадолго задумалась.

— Утром яичницу с молоком. Потом… — она нахмурилась. — Потом мы на рынок ездили, и я обед пропустила. А вечером… — снова замолчала она. — Яблоко съела, а потом ты пришёл, и я как-то не чувствовала голода.

Я промолчал.

— Где сейчас крутит? Голова, живот, ноги?

— Голова… и в глазах темно по краям. И-и… слабая вся, глаза слипаются.

— Сейчас пройдёт.

Честно, я бы подумал, что Алёна снова беременна, но вот только этого не могло быть. Красные дни календаря у неё закончились три дня назад и в тот же день мы занимались любовью.

Я снова взял её запястье, и досчитал до ста. Это уже был приемлемый пульс, да и лоб уже был не такой мокрый и дыхание выровнялось.

— Авдотья, — сказал я, — спасибо тебе за помощь. Иди к Лёве, дальше мы тут сами справимся.

Авдотья кивнула, поправила платок и вышла. По дороге погладила Алёну по руке.

— Ну и напугала ты нас, — улыбнулась она.

— Извини, — сказала Алёна, и Авдотья тут же вышла.

Затем я повернулся к Олене.

— Ты тоже иди. Если Анфиса не уснула, посиди с ней, пожалуйста. Но если не получится уложить, зайдёшь за мной. Хорошо?

— Да, сделаю, — ответила Олена, — можешь не переживать.

— Спасибо.

Олена постояла секунду у кровати. Посмотрела на Алёну, потом на меня. Хотела что-то сказать, но передумала, и, перекрестив, вышла из спальни.

Я остался сидеть рядом с Алёной. Поправил ей одеяло, подоткнул с боков. Потом снял свои сапоги. Лёг рядом поверх одеяла, на бок, лицом к ней. И с нежностью начал гладить её по голове.

— Как же ты меня напугала.

— Я заметила, — она повернула голову, посмотрела на меня в упор. — И я люблю тебя. Извини, что напугала.

— Я тебя тоже люблю. И извиняться тебе не за что.

Она некоторое время молчала, наслаждаясь легким массажем.

— Ты понял, отчего я в беспамятство провалилась? — спросила она.

— Честно… не уверен.

— Ой ли.

— Скажи, а ты сильно переживаешь из-за переезда? Устаёшь?

— Эмм… — задумалась Алёна. — Да нет. Всё как обычно. А что?

— Пытаюсь понять, — ответил я и, немного подумав, сказал. — Старайся завтракать, обедать и ужинать вовремя. Хорошо?

— Хорошо, — зевнув ответила Алена.

Я продолжил гладить её по шее, пока дыхание у неё не выровнялось окончательно. Алёна уснула. Потом я отодвинулся аккуратно. Прошёлся по комнате, затушив все свечи, и вернулся на кровать, сел с краю. Посмотрел на Алёну и почувствовал, как у самого начинают трястись пальцы. Сейчас, когда уже не надо ничего делать. Начался откат. Только сейчас я осознал, насколько сильно испугался.

— «Ну и ладно, — подумал я. — Можно и потрястись».

Взял кружку и сделал глоток. Взвар был сладким и, видимо, мне это тоже нужно было, так как я стал успокаиваться.

Но сон не шёл, потому как я стал перебирать в голове причины обморока. Падение глюкозы в восемнадцать лет, конечно, возможно. Но должно же было что-то повлиять. Беременность не вариант. Эмоции… так я просто так спросил про переживания. Да и не замечал я за ней каких-то перепадов настроения.

— Господи, пожалуйста, — прошептал я, — услышь меня…

* * *

Утром я проснулся раньше Алёны. Лежал, смотрел на неё в сером свете и слушал дыхание.

Когда она открыла глаза, посмотрела на меня и сразу нахмурилась.

— Опять сидишь и сторожишь.

— Лежу и сторожу.

— Дима.

— Что — Дима? — я приподнялся на локте. — Сегодня ты делаешь, как я скажу, и не вздумай спорить.

Она хотела возразить, но я её опередил.

— Слушай и запоминай. С утра кушаешь кашу на молоке, с маслом. Через два часа, творог или яйцо. В обед — мясо и хлеб. Потом яблоко или что-нибудь сладкое. И вечером тоже не ограничивай себя ни в чем. Но там я уже вернусь домой, прослежу и, если понадобится, с ложечки кормить буду, как маленького ребёнка. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Алёна.

— И на воздухе побольше. В саду посиди, на лавке. И по лестнице пока одна не ходи.

— Митя, я не калека, — вздохнула она и полезла ко мне обниматься. — Хорошо, любимый муж, сегодня я буду твоей послушной женой.

— Ой ли, — усмехнулся я и поцеловал её в висок.

Мы пролежали минут пять, после чего я стал одеваться.

— Снова в Кремль? — спросила Алёна.

— Да, — ответил я, — надо закончить дела с послами.

— Ясно, — сказала Алёна, — береги себя.

— Это само собой разумеется, — ответил я. — Но и ты береги себя. Помни, ты обещала.

Я быстро оделся и спустился вниз. Вместе с Лёвой мы покушали. Разумеется, он справился о самочувствии Алёны, и услышав мой ответ успокоился. А ещё через полчаса мы въезжали в Кремль.

В Кремле Лёву на разговор не допустили. Дьяк у дверей кабинета посмотрел на него вежливо, и Лёва сел на лавку в коридоре. Я хлопнул его по плечу и вошёл.

Кирилл уже сидел за столом. Мария Борисовна тоже уже была там. Я поклонился и сел напротив митрополита.

— Доброе утро, — сказала княгиня. — Я думала ночь и решила.

Мы с Кириллом одновременно подались чуть вперёд.

— Я согласна продавать орудия и порох обеим сторонам, — сказала она. — На условиях, которые мы вчера обсуждали. Цена не ниже четырёхсот рублей за орудие. Порох — десять за бочку. И мастера должны прибыть в Москву. Это обязательное условие для обеих сторон.

Кирилл, нахмурившись, опустил глаза.

— Великая княгиня, — сказал он, — это неправильное решение.

— Объясни, владыко.

Он помолчал.

— Есть в Писании место, Великая княгиня, — сказал он. — Третья книга Царств и вторая Паралипоменон. О царе Иосафате Иудейском. Был он человек благочестивый, держал страну в порядке, чтил Господа. Но однажды решил вступить в союз с царём Ахавом Израильским. А Ахав был царь нечестивый, идолопоклонник, и жена его Иезавель… притча во языцех. И вот собрались они вместе идти войной на Рамоф Галаадский. Иосафат привёл свои полки, Ахав — свои. Союз был полезен обоим, по делу всё рассчитано, по серебру всё сошлось. Только Ахав в той битве и погиб, как ему было предсказано. А Иосафат вернулся в Иерусалим живой, но не успел переступить порог дома, как вышел к нему прозорливец Ииуй, сын Анании, и сказал слово. Сказал так: «Следовало ли тебе помогать нечестивому и любить ненавидящих Господа? За это на тебе гнев от лица Господня». — Кирилл сделал паузу. Посмотрел на Марию Борисовну, потом на меня. — Иосафат остался жив. Но мор пошёл по его стране, и сыновья его потом резали друг друга, и дочь его Гофолия извела почти весь царский род. Всё это потом. НО! Началось всё с одного решения. Помочь тому, кому помогать не следовало. Ради дела. Ради расчёта. Ради того, что «нам это выгодно».

Он замолчал.

В кабинете стало тихо. Я слушал и думал, что рассказано хорошо. Кирилл использовал старый приём… вернее, хорошо мне известный. Не давить, а вложить картинку в голову, и пусть слушатели сами дорисуют себе образы.

Мария Борисовна внимательно посмотрела на митрополита.

— Я тебя услышала, владыко, — сказала она. — Слово твоё разумно, и за поучение благодарю.

Кирилл слегка наклонил голову. Видимо решил, что взял своё.

— Только, — продолжила она, — Иосафат, о котором ты говоришь, выбирал между Господом и Ахавом. А я выбираю между двумя нечестивцами. Венецианцы нам не братья и османы нам не враги. Точнее будет сказать, и те, и другие нам никто. Ни одного из них я не считаю ближним.

— Владыко, — сказал я, — скажи мне честно. Когда татары жгли Рязань… — и я выдал ему вчерашний спич, который рассказывал Марии Борисовне, после того как мы приняли венецианского посла. Про то, как мы платили дань, как нас кусала Литва, завладев нашими городами. Упрекал, что тогда никто не помогал нам из Рима. И, разумеется, не забыл и про рабов на галерах напомнить, которыми пользовались как османы, так и европейцы.

— Дмитрий Григорьевич, — попытался как можно мягче озвучить свою мысль Кирилл, — это не повод…

— Это не повод дружить с ними, владыко. Тут я полностью согласен. Но это и не повод нести убыток ради чужой войны. — Я посмотрел на него. — Они приехали к нам не потому, что вспомнили о нас. Они приехали, потому что им самим плохо.

Кирилл, в отличие от меня, слушал, не перебивая.

— Так что, если мы продадим орудия одной стороне, — продолжил я, — мы выберем себе врага в лице другой. А если продадим обеим, пусть они между собой и разбираются. Разумеется, они будут недовольны, но не так сильно, как если бы мы встали на сторону их противника. И чем дольше они там между собой возятся, тем дольше у нас будет тихо.

Мария Борисовна негромко произнесла.

— И в этом, владыко, я с боярином Строгановым согласна.

Кирилл некоторое время молчал, потом тяжело вздохнул.

— Я понимаю вас обоих, — сказал он. — И понимаю, что великокняжеская нужда часто говорит громче церковного слова. Но мой долг был сказать своё видение этой ситуации. — Он поклонился. — И конечно же решение за тобой, Великая княгиня.

— И за это благодарю, — ответила Мария Борисовна.

Кирилл снова наклонил голову.

Мария Борисовна посмотрела на меня.

— Тогда поступим так. Дмитрий Григорьевич, твоя задача выжать из венецианцев и османов столько, сколько они смогут отдать. Понятно, что секрет стекла нам никто не отдаст. И корабельных мастеров своих они нам тоже не уступят. Вроде как у венецианцев на Арсенале* за такое голову с плеч снимают, я слышала.

(Основанный в 1104 году, Арсенал стал крупнейшим промышленным предприятием средневековой Европы. Он занимал обширную территорию (около 45 гектаров) и был защищён высокими стенами и башнями. В комплексе располагались: крытые судоверфи, где одновременно могли строиться десятки галер; кузницы для производства корабельных заклёпок, железной фурнитуры и оружия; литейные мастерские (позднее здесь начали отливать пушки и ядра); склады для хранения древесины, пеньки, парусины и других материалов; мастерские по изготовлению парусов, канатов, вёсел и других корабельных снастей.).

Мария Борисовна ненадолго задумалась, говоря про корабельных мастеров.

— Но, — продолжила она, — может, они согласятся обучить наших людей у себя? Прислать наших на ихние верфи, чтобы посмотрели, потрогали, поспрашивали. Чтобы потом у нас своё было.

— На чьих верфях? — уточнил я. — У венецианцев или у османцев?

Она пожала плечами.

— Хорошо бы и у тех, и у других. Пусть учат и те, и те. Каждый по-своему строит. — Она сделала паузу. — В прошлом году мы взяли Великий Новгород и глупо не использовать морской путь по Варяжскому (Балтийскому ) морю. А всё, что мы можем сейчас, это пускать ганзейцев и кланяться им за провоз нашего же товара. Так мне думается дальше нельзя!

Я кивнул, соглашаясь с каждым её словом по этому делу.

— Я понял, — сказал я, и тут же спросил. — А если откажутся?

— Я уверена, ты сможешь подобрать нужные слова, — ухмыльнулась Мария Борисовна. — Тем более, что Сулейман-бек оказался более сговорчивым, нежели наши венецианские «друзья», — выделила Мария Борисовна это слово.

Я хорошо понял мысль Марии Борисовны…