Глава 17

От пристани до подворья Бледных было версты полторы, и тесть распорядился идти пешком. Город ждал победителей и город имел право посмотреть.

Впереди шёл Иван.

Он вышагивал в подготовленной заранее, начищенной кольчуге, придерживая ладонью саблю, и махал рукой людям, что высыпали на улицу с обеих сторон. Народ лез из ворот, свешивался с заборов, мальчишки неслись по крышам амбаров вдоль всей улицы, обгоняя нас и занимая места получше.

— Слава Великому князю! — ревели справа.

— Казань взяли! Наша Казань-то, православные!

— Слава воинству христолюбивому!

— Здрав будь, государь! На многие лета-а!

За Иваном шли Мария Борисовна с моим тестем. Андрей Фёдорович развлекал её разговором… отчего княгиня улыбалась. Со стороны картина выходила образцовая… правительница и верный удельный князь.

Чуть позади них шагали отец с Семёном. Отец смотрел строго перед собой, Семён вертел головой и явно прикидывал, с какой крыши удобнее всего было бы снять стрелка.

Я шёл следом, с дочерями на руках. Анфиса сидела на правой руке, вертелась и рассказывала мне всё, что видела. Аня спала на левой, уткнувшись носом мне в плечо… рёв целого города был ей нипочём.

— Папа, а это они кому кричат? — спрашивала Анфиса мне в ухо.

— Князю. И княгине.

— А тебе?

— И мне немножко.

— А мне?

— А тебе больше всех, — усмехнулся я.

Она захихикала и покрепче обхватила меня за шею.

За нами двигался митрополит со свитой…

Митрополичьи служки… по факту добрая половина этой братии была из детей боярских владычного двора, при саблях и в справных кафтанах, и в седле они держались не хуже моих дружинников. Кирилл шагал среди них, осеняя крестом народ по обе стороны улицы… и народ валился на колени охотнее, чем кланялся княгине.

А следом тянулись все остальные. Пронский, задравший бороду с таким видом, будто Казань брал лично он и дважды. Ива с Ильдаром, которые уже о чём-то спорили вполголоса… судя по жестам, снова о луках. Ратмир с Воиславом, а за ними дружинники и обозные. Хвост колонны терялся где-то у пристани.

Ворота подворья стояли распахнутые, дворня выстроилась от ворот до самого крыльца. А у крыльца я увидел двоих, кого выглядывал ещё с пристани.

Олёна и Инна.

Обе поклонились… Олёна боялась посмотреть мне в глаза. На миг я подумал, что она себя винит в смерти Алёны. Инна держалась ровнее… но глаза у неё были на мокром месте.

Я передал Аню Нуве и шагнул к ним. Обнял. Сначала Инну, потом Олёну…

— Рад вас видеть, — сказал я. — Живы… и слава Богу. Чуть позже мы обязательно поговорим. Обо всём. Обещаю.

Они улыбнулись, и у обеих по лицам поползли слёзы. Инна ещё пыталась стирать их ладонью, Олёна даже не пыталась. Они закивали, я кивнул в ответ и пошёл в дом.

В отведённой мне спальне я задержался. Сел на лавку… и просто посидел. За стеной гудело подворье, внизу гремела посуда…

А я сидел и давил в себе простую мысль. Где-то в этом доме меня должна была ждать Алёна. В сердце кольнуло… до сих пор не верилось, что её больше нет. И не было слов описать эту боль.

Первой в баню ушла Мария Борисовна… с Ольгой, Софьей и служанками. А мы с Андреем Фёдоровичем сели в горнице. Ждать своей очереди.

Кроме нас двоих, в горнице никого не было. Тесть сам прошёл к полкам, сам снял две чарки… по тому, как уверенно рука нашла жбан с медовухой, было видно, что дорожку к этой полке он за последние месяцы протоптал основательно. Налил и пододвинул одну мне.

— Давай, Дмитрий, — сказал он, — помянем мою дочь… и твою жену.

Я поднялся. Мы выпили молча, до дна, и так же молча постояли. Медовуха была крепкая, а горло перехватило вовсе не от неё.

В этот момент дверь отворилась, и в горницу сунулись слуги с подносами. Андрей Фёдорович, не оборачиваясь, повёл головой… и слуг вынесло обратно вместе с подносами и извинениями.

— Я думал, после бани уже трапезничать будем, — усаживаясь, сказал он. — А сейчас давай поговорим спокойно.

— Ничего не имею против.

Он кивнул, после чего спросил.

— Какие у тебя мысли?

Было глупо не понять о чём он спрашивает.

— Всё выглядит очень странно, Андрей Фёдорович. Особенно то, что в деле замешаны какие-то Захарьины… которых я в лицо никогда не видел. Ни на пирах, ни в Думе.

— Вот про это я и хотел спросить, — тесть подался вперёд. — Пересекался ты с ними или нет? Может, забыл? Задел кого ненароком… на смотре, на торгу, в приказе, на пиру?

— Мария Борисовна то же самое у меня спрашивала, — произнёс я. — Нет. Не пересекался, насколько помню. Поэтому, когда вернусь в Москву, первым делом пойду в поруб. Посмотрю на этот род вблизи… может, кого и узнаю.

— Это будет правильно, — согласился он и посмотрел на меня внимательно. — Ещё какие мысли?

— Да в том-то и дело, что никаких… — я побарабанил пальцами по столу. — Я понимаю, зачем это было сделано. Чтобы рассорить меня с Марией Борисовной. Развалить войско под Казанью, стравить нас с ней, поднять тебя с Нижним, открыть дорогу смуте… это всё читается, как по писаному. Я не понимаю другого.

— Как себя вели Меньшой и Дмитров? — тут же спросил Бледный.

— Думал про них, — кивнул я. — Первым делом, честно говоря. Но оба были со мною в походе, у меня на глазах… И когда пришла весть, испугались они не хуже моего. Конфликт там вышел, ты знаешь, я всё изложил в письмах… — Тесть кивнул. После взятия Казани я расписал ему в письмах всё в подробностях, на много листов. — Только испуг у них был настоящий. Они увели Ивана, потому что решили, что я начну резать всех подряд. Это дурость, а не заговор.

— Согласен. — Андрей Фёдорович немного подумал. — Тогда давай я изложу тебе, что сам смог узнать.

— Слушаю. — Я посмотрел на него серьёзно.

— Когда я стал распутывать этот клубок… а я месяц гонял гонцов в Москву, пока вы под Казанью стояли… то услышал интересные слухи. — Он налил себе ещё, но пить не стал. — Про тебя. И про княгиню.

— Какие? — нахмурился я, уже подумав, что нас в любовники записали.

— Что вы вдвоём удумали Боярскую думу извести. Что хотите отнять у родовитых право держать свои дружины… чтобы вся ратная сила была только в руках Великого князя. И что местничество собираетесь отменить.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Местничество… Здесь это был хребет всей власти. Кто чей внук, тот так и сядет. Воеводой ставят того, чей прадед на пиру сидел выше чужого прадеда… а умеет он воевать или нет — дело десятое. Будь трижды дураком, род вывезет. И наоборот… будь семи пядей во лбу, а поставить тебя выше родовитого нельзя, потому что это бесчестье всему его роду… и род будет биться за своё «место» насмерть.

Отмени местничество, и лестница рушится целиком. Великий князь сможет ставить на любое дело любого… способного, худородного, безвестного, хоть вчерашнего холопа. Дума из собрания родов превратится в собрание советников, которых зовут за ум и гонят за глупость. Я понимал, что для страны этот ход будет правильным. Одна казна, одно войско, один закон, один суд. А для старых родов… смерть. Всего уклада… всей лестницы, по которой их деды карабкались триста лет.

— Очень интересно, — медленно сказал я. — Откуда ты это узнал, Андрей Фёдорович?

Он прищурился.

— То есть ты не отрицаешь? Ты и княгиня об этом замышляли?

— Да, — ответил я, — замышляли. Только слово кривое… мы это обсуждали. Разговор о том, какой Русь должна стать, чтобы её больше никто и никогда не поставил на колени. И говорили мы об этом в её кабинете, в Кремле. Вдвоём. Дверь заперта, рынды в дальнем конце перехода… лишних ушей там не было.

— Вот то-то и оно, — горько усмехнулся Андрей Фёдорович. — Это вы так думали, что не было. А бояре в Москве о вашем разговоре знают. И каждый раз он новыми подробностями обрастает. — Он сделал паузу. — И мне дали понять, что я должен наставить тебя на путь истинный. Чтобы дурь эта из твоей головы вышла… а то, мол, сам понимаешь.

Я откинулся на спинку стула.

— Получается, это удар от бояр, — сказал я. — Это они пытались рассорить меня с Марией Борисовной. Чтобы я в горе наделал глупостей, чтобы ты поднял Нижний, чтобы войско развалилось под стенами… и чтобы некому стало ломать их лестницу. Чтобы…

Договорить я не успел. Андрей Фёдорович грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули обе чарки.

— Ты чем думал, щенок⁈ — рявкнул он. — На привилегии родовитых покуситься захотел! Да ты у них поперёк горла со дня, как тебе вотчину дали! Ты понимаешь, что ты не думу… ты жену свою под стрелу подвёл! Ты Алёнку мою…

Голос у него сорвался.

— Не повышай на меня голос, Андрей Фёдорович, — прошипел я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул.

— Ладно. Извини. — Он мотнул головой. — Сделанного не воротишь.

— Кто? — спросил я. — Кто тебе пересказывал? С кого начинать?

— В том и беда, что не знаю, — ответил он. — Никто не говорит от кого слух этот слышал. Но… — он поднял палец, — слух откуда-то же пошёл. Если ты говоришь, что вы были в комнате вдвоём…

— Значит, нас подслушивали, — закончил я, — в кабинете Великой княгини.

— У меня было время подумать… и я понимал, что ты бы не стал говорить об этом с Марией Борисовной при свидетелях. Вот тебе мой совет. Не ищи, кто болтал… найди место, откуда вас слушали. Стены, переходы, печные трубы, слуховые оконца… А когда найдёшь и поймаешь его, потянешь всю цепочку, звено за звеном.

Я посмотрел на тестя с искренним уважением.

— Мне надо в Москву, — сказал я.

— Надо, — согласился он, и помолчав добавил. — И знаешь… я, наверное, поеду с тобою.

— Уверен?

— Да. Думаю, да… — он зло усмехнулся. — Руки у меня чешутся, Дима. Очень сильно чешутся. Хочу эту тварь за шею взять. Сам. Вот этими руками.

Он замолчал, и на глазах у него выступили слёзы. Тогда я встал, подошёл и похлопал его по плечу.

— Мы отомстим, — сказал я. — Обязательно отомстим. Найдём и возьмём. Слово даю.

— Ты… — он накрыл мою руку своей, широкой, как лопата. — Ты извини, что я вспылил. Нелегко мне сейчас приходится.

— Я как никто другой это понимаю.

— Заодно на могилку к дочери схожу, — сказал Андрей Федорович. — Как и ты, не смог проститься по-человечески.

* * *

Вскоре женщины вышли из бани. Распаренные, посвежевшие. Софья на ходу выговаривала служанке за перегретый пар, Ольга уже с порога начала распоряжаться столами. Долго рассиживаться никто и не думал, помыться с дороги в тепле и сесть за стол, вот и вся программа вечера.

Следом пропустили Ивана с Ильдаром. Эти управились меньше чем за пятнадцать минут…

Потом настала наша очередь. Пошли всемером: я, Андрей Фёдорович, отец, Семён, Ратмир, Воислав и Богдан.

Парились мы дольше всех остальных.

Про Алёну не говорили. Ни слова за всю баню… и я был благодарен за это каждому.

Больше всего тесть расспрашивал про мой поединок с Ибрагимом. Пришлось рассказывать… как переломил своё копьё о доспех хана, как мы рубились, пока пот не залил глаза, как в мой щит прилетела стрела из-за спин нукеров. И как Ибрагим после этого привстал на стременах и заорал на две площади, что вырвет руки любому, кто выстрелит ещё раз.

— Вот так, значит, — Андрей Фёдорович покачал головой. — Враг… а умер честно.

— Ханом жил, ханом и умер, — отозвался отец с верхнего полка.

— По хорошему врагу и удар честный, — вставил Семён и плеснул на каменку. — А по-плохому и чести не положено.

Богдан слушал молча… и я обратил внимание на розовый рубец от стрелы повыше локтя. Этой искалеченной руки хватило, чтобы вывести из горящей Москвы всех, кого я люблю. Я смотрел на рубец и понимал, что должен этому человеку столько, что за жизнь не расплачусь. Поэтому я просто подвинул ему ковш с квасом. На что он с благодарностью кивнул.

Примерно через час в предбанник постучались слуги, присланные княгиней Ольгой… столы, мол, накрыты и ждут только нас. Мы окатились напоследок, оделись в чистое и быстро прошли в дом.

Столы накрыли в большой палате, и Ольга расстаралась так, будто кормила два полка. Стерлядь и белорыбица с Волги, дичь, пироги в локоть длиной, меды стояли вперемешку с заморским вином…

Во главу стола усадили Ивана. По правую руку от него села Мария Борисовна, по левую — митрополит. Дальше по правой стороне разместились хозяева: Андрей Фёдорович с Ольгой, за ними Софья. Меня посадили по левой стороне, напротив тестя… рядом со мной отец, дальше Пронский. Ниже сидели Семён, Богдан, Ратмир с Воиславом и старшие дружинники. Ива пристроилась около отца… Анфиса успела торжественно посидеть у меня на коленях, стащить с блюда пирог… после чего Нува увела обеих девочек наверх, спать.

Первую здравицу поднял хозяин.

— За Великого князя Ивана Ивановича! — Андрей Фёдорович встал с чаркой, и палата поднялась следом. — Под его стягом пала Казань! Дай ему Бог лет долгих и той удачи, что была при нём этим летом! Слава!

— Слава-а! — грянула палата так, что качнулось пламя свечей.

Иван встал и поклонился на четыре стороны…

Вторую здравицу говорил Пронский… за Марию Борисовну. За регентшу, что не побоялась сама привести полки под казанские стены, и за твёрдую руку, что все эти годы держала Москву.

Третьим поднялся я.

Говорить не хотелось… но есть вещи, которые за воеводу не скажет никто.

— Двести с лишним лет, — сказал я, — нас били поодиночке. Тверь смотрела, как горит Москва. Москва смотрела, как уводят полон из Рязани. Рязань отбивалась одна. Нижний молился, чтобы беда прошла стороной… и беда не проходила стороной ни разу. А этим летом под Казанью стояли рядом полки московские и тверские, владимирские и нижегородские, рязанские и новгородские. Одно войско. Одна вера. Одна земля. Один государь. — Я повёл чаркой в сторону Ивана. — И стены, которых не брал никто и никогда, пали. Сила наша в единстве, а корень этой силы в вере… Пока мы вместе и пока крест наш при нас, не сыщется на свете ни стен против нас, ни войска. За единую Русь! За веру нашу! За государя! И за землю, которую мы оставим детям!

Палата встала с рёвом и выпила. Ещё несколько минут обсуждали мой тост.

Потом слово взял митрополит.

Кирилл поднялся неспешно, огладил бороду и подождал полной тишины.

— Хорошо сказал воевода, — начал он, — о единстве. И я скажу о нём же… Что есть единство, чада? Тело едино, пока в нём душа. Выйдет душа, и рассыплется тело в прах, каким бы крепким ни было. Так и Русь. Тело её… земли и грады, реки и нивы. А душа её… вера православная. Крепка будет вера, и срастётся тело, какие бы раны ему ни наносили враги. — Он неторопливо повёл рукой над столом. — Но скажу и о другом. Крепка та земля, где чтут предание отеческое. Где сын хранит то, что строил отец, а внук то, что строил дед. Где всякий чин стоит на месте своём, как камень в кладке… выньте один камень, и поползёт вся стена. Посему храните веру и старину отеческую. Храните мир между собою и любовь… и никакой враг не одолеет нас вовеки. Аминь.

— Аминь, — прокатилось по палате, и все потянулись креститься.

Я перекрестился со всеми и выпил со всеми… а внутри у меня щёлкнуло и встало на зарубку.

«Всякий чин на месте своём». «Храните старину».

Час назад тесть рассказывал мне про слухи… про думу, про местничество, про бояр, которым донесли разговор из кремлёвского кабинета. И вот митрополит, глядя поверх голов, рассказывает застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать. Совпадение? Очень может быть. Только чуйка моя шевельнулась и подняла голову.

Устали с дороги все… и всё равно досидели до позднего вечера.

Отец с Андреем Фёдоровичем вспоминали дела двадцатилетней давности, какие-то броды, каких-то воевод, которых давно нет на свете… Ольга дважды порывалась увести Софью отдыхать, и Софья дважды отмахивалась. Мария Борисовна слушала, смеялась… и время от времени я ловил на себе её взгляд.

Позже затянули песню… протяжную, волжскую, из тех, что начинает один, а к третьему слову тянут все, даже кто слов не знает. Иван уже клевал носом, но сидел… уйти раньше матери гордость не позволяла. Ильдар дремал в открытую, и никто его не будил.

Первой поднялась Мария Борисовна… поблагодарила хозяев, пожелала всем доброй ночи, и застолье начало таять.

* * *

Я поднялся к себе. Детская была рядом с моей спальней… и толкнул дверь на ширину ладони.

Внутри горела лампадка. Анфиса спала, свернувшись калачиком и выставив из-под одеяла пятку. Аня лежала рядом, раскинув руки… вся нараспашку. У окна сидела Нува.

Не спала. Ждала меня. Когда я вошёл, она молча кивнула.

Я прикрыл за собой дверь и остался у порога, чтобы не будить детей.

— Ты знала, что Алёна погибнет, — сказал я.

Нува, не отводя от меня взгляда, кивнула.

— Я ничего не могла сделать, Фаро (Великий дух), — так же тихо ответила она. — Смогла одно… договориться, чтобы не забрали Аню. И чтобы дальше твоих не трогали. Это всё.

— Ты знала, что её убьют стрелой? Знала день? Место? Каковы твои настоящие возможности, Нува?

Она медленно покачала головой.

— Я не приказываю духам. Никто не приказывает Лоа… как никто не приказывает реке. С ними можно только говорить. И то… если они захотят слушать.

— Тогда расскажи, как ты с ними говоришь.

— Через воду. — Она сложила руки на коленях. — Лоа… так мой народ зовёт тех, кто стоит между людьми и Великим Духом. Они не боги, Фаро. Они как старшие в роду… их можно просить, им можно дарить, с ними можно спорить. Кричать на них нельзя. Мой народ спрашивает их через воду. Но… — замялась она. — Лоа никогда не отвечают дважды одинаково. Спросишь про одно… покажут другое, и поймёшь ты это через год. Когда уже поздно. Я видела беду задолго, — продолжала Нува. — Вода показывала, что в твою семью идёт горе, и духи возьмут двоих.

— Почему двоих? — спросил я. — За что?

— За лёд, Фаро. — Она подняла на меня глаза. — Тогда, на реке, был суд. Твой отец вышел против хана… и духи уже решили, чем этот суд кончится. А ты встал поперёк. Метнул копьё… и забрал у них то, что они считали своим. Духи не злые, Фаро. Они как вода… возьмёшь у реки, и река возьмёт своё в другом месте. Отвести это было нельзя. Никому. Я могла только торговаться. — Она тяжело вздохнула. — Не знаю, как, но ты меняешь привычный ход вещей. Хан на льду мог вернуть этот ход обратно…

Как бы странно не звучали слова Нувы, но я своим попаданием в этом время изменил историю. Немного подумав, я спросил.

— Кукла?

— Кукла, — поняв о чём я, произнесла Нува. — Ты тогда рассердился на меня… а это мать… Алёна стояла между духами и дочерью. Так уж сложилось, но мёртвая мать сильнее живой, Фаро. У мёртвой руки длиннее. — Она посмотрела на кровать. — Аня жива. Это всё, что я сумела выторговать. Это… и ещё одно. К тебе больше не придут, ты свободен в выборе судьбы.

— Почему ты не сказала мне тогда всё как есть? — спросил я.

— Потому что ты… это ты, — просто ответила она. — Ты бы встал поперёк судьбы. Снова. Ты иначе не умеешь… я видела твой дух, он как столб огня, его видно из другого мира. И тогда расплата была бы страшнее… и пришла бы опять за теми, кто рядом с тобой, а тебя бы оставила смотреть.

Я прошёл к кроватям. Поправил девочкам одеяло и вернулся к двери, обернулся.

— Ты можешь спросить у духов… кто стоит за гибелью Алёны?

Нува серьёзно посмотрела на меня.

— Я спрашивала, Фаро, — она покачала головой. — Они не ответили. Один раз вода показала дорогу… длинную, в снегу. И всё. Лоа сказали, что ты сам должен пройти этот путь.

— Значит, пройду, — сказал я и вышел за дверь.

Верил ли я в слова Нувы? Хрен его знает… Всё произошедшее легко могло оказаться совпадением. Убили Алёну не духи…

Когда я лёг на свою кровать, я вспомнил ещё одну фразу, оброненную Нувой: «К тебе больше не придут, ты свободен в выборе судьбы».

— «Что Нува или же этот Лоа имел в виду? — подумал я. — У меня теперь что… есть разрешение менять историю, как захочу, и мне ничего за это не будет?»