Глава 20

Ночевать в Кремле… я исходил из старой поговорки из моей первой жизни: лучше перебздеть, чем не добздеть. Поэтому к этой ночи я готовился.

Началось всё ещё за ужином, который я с друзьями начал в беседке на заднем дворе. Ратмир по моей просьбе почти не пил… цедил одну чарку третий час подряд, зато голос его наигранно хмелел с каждым тостом. К концу застолья он хохотал громче всех, лез обниматься, а потом он «уснул». Уронил голову на руки прямо посреди чьей-то здравицы… и захрапел на всю палату.

Честно, мало ли… вдруг за нами следили даже сейчас.

Алёну убили, и кто знает, может, следующей целью должен был стать я?

Богдан с Главом тоже почти не пили, лишь медовуху на землю выливали и просили слуг нести новые кувшины. Вместе мы подхватили Ратмира под руки и поволокли по переходам, а тот ещё и запел. Что-то протяжное… безбожно перевирая слова. Слуги вдоль стен провожали нас понимающими взглядами.

Именно на эти взгляды всё и было рассчитано.

В покоях Ратмир для верности погорланил ещё немного… Вскоре в дверь поскреблись, и вошёл Глав с охапкой вещей с моего подворья. Плащи да дорожные узлы. Он сгрузил всё в угол, поклонился и вышел, не сказав ни слова. Только его единственный глаз на миг встретился с моим.

В плащах лежали два взведённых арбалета и полтора десятка болтов к ним.

Потом мы задвинули засов. Окно я проверил сам… ставень сидел плотно, крюк держал. Осмотрел стены… но ничего подозрительного не увидел. Тем не менее арбалет Ратмира лёг под лавку, на которой ему предстояло «отсыпаться с перепою». Мой встал у изголовья, под рукой.

— Спи, — шепнул Ратмир, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и окно. — Я посижу.

Спорить я не стал и разбудил он меня, когда темнота за окном только-только начала сереть.

— Всё, Дмитрий, — виновато выдохнул он мне в ухо. — Больше не могу… глаза слипаются. Пару раз кто-то прошёл по переходу… у двери не останавливался.

— Ложись.

Он рухнул на лавку и уснул раньше, чем я успел сесть. А я остался сидеть в темноте, да с арбалетом на коленях…

— «Итак, что мы имеем», — стал размышлять я.

Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.

Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.

— «Оставлю как вариант», — сделал я себе зарубку на память.

Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.

— «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» — пронеслась у меня мысль.

Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.

Ждать чужого удара я не люблю.

— «Как же тебя выманить из норы?» — подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.

И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.

К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…

За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…

Утром, до общей трапезы, Богдан был уже в Кремле. И я вывел его в беседку на заднем дворе.

— Скажи мне, Богдан… когда ты в последний раз причащался?

Он моргнул. Чего угодно он ждал от меня в такую рань… Но заботы о своей бессмертной душе он не ждал точно.

— На Пасху, поди, — он почесал затылок. — А что?

— А то, что пора, — ответил я. — Сходишь к обедне в собор, исповедуешься и причастишься по всем правилам… натощак, как положено, со смирением на лице. — Я выдержал паузу. — И на исповеди, среди прочих грехов, покаешься вот в чём. Тот человек, которого ты пытал на нижегородской дороге… перед смертью назвал тебе имена. Ты знаешь, кто послал убийц за тобой и за детьми. И молчишь… даже мне не сказал… ибо боишься, что я утоплю пол-Москвы в крови. Поэтому тайну эту ты решил унести с собой в могилу.

Богдан смотрел на меня не моргая. Соображал он быстро…

— Но он же не называл имён, — проговорил он. — Он «приказ Великой княгини» твердил… и сдох, ничего больше не сказав.

— Что мешало тебе соврать мне? Опять же, из страха?

— Исповедь… — произнёс Богдан. — Ты хочешь проверить, чего стоит тайна исповеди.

— Я хочу проверить церковь, — ответил я. — Смотри, как выходит. Если исповедь останется между тобой и Господом… значит, митрополит чист, и я спокойно вычеркну его из списка. А вот если после твоего похода в собор вокруг тебя начнётся движение… — Я развёл руками. — Значит, у Господа в этом городе завёлся очень разговорчивый слуга.

— Движение… — Богдан усмехнулся без веселья. — Нож в спину, это тоже движение?

— Возможно, и нож, — врать ему я не собирался. — Ты понимаешь, что я вешаю тебе мишень на спину. Поэтому неволить не буду. Откажешься, придумаю другое.

Богдан молчал долго. Я не торопил… такое решение человек должен дожевать сам.

— Согласен, — наконец сказал он. — Только уговор, Дмитрий. Если что пойдёт не так… не по плану твоему… позаботься о моих. Чтоб нужды не знали и чтоб в обиду никому.

— Слово, — сказал я. — Твоя семья… моя семья, при любом раскладе.

— Спасибо, — кивнул он. — Услышать это мне надо было. — Он поднялся, одёрнул кафтан и вдруг хмыкнул. — Надо же… сколько лет грехи копил, а пригодились все разом. — И надо было видеть, как на его лице расплылась хищная улыбка. — А если что не так, то перед Алёной стыдно не будет, когда свидимся.

— Богдан, ты не погибнешь. Главное, не увлекайся, — сказал я ему в спину. Он кивнул, тогда я продолжил. — Про главный свой грех ты должен сказать в самом конце. И должен испугаться собственных слов… пусть тянут из тебя клещами.

— Не учи пуганого, — бросил Богдан. — Я на допросах по обе стороны сиживал.

POV

К обедне Богдан пришёл загодя…

Народу набралось немного… ранняя служба, будний день. У аналоя в левом приделе исповедовал соборный протопоп… отец Паисий, сухой старик с белой бородой. Богдан не выбирал его… просто спросил у служки, кто нынче принимает исповедь, и его подвели сюда.

На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал, где указали.

— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, — негромко начал протопоп. — Не усрамися, ниже убойся… и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Аз же точию свидетель есмь…

Богдан каялся…

Что убивал. Много и разно… на рати, по приказу и без приказа, когда доставали. Что гневлив и в гневе скор на руку. Что бранился словами, от которых у иных попов уши вянут. Что в походах пил хмельное сверх меры и в питии буянил.

Отец Паисий слушал не перебивая, лишь изредка кивал… за долгую жизнь у этого аналоя он наслушался такого, что сотниковы грехи шли по разряду обыденных.

— Ещё, отче… — Богдан помедлил. — Человека я мучил. Живого пытал калёным железом… и не каялся о том до сего дня.

— Ради чего мучил, чадо?

— Ради детей малых. Тех, кого от смерти увозил… Он за нами в погоню шёл, отче. С оружием.

— Господь разберёт, где нужда, а где злоба, — тихо сказал протопоп. — Кайся и о сём… ибо и по нужде творимое душу метит.

— Каюсь.

Псаломщик в глубине собора шумно перевернул лист и уронил книгу. Но Богдан не обратил внимания… просто стоял, комкая шапку и молчал, старясь дать понять отцу Паисию, что главное ещё не сказано.

— Всё ли поведал, чадо? — спросил протопоп.

— Не всё… — Богдан понизил голос до хрипа. — Есть на мне грех страшнее всех прочих, отче. Про измену ведаю… — и осёкся, будто сам испугался вылетевшего слова.

Выцветшие глаза протопопа не изменились. Только пальцы на кресте сжались чуть плотнее.

— Говори, — так же тихо велел он. — Здесь един Господь слышит.

— Тот тать, которого я пытал… на дороге к Нижнему… он перед смертью имена назвал. Я знаю, кто послал разъезды… кто хотел, чтобы я и дети боярские в землю легли. — Он поднял глаза. — И молчу, отче. Даже боярину своему не сказал… Скажу, и кровь польётся такая, что вся Русь ею умоется. А смуты нам сейчас никак нельзя. Вот и ношу в себе… а ноша давит, спасу нет.

Паисий в этот раз долго молчал.

— Имена сии… — начал он.

— Не назову, — твёрдо сказал Богдан. — И тебе не назову, отче… не проси. Унесу с собой в могилу. На благо княжества и на благо церкви святой… потому как нет никого, кто бы за землю нашу радел так, как я за неё радею.

Старик смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом молча накрыл его голову епитрахилью, и над склонённым сотником зазвучали слова разрешительной молитвы…

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Богдане, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Богдан приложился к кресту, потом к Евангелию.

— Послушай меня, чадо, — сказал протопоп, когда сотник выпрямился. Голос его был очень тихим. — Тайна твоя опасна. Такая ноша ломает и не таких, как ты… Скажу тебе слово напутственное. Ты рассудил верно. Будет лучше… для тебя, для дома твоего и для всей земли… если о ней и впрямь никто не узнает. Никто и никогда. Молчи, молись… а Господь Сам управит, кого миловать, а кого взыскать.

— На том стою, отче, — поклонился Богдан.

Он отстоял обедню от начала до конца… честно, не переминаясь. А когда вынесли чашу и подошёл его черёд, сложил руки на груди крестом и назвался.

— Причащается раб Божий Богдан… — протопоп поднёс лжицу, — честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа… во оставление грехов и в жизнь вечную.

Из собора Богдан вышел на утренний свет, перекрестился на купола и глубоко, всей грудью, вдохнул.

На душе не стало легче, как обычно бывает после причастия. Наоборот, появившаяся «мишень» давила.

Богдан повёл плечами… и зашагал через площадь, нарочно не оглядываясь.

* * *

За утренней трапезой народу собралось много. Иван с сестрицами, Тимофей на руках у няньки. Мария Борисовна во главе стола, Мария Ярославна по правую от неё руку… а за ней Дмитров с Меньшим. И слуги, которых было десятка полтора… с кувшинами, с блюдами, с рушниками через плечо.

Я выбрал момент между переменами блюд.

— Великая княгиня, — сказал я так, чтобы слышал весь стол. — Дозволь ближе к обеду прийти к тебе с делом. Надобно доложить об итогах казанского похода… и решить наконец, как делить доли. Войско по зиме придёт, своё потребуют.

— Приходи, Дмитрий Григорьевич, — кивнула Мария Борисовна. — Давно пора.

Мария Ярославна на миг оторвалась от кубка и глянула на Дмитрова. Дмитров скосил глаза на Меньшого. Меньшой кивнул обоим.

Ни единого слова вслух. Только взгляды… но мне хватило и взглядов.

А вдоль стен стояли слуги. И каждый второй из них… я был в этом уверен, за звонкую монету пересказывает всё услышанное в этой палате.

Кремль в этом смысле напоминал мне решето, через которое сведения сыпались во все стороны разом.

Но мне это и надо было. Ведь чем больше ушей узнает, что воевода в полдень пойдёт к княгине говорить о серебре… тем лучше.

Процесс был запущен. И когда я, дождавшись урочного часа, шагал по переходу к кабинету Великой княгини, был совершенно уверен… нас будут подслушивать.

Рынды, прибывшие с нами из-под Казани, вытянулись у дверей и стукнули древками бердышей об пол.

Всего два десятка их осталось. И понимал, что это воинское сословие изжило себя. Надо было строить охрану Марии Борисовны и всего Кремля по-новому и набирать людей не из Боярских родов.

В кабинете было натоплено… трубы моего отопления грели исправно, но в изразцовой печи в углу всё равно горели дрова. Мария Борисовна любила живой огонь…

К слову, сегодня её печь мне пригодится.

— Княгиня, — я поклонился.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — она указала на стул напротив стола, заваленного грамотами.

Я сел… и, прежде чем открыть рот, выложил перед ней два пергамента. Верхний небольшой, в ладонь всего. И нижний, исписанный столбцами цифр и долей…

Она развернула малый.

«Сегодня и впредь, пока не скажу… спи с детьми в одной комнате. У дверей и внутри только самые проверенные люди. Ни одного нового лица. Еду и питьё лишь из рук тех, кому веришь, как себе».

Читала она недолго. Лицо не дрогнуло… Потом взяла перо и черенком, не спеша, потыкала в одно слово: «проверенные».

— С этим могут быть проблемы, — ровным голосом произнесла она.

Я понял её без пояснений. После бойни на моём подворье рынд у неё осталось мало… и главное, никто не мог поручиться, чьи они. Один из них уже выстрелил в Алёну. Проверенных людей у Великой княгини всея Руси было… по пальцам одной руки пересчитать.

— Я понял, — сказал я. — Время до вечера есть… что-нибудь придумаю. Жди, пришлю Ратмира с посланием.

Она чуть заметно кивнула.

Я поднялся, шагнул к печи, открыл дверцу и сунул малый пергамент в пламя. Подождал, пока от него не останется ничего, кроме скрутившегося пепла, поворошил угли кочергой и вернулся на место.

И заговорил другим голосом… так, будто мы всё это время только о том и беседовали.

— Теперь о долях, Мария. Тянуть дальше нельзя…

Я развернул большую роспись и повёл по столбцам.

— Первое. Раненые и семьи павших. Вот расчёт по спискам моего госпиталя и по полковым росписям.

— Согласна, — она пробежала столбец глазами. — Дальше.

— Дальше полки. Серебра казанского мы добыли тридцать одну тысячу московским счётом, да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина уже отписана в казну Великого князя, остаток режем по полкам, как резали после Новгорода. Кони розданы ещё под Казанью, меха идут особым счётом… — я перечислял, она кивала, изредка помечая пером на полях.

Всё шло гладко ровно до…

— Так… — её палец остановился на предпоследней строке. — А это что?

— А это, государыня, самое интересное, — светло улыбнулся я. — Доля воеводы. Моя!

Она вгляделась в цифру. Подняла на меня глаза. Снова вгляделась… видимо, надеялась, что ей померещился лишний ноль.

— Побойся Бога, Дмитрий. Это же втрое против всякого обычая!

— Обычай, — согласился я, — писан для обычных походов. А теперь давай посчитаем вместе. Пушки под Казанью стояли чьи? Мои. Порох, почитай, весь с моих заводов. Лекари, что твоему войску три с половиной тысячи раненых с того света вытащили, — мои выученики, кормлю и учу я. Гранаты, что казанскую конницу в воротах пожгли… тоже, представь себе, мои… — я загибал пальцы. — И заметь, Маша, я ещё ни словом не помянул, кто удержал твоё войско!

— За верность престолу долей не платят! — она подалась вперёд. — Верность — долг, а не товар!

Она спорила всерьёз. Вот что было прекрасно… она с первого пергамента понимала, что мы играем на публику, и всё равно спорила взахлёб. Казна была для неё больным местом безо всякого лицедейства.

— Долг, говоришь… — протянул я.

И сделал то, чего в этом кабинете не делал. Поднялся, обошёл стол… и уселся на край столешницы прямо напротив неё, сдвинув локтем стопку грамот.

Глаза у Марии Борисовны стали ещё шире. Она открыла рот… и закрыла.

— Дорогая, — проникновенно сказал я. — Ты разграбила мой двор. Мне жить не на что.

Секунды на три в кабинете стало очень тихо. «Дорогая»… Великой княгине… в её собственном кабинете. За стеной, надо думать, кто-то сейчас забыл, как дышать.

— Двор?.. Твой двор разоряла не я… — начала она, справившись с голосом.

— Твои люди. Под твоими стягами, — отмахнулся я. — Я, воевода московский, пока брал для тебя Казань, потерпел огромные убытки! Где справедливость? Где серебро, что я хранил в погребе? А там было почти четыре тысячи серебром! — я наклонился чуть ближе и понизил голос, но при этом, чтобы у дальней стены его всё ещё было слышно. — И потом… не забывай. Пройдёт немного времени… и мы сможем объявить о помолвке. Сама рассуди, куда это годится… жених Великой княгини и в латаном кафтане.

Вот теперь надо было видеть её лицо.

Как я уже сказал, она понимала, что это игра… и всё равно от её лица сейчас можно было прикуривать.

— Ты… — выдохнула она. — Да как у тебя язык…

Я насладился этим зрелищем сполна… честно, до дна. Такие мгновения в моей нынешней жизни выпадали нечасто.

Потом наклонился к самому её уху и прошептал…

— Только представь, как завтра засуетятся те, кто нас сейчас слушал.

Мгновение она сидела неподвижно. Потом до неё дошло… Плечи её опустились, и она прошептала в ответ, почти касаясь губами моей щеки.

— Боже… кого же я привела в Москву.

— Друга, — ответил я и отстранился.

Дальше мы доигрывали уже вдвоём, и доигрывали с удовольствием. Она «выторговала» у наглого воеводы половину… сошлись на том, что моё подворье отстроит казна, а сверх воеводской доли мне отпишут возмещение за разор, по описи, которую составит дьяк. Спорили громко… под конец она даже прикрикнула…

После чего я свернул роспись, поклонился и вышел.

Рынды за дверью стояли каменные… даже слишком каменные. Я прошёл мимо них по переходу неспешным шагом, кивая встречным дьякам… и считал про себя.

Две наживки в воде. Богдан со своей исповедью… и «помолвка». Осталось третье… к вечеру расставить своих людей у её дверей.

И ждать, кто первым выйдет на живца.

POV

Митрополит Кирилл разбирал епархиальные грамоты, когда в дверь постучали.

— Войди.

Вошёл отец Паисий, соборный протопоп. Притворил за собой дверь, поклонился… и остался стоять у порога, сложив руки на животе.

— Что случилось, отче Паисий?

— Только что приходил причаститься Богдан, владыко… сотник Строганова.

— И? — Кирилл отложил перо. — В чём же он покаялся?

— В том, владыко, что ему ведомо, кто послал на дорогу к Нижнему Новгороду разъезды… чтобы его и детей боярских убили.

Кирилл вскочил со стула раньше, чем успел себя одёрнуть.

— Он назвал имена?

— Нет, но…

— Что «но»⁈

— Он дал понять, что будет молчать, — ответил Паисий, — что унесёт эту тайну с собой в могилу… на благо княжества и церкви святой. Ибо, сказал он, нет никого, кто радел бы за родину так, как радеет он сам.

Кирилл медленно опустился обратно.

— Иди, — наконец сказал он и, выдвинув из-под столешницы окованный ларец, достал и протянул протопопу кошель. — За труды твои. И язык держи за зубами крепче обычного… Богдан сей… человек воеводы, а у воеводы руки длинные.

— Мне ли не знать, владыко, — Паисий принял серебро, поклонился и вышел так же тихо, как вошёл.

А Кирилл остался один… И принялся разбирать услышанное.

Первое, что резало… время.

Пытка на нижегородской дороге была месяцы назад. Если бы сотника давила совесть, он пришёл бы к аналою ещё осенью… во Владимире, в любой сельской церквушке по пути, благо храмов на Руси хватает. Он же пришёл сегодня… на второй день после въезда Строганова в Москву. Пришёл, опять же, в кремлёвский собор, к соборному протопопу.

— «Нет… Совесть так себя не ведёт, — подумал Кирилл.–Так себя ведёт расчёт».

Второй вопрос волновал его не меньше первого… кому это сказано.

На исповеди говорят Господу… так учат с амвона. Но Богдан тёртый воин… такие люди понимают, как устроен мир, лучше иных книжников. Сказать подобное в Кремле, у главного аналоя княжества… значит сказать тем, кто стоит над аналоем. Сотник не мог этого не понимать.

Стало быть он и хотел, чтобы услышали. Вопрос… зачем?

Кирилл поднялся и прошёлся вдоль полок…

Могла это быть ловушка Строганова? Могла. Боярин ещё на реке спрашивал его про исповедь… в лоб спрашивал, глядя в глаза. Не получил ничего… и мог решить проверить печать на устах церкви иначе. Это было бы вполне в его духе…

Кирилл повертел эту мысль… и отложил. Не отбросил, но отложил. Строганов не мог знать о его сговоре со старухой. Об этом сговоре на всём свете знали двое… он сам и Мария Ярославна.

И разъезды отправляла Мария Борисовна! Проклятая старуха. Эта, если потонет, утянет его за собой…

— «А что, если Богдан торгуется?» — поймал себя на мысли Кирилл.

А эта его присказка про радение за родину… Кирилл невесело усмехнулся. За годы у исповедального аналоя он усвоил твёрдо… чем громче человек поминает родину, тем точнее знает, сколько стоит его любовь к ней. Сотник назначал цену и ждал покупателя.

Сходилось всё… кроме одного.

Богдан был верным псом Строганова.

Не слугой за жалованье… псом. Этот человек с простреленной рукой вывез строгановских детей из Москвы. Пошёл вместе с князем Бледным на Москву, мстить за Строганову.

— «Нет, что-то тут не так», — подумал Кирилл

Если Богдан лает по хозяйской команде… Тогда первая мысль, отложенная в сторону, возвращалась… (Строганов расставляет ловушку).

А если всё-таки торгуется… если корысть проела Богдана… то любой день промедления мог кончиться тем, что сотник понесёт свои имена не к аналою, а на Боярскую думу.

Кирилл вернулся к столу и долго сидел неподвижно.

Как ни поворачивай… с какой стороны ни заходи… из всех решений самым простым оставалось одно. Убрать Богдана. Тайна ляжет в могилу вместе с ним… как он и обещал Господу.

Кирилл поймал себя на том, что рассуждает об убийстве человека, которому сегодня утром его протопоп отпустил грехи… Он перекрестился на образ Спаса.

Разумеется, сам он этого делать не станет. Ни руками, ни словом прямым… есть черта, которую переступать нельзя даже мысленно.

Но есть на свете та, у которой рука уже поднималась… и не дрогнула. Ей хватит трёх слов. «Сотник знает имена». Дальше старуха всё решит сама… и решит быстро, в этом ей не откажешь.

Кирилл посмотрел в окно…

До вечерни, после которой он обыкновенно навещал палаты Марии Ярославны, оставалось четыре часа.