Глава 16

Месяц после взятия Казани я запомнил, как одну бесконечную смену. Подъём затемно, бумаги, люди, снова бумаги… отбой за полночь. В прежней жизни я сказал бы, что работаю без выходных. Здесь таких слов не знали. Здесь это называлось «служба».

Разделились мы с Марией Борисовной просто. Она взяла на себя всё, где без правителя не обойтись: присяги родов, местнические свары воевод, приёмы, духовенство. Я взял гарнизоны, стены, склады, перепись, госпиталь. Вечерами сходились в ханском кабинете и сводили сделанное за день в одну кучу. К концу первой недели я поймал себя на странном ощущении… работать с ней было удобно. Она не лезла в мои дела, я не лез в её, а на стыках мы договаривались с полуслова.

Начали с переписи. Править тем, чего не сосчитал, нельзя… И писцов не хватало катастрофически. Мы посадили всех имеющихся дьяков за столы, добавили монахов из митрополичьего обоза, а когда и этих не хватило, наняли грамотных мулл.

Главная находка ждала во дворце. Податные книги. Ибрагимовы писцы вели их аккуратно… дворы, промыслы, подати, недоимки, всё по годам. По ним и сверяли. Казанцы, ясное дело, пытались хитрить. Объявляли живых умершими, взрослых сыновей записывали в младенцы, лавки переписывали на слепых тёток. Я не злился, потому как на их месте делал бы то же самое. Но и без наказания не мог оставить, поэтому за каждый вскрытый обман те платили двойную подать, а через две недели попытки мошенничества прекратились. Итог лёг на стол… двадцать семь тысяч душ в городе, и по ближайшим волостям ещё сорок.

Проблемных вопросом было много.

Первый, монета. Казанская от московской отличалась, и на торгу творился бардак. Установили твёрдый счёт… сколько местных акче идёт за московский рубль (деньгу), выбили его на доске у весовой избы. Менялы тут же поставили свой курс, вдвое против объявленного. Двоих я велел выпороть прямо у той же доски, и курс чудесным образом выровнялся за день.

Второй, хлеб. Впереди зима. Но тут, слава Богу, помня опыт захвата Великого Новгорода, ханские житницы я опечатал в первый час штурма, и теперь эти шестьдесят тысяч пудов были золотым запасом. Раздачу вели в долг, под запись, через уличных старост. Кто пытался брать на мёртвые души… см. пункт про двойную подать.

Невольничий торг я закрыл насовсем. На третий день ко мне явилась депутация работорговцев. С дарами, с поклонами, с разговорами о древнем промысле и порушенных семьях. Я дал им договорить.

— Промысел ваш умер вместе с ханом, — сказал я. — Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал — «на воспитание».

(*Аманат — заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей — восемь сотен, тюфяков — четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

* * *

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

— Дума взвоет.

— Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

— Ты сдурел? — взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. — Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

— Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

— Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

— Ну? Режу или сам?

— А чего я, собственно, упирался, — задумчиво сказал Алексей. — Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

— Спасатель, — усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему — пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.

Сговорную грамоту писали дьяки, подписывали Кара-Булат и сам Алексей, как глава рода. Обручение назначили в Москве, на Красную горку, по весне… до того Айсылу окрестят.

Сына Кара-Булата звали Ильдар. Ему было тринадцать лет и, если его поставить рядом с отцом, был молодой копией отца.

Первую неделю при дворе Ивана он ходил волчонком. Ел отдельно, молчал, на вопросы отвечал через губу, и я уже прикидывал, не ошибся ли. А потом Иван сделал первый шаг сам. Просто подошёл и молча протянул ему свой арбалет. Ильдар взял, осмотрел замок, хмыкнул… и выдал на ломаном русском что-то вроде «лук лучше».

— Из лука он тебя обстреляет, князь, — тут же встряла Ива. — Спорим?

Спорили. Стреляли. Ильдар с сотни шагов положил четыре стрелы в щит одна к одной, Иван из арбалета — две, Ива из своего татарского лука сняла все, да ещё и позубоскалила. К вечеру эти трое сидели у костра и на пальцах, вперемешку из русских и татарских слов, обсуждали, чей конь резвее.

Теперь при Иване, кроме Ивы, всегда был Ильдар. Мария Борисовна, глядя на это, качала головой… но не запрещала.

Наместника объявили на думе, в тронной палате ханского дворца, при всех воеводах и присягнувших мурзах.

— Наместником казанским, — разнёсся голос Марии Борисовны над палатой, — быть Якову Васильевичу Бледному. Товарищем ему и заместителем назначен мурза Кара-Булата из рода Аргын.

Якова я знал шапочно… племянник Андрея Фёдоровича, на вид лет тридцати, и этот вопрос Мария Борисовна решала самостоятельно. Хотя я думал, что она назначит мурзу Кара-Булата.

Вечером, за разбором бумаг, я спросил у неё об этом, и Мария Борисовна отложила перо.

— Помнишь я рассказывала, как ездила к твоему тестю под Нижний, мириться? — Я кивнул, и она продолжила. — В тот день я обещала роду Бледных Казань в кормление. Это была цена. Старик потерял дочь… моим именем, из моей свиты стреляли. Я должна была что-то дать…

Ход был хороший. Царапало одно… сделали его без меня.

Что же касалось рода Ибрагим-хана… Восемнадцать душ мужской крови и при них две вдовы. Сыновья, братья, племянники, внучатые отростки…

Дмитров и Меньшой сами вызвались сопроводить род на почётное поселение… на Вологду и на Белоозеро, в дальние обители. Причина их рвения была понятна. Мария Борисовна выделила Меньшому четыре тысячи рублей из ханской казны «на дорожные расходы» да табун в полторы тысячи голов. Дмитрову списали долги перед казной и добавили серебра на его удел… Дядья уходили с войском Шуйского и вели ханский поезд при своих дружинах.

Что было дальше, я узнал много позже, из письма. На переправе через Ветлугу перевернулась лодка. Из двадцати человек, сидевших в ней, утонули двое. Оба… старшие сыновья Ибрагима, шестнадцати и четырнадцати лет. Гребцы, кормчий, охрана и слуги выплыли все до единого… река, надо понимать, разбиралась в родословных. Думаю, все умеют читать между строк…

Младших мальчиков окрестили, постригли и развезли по северным монастырям под новыми именами. Вдов отправили в обитель под Каргополь, на вечное богомолье.

Когда я узнал об этом, поймал себя на мысли, от которой стало по-настоящему гадко… я был рад. Рад, что это сделали не мои руки. Что работу, без которой через десять лет здесь снова резали бы друг друга, взяли на себя за серебро двое князей.

Под самый конец месяца купцы Холмского привезли вести с низов. И мы узнали, что Ибрагим на переговорах не блефовал. Астраханский хан и вправду собирал войско, тысяч до пятнадцати, и сибирцы из Чинги-Туры сговаривались добавить ещё восемь. Идти собирались по снегу, санным путём, когда встанет Волга… А потом до них докатилось, что Казань пала.

И войска разъехались по домам.

Эту новость мы с Марией Борисовной отметили, скромно, по чарке… но отметили.

* * *

Казань,

Двумя неделями ранее,

Митрополит Кирилл.

К сейиду Мансуру митрополит поехал сам, не дожидаясь приглашения. Пора было посмотреть в глаза человеку, с которым Церкви предстояло делить этот город… и понять, можно ли с ним жить в мире.

Охрану Кирилл оставил за воротами, взял с собой двух монахов и толмача. Жест был рассчитан, и его поняли. Сейид встретил гостя не в доме, а у самых ворот своего подворья при соборной мечети, что для духовного главы побеждённых было поклоном едва ли не в пояс.

Дарами обменялись у порога. Кирилл привёз серебряный ковш новгородской работы и стопу белого воска. Сейид ответил хорасанским ковром и книгой звёздных таблиц на арабском… с намёком, что мудрость границ не разбирает. Сели на подушки, у низкого столика. Подали шербет и мёд. Говорили через толмача, хотя сейид, как быстро заметил Кирилл, русские слова понимал раньше, чем их успевали переводить.

— Я хочу поблагодарить тебя, владыко, — начал сейид. — Твои воины не осквернили наших святынь. Ни одна мечеть не тронута, ни один мулла не обижен.

Кирилл качнул головой.

— Благодарить надо не меня, почтенный. Это заслуга воеводы. Он запретил трогать мечети под плети… и двоих, я слышал, выпороли перед строем, у ваших же ворот.

— Воевода, — повторил сейид и отпил шербета. — Скажи мне, владыко… кто он вообще такой? Я стар, но любопытен, и я спрашивал. Род его стал известен совсем недавно. А человек лечит, льёт пушки, водит полки и берёт города, которые не брал никто.

— Не вправе я обсуждать слуг княжеских за глаза, — с лёгкой улыбкой ответил Кирилл.

Сейид помолчал. Ответ он расслышал правильно, целиком: мы знакомы час, почтенный, и для доверительных бесед этого мало. Старик улыбнулся.

— Тогда я буду делать всё, что в моих силах, чтобы однажды мы могли называть друг друга друзьями, и говорить без оглядки.

— Этому шагу, — тут же сказал Кирилл, — сильно помогло бы строительство храма Божьего в Казани. Каменного… и на видном месте.

Сейид несколько секунд смотрел на него, потом развёл ладони.

— Друг мой… ты мог и не спрашивать у меня дозволения. Русь победила. Слава победителям, горе побеждённым. Так устроен мир, и не нам с тобой его переделывать.

— Прав ты, — согласился Кирилл, — мог и не спрашивать. Но я спросил, и вот почему. Я хочу, чтобы мы жили в мире, а не делили паству, как волки делят стадо. Чтобы твои правоверные терпели христиан, а мои христиане — мусульман. Насильно крестить здесь никто никого не станет, это слово я тебе даю. Но и храм наш встанет, и колокола наши будут звонить. Пусть каждый идёт к Богу своей дорогой… лишь бы дороги эти не пересекались на ножах.

— В этом не будет затруднения, — сейид склонил голову. — Казань всегда была терпима к чужой вере. Торговый город иначе не живёт… у денег, владыко, вероисповедания нет, уж мы-то с тобой это знаем.

Оба позволили себе улыбнуться. Дальше разговор пошёл легче. Кирилл, будто между делом, попросил рассказать о мурзе Кара-Булате… кого Москва берёт в товарищи наместнику.

— Род Аргын, — сейид говорил не торопясь, взвешивая слова, — из четырёх великих родов, что испокон веку поднимали ханов на белом войлоке. Ханы приходили и уходили, а карачибеки оставались… Аргыны пришли на Волгу ещё с Улу-Мухаммедом. Дед Кара-Булата водил правое крыло под Белёвом, где ваши, прости за прямоту, тогда крепко умылись. Отец его сложил голову в усобице, когда сыновья Махмуда рвали ханство пополам… встал между ними и получил стрелы с обеих сторон. А сам Кара-Булат за всю жизнь ни разу не переступил через слово. Был случай… хан велел ему выдать гостя, что сидел под его кровом. Он не выдал. Три года просидел в опале в дальней юрте, потерял табуны, но гостя не выдал. — Сейид поднял палец. — Запомни это, владыко, и передай кому сочтёшь нужным. Если Кара-Булат положил саблю к ногам твоего воеводы… он её больше не поднимет. Такие, как он, сдаются один раз.

Кирилл поблагодарил, продегустировал напоследок мёд, похвалил и начал прощаться. И уже у порога, когда монахи подавали владыке посох, сейид спросил…

— Скажи мне, друг мой, последнее. Мне показалось… Великая княгиня опирается на Строганова. Смотрит ему в рот, прости старику прямоту… и при этом до меня доходили слухи, что жену Строганова убили её именем. Или с её ведома. Как одно уживается с другим?

Кирилл стоял, опираясь на посох. Думал он недолго.

— Скажу так, — наконец произнёс он. — Не будь Строганова… и Казань по сей день стояла бы невзятой. Мир тебе, почтенный.

И ушёл.

Сейид вернулся к столику и долго сидел над остывшим шербетом. Ответ митрополита не отвечал ни на один из заданных вопросов. Владыка не сказал «слухи лгут». Владыка не сказал «княгиня чиста». Владыка сказал, что этот человек велик, и от него всё зависит…

По всему выходило, что Строганов митрополиту мешает. И ему, сейиду, только что дали это понять… аккуратно, не потратив ни одного лишнего слова. Вот только возникает вопрос, зачем ему дали это понять…

— «Выбрать сторону? Сделать грязную работу за митрополита, тем самым став его другом? — подумал сейид Мансур. — Нееет! Если этим двоим суждено сцепиться, то пусть волки грызутся между собой. А он посмотрит, насколько сильно ослабнет победивший, чтобы…»

* * *

Распутица пришла в срок. Дожди развезли дороги в кашу, а до морозов, по которым ляжет санный путь, оставалось ждать и ждать. Зато Волга была ещё жива… до ледостава недели три, может, четыре.

Я решил не искушать судьбу и идти в Нижний водой.

На казанских пристанях выбрали пять учанов*, лучших из того, что нашлось. Один, ханский, с помостом на корме, отвели для Марии Борисовны с Иваном. Остальные четыре под людей, коней и груз.

*(Учан — большое плоскодонное волжское судно с мачтой и вёслами, поднимало до двух тысяч пудов груза. Основная рабочая лошадка волжской торговли того времени.)

Неделю суда готовили. Конопатили и смолили борта, перетягивали снасти, шили заплаты на паруса, городили в трюмах денники для коней. Барс сходни невзлюбил с первого взгляда… заводили втроём, с мешком на морде, и жеребец потом полдня смотрел на меня как на предателя. Ветер, кобылка Ивы, взошла сама и ещё оглянулась на моего красавца с явным превосходством. К слову, тогда у меня появилась мысль свести этих лошадей и посмотреть какие жеребцы у них получатся. Но отложил этот момент на потом.

Серебро… ту долю, что шла в Москву, грузили ночью, в бочонках из-под мёда, и у трюма встал курмышский караул с наказом никого не пускать.

Со мной уходили домой Мария Борисовна с Иваном, митрополит, Григорий, Семён, Ратмир, Ива и Пронский. Также Ильдар, при Иване, куда ж теперь без него. Холмский и Ярослав оставались в Казани до холодов, помогать Якову Бледному ставить наместничье дело… гости они были, скажем так, уважаемые, и оба понимали, что честнее отработать опалу здесь, чем везти её с собой в Москву. Ярослав на прощание стиснул меня так, что хрустнули рёбра.

— Детей поцелуй, — сказал он. — Всех и моего… моего тоже.

— Поцелую, — пообещал я.

Отчалили утром, после молебна. Соборный поп кропил борта, народ на пристани крестился, казанцы смотрели молча. Город отдалялся… с незаделанным проломом в стене, с моим гарнизоном на башнях, с московскими законами… Я смотрел на него, пока не скрылся за поворотом, и думал, что вернусь сюда не скоро.

И слава Богу.

Ветер нам достался попутный, паруса тянули честно, но течение сжирало половину их труда, и гребцы не разгибались от зари до зари. На перекатах дважды садились на мель… приходилось стаскивать шестами. На ночь приставали к берегу, выставляли караулы, жгли костры.

На третий день зарядил осенний дождь. Я полдня простоял на палубе, разбираясь с перекошенным реем, промок до исподнего… и к ночи меня заломило. К утру у меня появился сильный кашель. Диагноз я себе поставил сам, благо дело нехитрое… бронхит. Жар у меня был, но не большой. Лёгкие чистые… пока чистые. В этом мире и в этом климате «пока» слово ключевое.

Лечился липовым цветом, сушёной малиной, мёдом и ивовым отваром. Ива носила мне это пойло каждые два часа и стояла над душой, пока я не выпивал до дна… Мария Борисовна тоже дважды заходила. Было видно, что беспокоилась.

В итоге день я провалялся под тремя шкурами, пропотел насквозь… и отпустило. Кашель ещё цеплялся, но жар ушёл, и на палубу я вышел на своих ногах.

А еще через день я уже гонял на палубе Ивана с Ильдаром деревянными саблями. Ильдар дрался по-татарски… с обманными уходами вбок. Иван же по-нашему, от строя и от щита. Друг об друга они учились быстрее, чем от любого дядьки, и я старался почаще ставить их в пару. Тем более у Ивана появился кто-то его лет в окружении.

Ива не в счёт. Она девушка, а они, как правило, умнеют быстрее мужчин.

На седьмой день по правому берегу пошли знакомые кручи, и за поворотом открылся Нижний.

Город нас ждал… гонцов вперёд мы слали исправно. И там, увидев нас, загудели колокола, у Дятловых гор пристань чернела от народа, над воротами рядом с княжьим стягом Бледных подняли московский. Учаны подходили к причалам под рёв толпы, и я стоял у борта, выглядывая среди голов одну-единственную, маленькую.

— ПАПА-А-А!

Я услышал её раньше, чем увидел. Анфиса вывернулась из рук Нувы, промчалась по мосткам, распугивая солидных бородатых мужей, и прыгнула с разбега, ничуть не сомневаясь, что поймают. Я поймал и сильно прижал к себе…

На моих глазах появились слёзы, которые я постарался скрыть.

— Ты долго! — с укором сказала она.

— Прости, Анфиса, — поставил я её и опустился на колени. — Прости, что меня так долго не было рядом.

— Папа… мама…

— Я знаю, — ещё сильнее обнял я дочь.

И пусть Алёна была Анфисе не родной, но девочка этого не знала. Ведь мама это не всегда, кто родила, а ведь ещё и кто воспитала.

Потом подошли остальные. Князь Андрей Фёдорович… постаревший, с сединой, которой ещё весной не было, обнял меня молча и долго не отпускал. Ольга перекрестила. Софья поклонилась… А потом Нува передала мне Аню.

На миг я встретился с Нувой глазами. Всем своим видом давая понять, что хочу с ней поговорить. Она коротко кивнула, после чего раздался голос тестя.

— Баня уже топится. Пойдёмте скорее в дом. Сын, — обратился Бледный впервые ко мне так, — нам с тобой много есть о чём поговорить, — и, положив мне руку на плечо, серьёзно посмотрел мне в глаза.

— Да… отец. — с уважением произнёс я.