Глава 19

Через неделю начались сборы.

Начну с Григория… видит Бог, как мне нужна была его помощь в Москве… опыт, чутьё, сабля и спокойная голова за спиной. Попроси я его, и он несомненно согласился бы. Поэтому я и не просил.

В Курмыше у него Глафира с моим братом Иваном. Там он на своём месте… и там его никто не достанет.

Утром я прямо сказал, что он может отправляться домой. Отец долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Твоя воля, — сказал он. — Но если позовёшь…

— Знаю, отец… знаю.

Он хмыкнул в бороду, и больше мы к этому не возвращались.

С Семёном вышла примерно такая же история. Мы обнялись и уговорились свидеться по весне… и всё.

Но совсем оставаться без поддержки близких людей я не собирался. Поэтому подошёл к Ратмиру. Он согласился раньше, чем я договорил.

— Одно условие, Дмитрий, — сказал он. — Семью заберу.

Условие было справедливым, и как раз из-за него мы задержались. Один учан, вместе с Ратмиром, Григорием, Семеном и несколькими дружинниками, ушёл от Нижнего Новгорода вниз по Волге, до устья Суры, и поднялся к Курмышу. Я готовился ждать дней десять… Ратмир обернулся за восемь. Привёз жену Марфу, дочь Дарью шестнадцати лет и сына Бориса четырнадцати.

Тесть, как и обещал тогда за медовухой, шёл с нами. Также он взял с собой жену. Оба хотели побывать на могиле дочери.

Маршрут мы с кормчими разобрали ещё до погрузки. Из Нижнего сразу в Оку, против течения. Мимо Мурома, дальше мещёрскими лесами к рязанским землям, оттуда к Коломне. Под Коломной в Оку впадает Москва-река… сворачиваем в неё и поднимаемся до самого города. Семь сотен вёрст с гаком, и все против воды. Кормчие божились уложиться в две недели. Я накинул сверху ещё половину. И, как показала жизнь, накинул не зря.

Первые дни я подолгу стоял на корме и думал. Раскладывал по полочкам всё, что знал, и всё, чего не знал.

Начнём с бояр.

Если смотреть правде в глаза… им нужен был я. Не Алёна. Убери меня, и рассыпается всё, что их бесит: пушки, Строгановка, худородный воевода во главе Думы, разговоры об отмене местничества. Алёна никому из них дороги не переходила. Она вела дом да ждала ребёнка. Да, её смертью меня стравливали с княгиней… и почти стравили. Но вот вопрос: зачем родовитым большая смута? У половины из них вотчины стоят по рубежам. Полыхнёт усобица, и их сёла первыми пожгут, их торговлю первой удавят. Боярам не нужна слабая Русь. Боярам нужна Русь прежняя… с лестницей, по которой их деды карабкались триста лет, и без выскочки, который эту лестницу собирается пилить. То есть без меня.

Да и почерк не их. Яд в кубке, донос, слушок о колдовстве, нож в спину где-нибудь в тёмных сенях… вот это по-московски. А стрела в беременную женщину средь бела дня, при свите регентши… Слишком мудрёно.

Теперь церковь.

Ей междоусобица нужна ещё меньше. Ослабнет княжество, придёт Литва. А с Литвой придёт уния, а с унией латинские попы и римская рука над митрополичьей кафедрой. Кириллу это надо? Не смешите! Церковь пережила Орду ровно потому, что умела ладить с любой властью в Москве… но именно с московской, а не с литовской. Рубить сук, на котором сидит вся кафедра, владыки не станут.

Вот только чуйка мою логику слушать отказывалась.

Потому что оставался вопрос, на который не отвечала ни одна из полочек. Цель я видел ясно… ослабить престол, рассорить меня с регентшей, развалить войско под Казанью, открыть дорогу смуте. Это читалось, как по писаному. Непонятно было другое.

Почему Алёна?

Для удара по престолу хватило бы стрелы в меня… Видимо, тот, кто выбрал мою жену, либо не мог дотянуться до меня самого… либо не хотел. Либо хотел не убить, а сделать больно. А это уже другое ремесло. Убийца работает по цели. По близким работает мститель… или человек, у которого счёт не к престолу, а лично ко мне.

Что-то не сходилось…

Стоило свернуть на Оку, в лицо тут же ударил встречный ветер.

Честно, шли тяжело. Парус помогал урывками… ветер больше гулял по реке, чем работал, и гребцы работали веслами от зари до зари. По берегам тянулись леса вперемешку с голыми, убранными полями. Сёла попадались часто. Чёрные курные избы, дымы столбами в холодном воздухе, у воды мостки и перевёрнутые на зиму лодки. Завидев наши стяги, мужики на берегу ломали шапки, бабы крестились…

Муром… древний город смотрел на реку с высокого берега… валы да потемневшие от времени стены, над которыми поднимались купола. На пристани догуливал последний осенний торг. Купцы спешили распродаться и разойтись по домам до ледостава. Мы взяли там свежего хлеба, рыбы и новостей на две копейки… из которых половина оказалась пересказом наших же собственных подвигов. Казань в этих байках брали то приступом с воды, то подкопом, а я, если верить одному словоохотливому рыбнику, чуть ли не первым на стены взобрался.

За Муромом потянулась Мещёра. Потом показались рязанские земли. Сёла тут стояли за частоколами, и частоколы эти ставили явно не от волков. Дикое поле было рядом… эти берега помнили татарские сакмы* (это пути (маршруты) передвижения татарских войск, а также главные дороги из Орды на Русь) лучше любой летописи.

А на восьмой день мы застряли.

Причиной тому стал перекат под левым берегом… кормчий клялся, что пройдёт… вода-то по осени малая, но… в общем, два учана прошли. Третий, гружённый тяжелее всех, влез брюхом в песок на самой середине и встал намертво.

Дальше пошла отлаженная работа. Сперва пробовали шестами: восемь мужей упирались в дно так, что шесты гнулись дугой. Учан не двинулся ни на пядь. Тогда начали разгружаться. Спустили лодки и полдня возили на берег бочки и мешки, пока судно не поднялось из воды на ладонь. Потом завезли лодкой якорь вперёд, на глубину, забили канат на ворот… и крутили, помогая с бортов шестами, а с берега — бечевой (троссами), в которую впряглись два десятка дружинников. Учан скрёб днищем по песку, ревел деревом, но полз. Только к сумеркам стянули. Слава Богу, корабли, ждавшие своей очереди, потом прошли без проблем.

Но радовались, правда, недолго. Ночью выяснилось, что на перекате разошёлся донный шов и судно набирает воду. Утром вытащили его носом на отмель, накренили, подведя под борт брёвна… и конопатчики залезли под днище. Щель забивали просмолённой паклей, деревянными лопатками уплотняя её в шов, сверху проходили горячей смолой из котла.

Работали до самого утра. Потом отдыхали. И в итоге полтора дня мы потеряли на этом перекате.

* * *

На той же стоянке, вечером, я подошёл к митрополиту.

Кирилл сидел у костра, поодаль от общего лагеря. Служки грели ему взвар и таскали лапник под ноги… владыка путешествовал скромно, но со вкусом.

— Мы можем поговорить, владыко?

— Конечно, боярин, — он повёл рукой на бревно рядом с собой.

Я сел. Кирилл, не оборачиваясь, шевельнул пальцами… и служек как ветром сдуло.

Какое-то время мы молчали.

— Скажи, владыко… — начал я. — Может, церковь располагает сведениями о том, кто убил Алёну?

— Так это и без церкви известно, — спокойно ответил Кирилл. — Стрелял рында из захарьинского рода.

— Владыко… — я повернулся к нему. — Мне кажется, ты понимаешь, о чём именно я спрашиваю. Исполнитель меня не интересует. Мне нужен тот, кто отдал приказ.

Вот теперь он долго смотрел на меня. И в какой-то момент тяжело вздохнул.

— Ничего не говорит в пользу того, что за этим рындой кто-то стоял, Дмитрий Григорьевич. Понимаешь, — добавил он, — ничего. Пойми, человек мог повредиться умом. Мог уверовать в наветы… про колдовство твоего рода по Москве болтали задолго до того дня, ты сам знаешь.

— И никто не приходил исповедоваться? — спросил я в лоб.

Пауза вышла короткой.

— Тайна исповеди на то и тайна, — покачав головой произнёс Кирилл. — Что поведано Господу у креста и Евангелия, то земле уже не принадлежит. Уста иерея запечатаны… ибо слова, сказанные на исповеди, слышит не человек, но един Бог. — Он сделал глоток из кружки. — Но скажу тебе иное, чтобы между нами распрей не было. Знай я, кто стоял за этим злодейством… того человека уже судили бы. Ибо дела церкви и престола идут рука об руку, и злоумышляющий на одно злоумышляет на другое.

— Я рад это слышать, владыко, — сказал я.

Мы посидели ещё немного, поговорили о казанском храме, о сейиде Мансуре… разговор шёл гладко, и оттого на душе становилось только неспокойнее. Я не мог придраться ни к одному его слову.

Но так не бывает… не могли убивцы продумать и исполнить всё настолько чисто. А значит, я спрашиваю не у тех, либо мне врут в глаза. И делают это очень хорошо.

Потому как пока всё было мимо.

Я поблагодарил митрополита за беседу, попрощался и пошёл к себе.

* * *

В шатре горела масляная плошка. Дети не спали… хотя по времени им полагалось видеть третий сон. Нува сидела между ними и даже не пыталась делать вид, что борется.

— А вы чего не спите? — спросил я.

— Они с тобой хотят спать, — просто ответила Нува.

Я огляделся. Всё уже было решено без меня… рядом с моей постелью (войлочная подстилка на лапнике, поверх овчины да льняное покрывало, а сверху медвежья шкура от ночного холода) лежали ещё две такие же, маленькие. Анфиса смотрела на меня, состроив просящие глазки, в то время как Аня просто тянула руки.

— Смотрю, сцена отработана неплохо, — проворчал я, и повернулся к Нуве. Хотел спросить, что наверняка на Алёне тренировались. Но в последний момент прикрыл рот.

Посмотрев на детей… в общем, возражать в таких условиях мог бы только человек с каменным сердцем. Я вздохнул, стянул сапоги и лёг посередине. Девчонки вцепились в меня с двух сторон.

— Сказку, — потребовала Анфиса.

— А про что?

— Про богатырей! Про город, где мы хлеб покупали… там богатырь жил, мне Ива сказала!

— Верно сказала. — Я устроил Аню у себя на плече. — Слушайте. В славном городе Муроме, в селе Карачарове, жил да был Илья… тридцать лет и три года сидел он сиднем на печи, а потом встал и стал сильнейшим богатырём на всей Руси. И были у него два побратима… Добрыня, что умом брал, и Алёша, что хитростью…

Рассказывал я неспешно. Про заставу богатырскую на краю степи. Про то, как повадился на Русь Змей о трёх головах… как жёг он сёла и уводил людей в полон, в свои горные пещеры, и как плакали по всей земле матери. Вскоре Аня засопела и следом провалилась в сон Анфиса.

Я замолчал и хотел уже гасить плошку, когда заметил, что Нува сидит у входа и смотрит на меня. Ждёт…

— Что? — шёпотом спросил я.

— Ты не закончил, господин, — так же шёпотом ответила она. — Пожалуйста, расскажи её до конца.

Пришлось дорассказывать… уже для неё одной. Как богатыри выследили Змея у брода через Пучай-реку, как Илья принял его удар на щит, а Добрыня с Алёшей зашли с боков. Как рубили головы, а головы прирастали… пока Алёша не догадался присыпать срубленное место землёй родной, русской. И как вывели потом из пещер весь полон, всех до единого… и шли люди домой…

— Хорошая сказка, — сказала Нува. — Правильная.

И выскользнула из шатра… а я остался лежать и думать, что она опять умудрилась расслышать в детской сказке что-то своё.

Под утро Аня завозилась и захныкала. Я вынес её, полусонную, за полог, к поставленному для такого дела ведёрку… потом мы вернулись, и она уснула снова, я и шкурой укрыть не успел. Я лежал, слушал двойное сопение и ловил себя на простой мысли… вот ради этих двух сопящих носов вся моя война и затевается.

Днём мы продолжили путь.

Всего дорога заняла две с половиной недели… и словно сама погода решила, что раз уж мы дома, теперь можно.

Когда из-за поворота открылась Москва и над рекой поплыл колокольный звон, с неба пошёл снег. Первый… из тех, что к обеду наверняка растает. Но он падал на стяги, на плечи, на воду… и было в этом что-то до неприличия торжественное.

К реке высыпал город.

Народ толпился на пристанях по обоим берегам и гроздьями висел на заборах да крышах амбаров. От самой воды вверх, к воротам, выстроились полки… копейный лес по обе стороны дороги, начищенные шеломы ловили тусклый свет. Ближе к сходням стояли бояре. За боярами теснились купцы… а потом все остальные.

Первым на сходни ступил Иван. За ним Мария Борисовна.

И она сделала то, о чём мы уговорились ещё в Казани… остановилась, обернулась и жестом поставила меня рядом с собой. Хотя воеводе по чину положено идти позади.

По толпе прошёл шелест. Народ перешёптывался, тянул шеи… бояре стояли с каменными лицами, и по этим лицам всё было понятно лучше, чем по любым словам — не нравилось им, то, что они видели.

Я же тем временем вышел на берег, сделал два шага и опустился на колено. Вынул саблю из ножен… медленно, чтобы видели все… и положил её перед собой на ладони, клинком поперёк.

— Великий князь Иван Иванович! — я говорил в полный голос, и над берегом стало тихо. — Княгиня-регентша Мария Борисовна! Волей Божьей и вашим словом ходил я с войском на Казань. Ныне доношу перед всей Москвой… Казань пала. Пала под стягом Великого князя, и отныне на восходной границе Руси надолго встал мир. Ни одна мать на Волге больше не будет прятать детей от полона. — Я поднял саблю чуть выше. — Этим клинком я разил врагов престола… и клянусь перед Богом и людьми, он и впредь будет разить всякого, кто умыслит зло на Великого князя и на государыню-мать его. Верой и правдой… до последнего моего дня.

Иван подошёл ко мне и положил ладонь на саблю поверх моих рук и заговорил звонко, на весь берег.

— Принимаю клятву твою, Дмитрий Григорьевич! Ты делом и правдой доказал, что верен престолу. Под твоей рукой пали стены, которых не брал никто… и я, Великий князь Московский, говорю перед всеми — пока ты служишь Руси, Русь тебя в обиду не даст. Встань, воевода!

Я встал, вложил саблю в ножны и поклонился. Это был сильный ход с нашей стороны, но это было ещё не всё.

Вперёд вышла Мария Борисовна.

— Люди московские! Двести лет с восхода приходила на Русь беда. Оттуда жгли наши города, оттуда уводили в неволю жён и детей наших, и не было тому ни конца, ни управы. Ныне же смотрите… Великий князь, сын мой, вернулся из-под Казани с победой! Стены её пали, полон наш возвращён, больше двух тысяч православных душ вышли из ям. — Поднялся гул, который она терпеливо переждала. — Кланяюсь войску, что стояло насмерть. Кланяюсь воеводе, что привёл его к победе и вернул мне сына живым… как я и просила. Раненым будет призрение и казна. Семьям павших… земля и хлеб, слово моё в том порукой. А Москва… Москва нынче звонит в колокола, и звонить им три дня!

Берег взорвался рёвом. С крыш посыпались шапки, где-то в задних рядах затянули «славу», и её подхватили полки…

А потом вперёд вышла пожилая Мария Ярославна.

Старая княгиня выплыла из-за спин бояр в тёмной, но богатой шубе, и улыбка у неё была широкая и тёплая…

За её плечом стояли Дмитров и Меньшой. Оба поклонились мне… я ответил тем же.

— Радость-то какая на Руси, православные! — голос у старухи оказался сильным. — Внук мой… кровь Калиты… в одиннадцать лет привёл полки под Казань и взял её, как деды наши и мечтать не смели! Вот она, порода КНЯЖЕСКАЯ! Вот оно, единство рода нашего… когда сыновья Василия и внук его стоят заедино, никакой враг Руси не страшен. Молилась я за вас день и ночь… и вымолила! Слава Великому князю! Слава роду его!

— Слава-а! — послушно грянул берег.

Последним говорил митрополит. Кирилл поднял крест, дождался тишины… и она наступила мгновенно, у него это выходило лучше, чем у всех предыдущих ораторов.

— Чада мои! Двести лет земля наша молилась об избавлении… и услышал Господь молитву нашу. Не силой единой взята Казань, но верою вашей и правдою. Благословляю воинство христолюбивое, и град сей, и государя нашего юного, и матерь его… Идите и звоните, и пусть слышит всякий, что заступничество Божие над Русью! Аминь.

— Ами-и-инь, — выдохнули тысячи глоток, и над берегом закрестились… волной, от пристани до дальних заборов.

Если охарактеризовать всё это одним словом… показуха. Большая, продуманная, поставленная как следует… и нужная. Сегодня городу показали, что власть едина, победа общая, враг разбит, все свои. Народ это, как и задумывалось, проглотил.

До Кремля шли пешком.

Иван впереди, следом Мария Борисовна с Марией Ярославной. Я чуть позади, вместе с Рюриковичами и митрополитом.

В Кремле, едва мы поднялись на крыльцо, Мария Борисовна обернулась ко мне.

— Отобедаешь с дороги, Дмитрий Григорьевич? И князя Бледного зови.

— Благодарю, княгиня. Князь Бледный отбыл к себе на подворье, вместе с женой. Они же на время забрали внуков, — я не стал озвучивать вслух, что мне надо увидеть прежде что стало с моим подворьем, но Мария Борисовна кажется всё поняла. — Также я бы хотел увидеть Глава.

— Увидишь… — сказала она и добавила, понизив голос. — Не вздумай сейчас уехать на подворье. Люди не поймут, если воевода покинет Кремль через час после клятвы… скажут, что не всё гладко у престола со Строгановым. Останься до завтра. Утром поедешь куда захочешь… а Глава можно привезти и сюда.

Показуху… раз уж начали, надо доигрывать до конца.

— Хорошо, — сказал я и повернулся к Богдану. — Съезди на подворье. Привези Глава.

Богдан вернулся через час. А когда следом за ним в палату вошёл Глав… я на секунду забыл, что хотел сказать.

Одноглазый… чёрная повязка наискось через лицо, из-под неё к скуле сползал свежий ещё рубец. Он сильно похудел, щёки ввалились…

Мы шагнули друг к другу одновременно и обнялись.

— Живой, — сказал я.

— Куда я денусь, Дмитрий. — Он отстранился и усмехнулся. — Ты на рожу-то мою не смотри так. Мне даже нравится. Целиться теперь сподручнее… глаз закрывать не надо. — Он сделал паузу. — Мин с вами приплыла?

— Да, — ответил я.

— Ну и слава Богу. — Он немного помолчал и, оглядевшись по сторонам, подметив, что рядом никого лишнего нет, произнёс. — Боярин, тут такие дела…

Я поднёс палец к губам.

— Позже поговорим.

Глав осёкся на полуслове. Взгляд его метнулся по стенам палаты… и он понял всё с полужеста.

— Вина нам, — велел я только что вошедшему слуге. — Кубки, кувшин и мяса, в беседку на заднем дворе принесёшь.

Слуга кивнул и тут же удалился.

Беседка стояла заднем углу двора. Обычно в ней княгиня с детьми наблюдала за занятиями по фехтованию Ивана.

И для разговоров это было лучшее в Кремле. Со мной пошли трое. Богдан, Глав и Ратмир. Слуга принёс вино и убрался… я подождал, пока его шаги стихнут за углом, и оглядел своих.

— Запоминайте, и это касается каждого, — сказал я. — В Кремле о делах больше не говорим.

— Настолько плохо? — спросил Ратмир.

— Суди сам. По весне мы с княгиней сидели в её кабинете вдвоём. А потом выясняется, что половина Думы пересказывала наш разговор слово в слово, да ещё с подробностями, которых мы не говорили.

— Подслушивают, — сказал Глав.

— Да, — согласился я. — И наша задача поймать этого человека за уши.

Друзья переглянулись, кивнули.

После чего я разлил вино. Выпили молча… за встречу и за тех, кого не хватало за этим разговором. И тут я заметил, что Глав косит на меня своим глазом.

— Что такое? — спросил я.

Он помолчал. Потом заговорил… медленно, подбирая слова, что на него было совсем не похоже.

— Ты же знаешь, что стрелявшего убил я. Нож метнул… в шею.

Я кивнул.

— Так вот. Пока я в порубе сидел, до разбирательства… меня же первые дни как татя держали, это потом уже отпустили… в общем, я захарьинских видел. Их в соседних клетях держали, водили мимо меня на допросы… — он поднял голову. — Дмитрий, они все рыжие. Весь род… что старики, что молодые, как из одного помёта.

— И что? — я уже понимал, к чему он ведёт, но хотел услышать до конца.

— А то, что я метал нож в черноволосого. Чёрный он был, как смоль, и кожа смуглая… я его шею перед собой до сих пор вижу, как тебя сейчас.

В беседке повисло молчание.

— И что ты хочешь этим сказать? — медленно спросил я.

— Что Захарьиных подставили. Стрелял не их человек. А может, и их… да только не тот, кого потом с моим ножом в шее предъявили.

— Погоди, — подал голос Богдан. — А нож? Нож-то твой в захарьинской шее сидел… это все видели, это в допросных листах записано.

Глав повернулся к нему.

— А ты думаешь, сложно вынуть нож из шеи одного мертвеца и воткнуть в другого? Тело осталось на улице, среди людей княгини… Кто там что видел в той свалке? Кто мёртвого стрелка разглядывал, пока живые резались?

Все замолчали. Ответ напрашивался не самый радостный. И если Глав не ошибался, то Захарьины попали в опалу с чьей-то подачи.

В пользу этой теории говорило то, что дом Никифора Захарьина сожгли в ту же ночь. Род взяли целиком, месяц ломали на дыбе…

— Так, — сказал я. — Сегодня пусть Захарьины ещё посидят… одна ночь их уже не убьёт. А завтра с утра займёмся ими вплотную. Я сам хочу на них посмотреть. И на допросные листы тоже.

— Добро, — кивнул Глав.

— Теперь скажи мне другое. — Я посмотрел на него. Его выпустили давно и я был уверен, что Глав носом землю роет, ища след убийцы. — Как думаешь… кто убил Алёну?

Глав долго молчал.

— Не знаю, Дмитрий. Врать не буду… не знаю. Но я бы начал с ходов. Раз твои разговоры из запертого кабинета уходят наружу. — Он помедлил. — И пока я буду искать, хорошо бы, чтобы ты жил в Кремле. Сам понимаешь… мой вес тут никакой, меня дальше поварни не пустят. А при тебе я человек воеводы.

Я задумался. Жить в Кремле… идея мне не сильно нравилась.

— Завтра ещё раз всё обсудим, — сказал я. — Но, если придётся жить в Кремле, чтобы найти убийцу… значит, будем жить в Кремле.

* * *

POV

В своих палатах Мария Ярославна сидела не одна… Компанию ей составил митрополит Кирилл, который заканчивал рассказ о поездке.

— … наместником оставлен Яков Бледный, при нём мурза из местных. Город присягнул, — говорил митрополит. — Что до Строганова с княгиней… они помирились, очень быстро. Работали там душа в душу, будто и не было ничего. Великий князь зовёт его дядей Димой. На берегу, — посмотрел он на княгиню, — видела сама… она поставила его рядом с собой.

— Видела, — спокойно сказала Мария Ярославна.

— И ещё. На стоянке, в пути, Строганов подходил ко мне. Спрашивал, не располагает ли церковь сведениями о заказчике… и спрашивал про исповедь. — Кирилл поднял глаза. — Он копает, княгиня, и копает в верную сторону. Этот человек во врагах очень опасен…

Пожилая княгиня выслушала всё это, не переменившись в лице.

— Стало быть, рассорить Строганова и Машку не получилось, — подытожила она. — Жаль… хороший был замысел. — Она отряхнула пальцы. — Что ж… раз голубки милуются и разлучить их нельзя… значит, нанесём удар так, как ты предлагал в самом начале. — Она посмотрела на митрополита. — На ближайшей Боярской думе объявим про Машку и Ряполовского.

Кирилл почувствовал, как у него холодеют руки.

— Княгиня… — осторожно начал он. — Это оружие о двух концах. Такое, единожды сказанное, назад не заберёшь. Дума сметёт её в монастырь, это верно… но начнётся такая смута, что…

— Что — что? — Мария Ярославна впервые за вечер посмотрела на него в упор. — Смуты испугался, владыко? Поздно. Надо было пугаться раньше… когда со мной за один стол садился. Блудница, что спала с убийцей мужа, не может быть регентшей при князе. Бояре это скажут сами, нам с тобой и рта раскрывать не придётся… только шепнуть. А при мальчике встанут его родные дядья, кровь Василия… и всё вернётся на круги своя. И не будет той смуты, который ты так боишься.

— А Строганов? — спросил Кирилл.

— А что Строганов? — старуха улыбнулась… — Строганов у нас человек верный. Он присягал Великому князю Ивану… вот пусть Ивану и служит. А не Машке. Ну а не захочет… — она пожала плечами, — стало быть, сам себя объявит изменником. — Она поднялась и оперлась о стол руками. — И ты мне в этом поможешь!

Кирилл посмотрел на неё и думал, что когда-то сравнил сговор с этой женщиной со сделкой с нечистым. Он ошибся. С нечистым, если верить святым отцам, можно хотя бы расторгнуть сделку… покаянием.

Здесь же покаяние не предусматривалось.

— Когда Дума? — только и спросил он.