Глава 6

Слова Ярослава повисли в воздухе, и я стоял и не понимал их. То есть по отдельности понимал каждое. «Великая княгиня». «Убила». «Алёну». А вместе они не складывались… мозг просто отказывался пропускать эту фразу внутрь.

— Что ты сказал? — глухо спросил я.

— Брат, — Ярослав впервые назвал меня так, и от этого стало только хуже, — Великая княгиня убила Алёну… Арр! — он прорычал, сжимая рукоять так, что клинок наполовину пополз из ножен и с лязгом упал обратно. — Она приехала с рындами на твой двор и стоило Алёне выйти на крыльцо… её убили из арбалета.

Тело среагировало раньше головы… пальцы сами собой сжались на рукояти сабли, дыхание сбилось, и мне стоило чудовищных усилий не достать оружие. Поведение Холмского, Шуйского и Рюриковичей рисовало в моём наполненном злостью мозгу образ врага. Я хотел крови… мести, возмездия.

Справа и слева от меня молча встали Семён и Григорий. Просто встали, и я увидел, как их ладони легли на рукояти. Напротив нас стояли Холмский, Шуйский, оба Рюриковича. И между ними, за их спинами — Иван. Восемь человек с саблями в тесном шатре, и каждый смотрит на чужие руки. Было очевидно, что одно неловкое движение или слово и здесь прольётся кровь.

Внутри я понимал, что резни нельзя допустить. Тем более, что я понял, что они пришли на защиту Ивана.

Но у меня и в мыслях не было вымещать на мальчишке свою злость. Он-то тут ни при чём.

Вдруг полог откинулся.

— Вань, я мишень новую поставила, пошли постре… — Ива осеклась на полуслове.

Не представляю о чём она подумала в тот момент. Но картина выглядела примерно так… восемь воинов, руки на саблях, перекошенное лицо Ярослава. За спинами Рюриковичей — Иван.

К её чести, думала она недолго. Миг, и в два шага оказалась за спиной Семёна, и её ладонь легла на кинжал. Четырнадцать лет девчонке. А соображает быстрее иных сотников.

Я покачал медленно головой, посмотрел на Холмского.

— Кто прислал вести о смерти? И когда? Из Москвы? — я всё ещё цеплялся за надежду, что это ошибка. Что где-то в цепочке гонцов кто-то что-то переврал, и Алёна жива.

— Гонец прибыл от моего сына, — ответил Холмский.

— И? — почти выкрикнул я.

Иван в это время крутил головой, силился понять, что происходит. Разумеется, он всё слышал. Но понять и принять — для одиннадцатилетнего парня это две разные вещи. Он попытался выйти вперёд, и но Дмитров молча завёл его к себе за спину. Мальчишка возмутился было, но осёкся, глядя на наши лица.

— Из послания ясно одно, — продолжил Холмский глядя мне в глаза. — Твоя жена погибла, Дмитрий. Как и сказал Ярослав, её убил один из рынд Марии Борисовны.

— Этот рында выкрикнул: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!», — с перекошенным от ярости лицом произнёс Ярослав.

Я повернулся к шурину.

— А тебе от кого вести пришли?

— От отца, — тут же ответил Ярослав. — А ему сообщил твой бывший сотник. Богдан.

— Богдан? — ещё сильнее удивился я. — Где он?

Ярослав оскалился.

— Люди Марии Борисовны напали на него по дороге. Но он отбился и добрался до Нижнего Новгорода. Передал всё отцу, и отец сразу послал гонцов к тебе.

— И они прибыли одновременно? Оба? — мне показалось это неправдоподобным.

— Практически да, — ответил Ярослав.

Я посмотрел на Григория. На Семёна. Потом на Ярослава, на его красные глаза, на пальцы, что в третий раз ползли к рукояти. Он был на взводе. Ещё немного, и он либо рубанёт кого-нибудь из Рюриковичей, либо вскочит на коня и поскачет в Москву, мстить. Я понимал это состояние… потому что сам сейчас стоял в шаге от него.

Поэтому я сделал то, чего от меня никто не ждал.

Шагнул к шурину и хуком врезал ему в челюсть.

Голова Ярослава мотнулась, глаза поплыли, и он мешком осел на землю. Семён успел подхватить его под мышки, чтобы не приложился затылком. В шатре стало очень тихо. Все смотрели на меня, как на умалишённого. Может, и правильно смотрели.

Я тряхнул кистью. Удар дошёл до цели, но и в руку отдал так, что пальцы свело.

— Семён, — сказал я, — зови моих телохранителей. Княжича Бледного, который перебрал лишнего, тащите в мой шатёр. Приставишь к нему двоих… нет, четверых курмышских. И чтобы глаз с него не спускали. Когда проснётся, не выпускать, пока я не приду.

Семён кивнул и, высунувшись из шатра, свистнул кого-то. Я повернулся к отцу.

— Отец, прошу тебя, отправляйся в Москву. Разберись, что произошло. Сможешь?

— Да, — коротко ответил Григорий, и тут же спросил. — А охрана Великого князя?

Я посмотрел на Шуйского.

— Алексей, с этой минуты ты отвечаешь за жизнь князя.

— Почему не мы? — почти хором подались вперёд Дмитров и Меньшой.

— Потому что я вам не доверяю.

Сказал, как есть. Не время было подбирать слова. Братья переглянулись, Меньшой открыл рот, но я опередил.

— Если Мария Борисовна и впрямь замешана в смерти моей жены и нерождённого ребёнка… — я сделал паузу. — Я даже представлять не хочу, что будет.

Меньшой закрыл рот и правильно сделал. Тем временем я перевёл взгляд на Холмского.

— Где твой гонец?

— У меня в шатре.

— Веди. — И прежде, чем сдвинуться с места, я посмотрел на Иву. — Беги к полкам Ярослава. Найди тысяцкого. — Она кивнула. — Скажи, что воевода Строганов просит привести гонца от князя Бледного к шатру Холмского. Бегом.

— Сделаю, — тут же ответила Ива. Перед тем как выскочить, она метнула взгляд на Ивана, потом посмотрела на Рюриковичей и смачно плюнула на землю. Открыла было рот сказать что-то ещё, но Григорий отвесил ей лёгкую затрещину.

— Бегом выполнять приказ воеводы.

Ива обиженно повернулась, глядя на отца, но, столкнувшись с ним взглядом, потеряла желание выяснять отношения. Миг, и она исчезла.

Мы вышли из шатра Великого князя, и Григорий остановился рядом, положил руку мне на плечо.

— Как ты?

Я несколько секунд подбирал слова. В голове была откровенная каша. Алёны больше нет… эта мысль болталась где-то рядом, и пока я не верил. Не мог поверить, потому что не видел её тела. Тут же на меня накатил страх за Анфису. За Аню. За Юрку, за Нуву с Оленой. За всех, кто оставался дома.

— «Не дай Бог с ними что-то случилось…» — пронеслась у меня в голове пугающая мысль. Взяв себя в руки, на сколько это возможно в текущей ситуации, я начал отвечать Григорию.

— Не знаю, отец… просто, не знаю. Словно землю из-под ног выбили. Очень хочу верить, что это ошибка. А сердце подсказывает, что всё и это и впрямь произошло.

Он помолчал, потом спросил тихо.

— Ты думаешь, Мария Борисовна и впрямь убила твою жену?

Я замолчал. Хотелось ответить, что нет, что она на такое не способна. Хотелось… но не получалось.

Потому что я помнил, как после раскрытия её тайны с Глебом она чуть не прямым текстом предлагала мне убрать Ивана Васильевича. Помнил, как по её приказу принесли яд Ратибору и Любаве, и пусть это было милосердием на фоне плахи, но рука у неё не дрогнула. Доброй и пушистой Машку нельзя было назвать.

В этот момент я попытался ответить на главный вопрос. Если всё это правда, то зачем? У меня её сын. В моём лагере, под моей охраной, и она любит его больше жизни. Она отдала мне самое дорогое, что у неё есть, и после этого убивать мою жену? Ревность? Допустим. Она не раз пыталась затащить меня в постель.А Алёна ей поперёк горла. Но Машка не дура. Она понимает, что хуже момента избавляться от Алёны не придумаешь. Я воевода, который имеет уже не малый авторитет в войсках. И объявить Великую княгиню убийцей моей беременной жены и пойти на Москву…

— «Господи, если это правда она, с меня ведь станется и я… чёрт, не хочу об этом думать! — я сплюнул на землю. — Боже, — выдохнул я про себя, — помоги мне».

Я поднял глаза и увидел, как с юга на нас ползла грозовая туча, чёрная, в полнеба. Уже стемнело, но молнии на горизонте вспыхивали одна за другой и на миг высвечивали ряды шатров, частокол и дальний лес.

— Я не знаю, отец, — наконец ответил я. — Пойдёшь со мной к Холмскому послушать гонца?

— Да.

В этот момент из княжеского шатра вышел Холмский. Задержался он там неспроста, наверняка обсуждал с Рюриковичами и Шуйским то, что не хотел говорить при мне. Осуждать его за это было глупо.

— Веди, — сказал я.

Холмский молча кивнул и пошёл вперёд. Несколько шагов мы прошли молча, потом меня всё-таки прорвало.

— Ты серьёзно думал, что я убью Ивана?

Холмский сбил шаг и обернулся вполоборота.

— Поставь меня на своё место. Если бы тебе сообщили, что княгиня убила моего близкого, ты бы что первым делом сделал?

Спорить было глупо. Каждый живёт своей головой, а логика в его словах имелась железная.

В шатре Холмского горели две масляные лампы. Гонец сидел на лавке, одежда в грязи по пояс, от него за три шага несло взмыленным конём. Гнал, стало быть, не жалея ни себя, ни лошади. Увидев нас, он поставил кубок с вином и низко поклонился.

— Боярин… Прими мои соболезнования.

Соболезнования. Слово ударило под дых сильнее, чем ждал. Я тяжело выдохнул и сжал кулаки.

— Рассказывай, — процедил я сквозь зубы, добавил. — Ты видел мою жену? Она точно мертва?

— Я не видел, боярин. Но… — он показал на Холмского. — Сын Данилы Дмитриевича, Василий Данилыч, был там. Он и послал меня с донесением сразу же.

Значит, снова со слов. Всё со слов, всё через третьи руки. Я сжал челюсть так, что желваки заиграли.

— Что там произошло? Что ты успел узнать? — вышел вперёд Григорий.

Гонец облизнул губы.

— Насколько я понял, Великая княгиня прибыла доставить какое-то письмо. Ей как раз пришли вести, что ты, боярин, одержал громкую победу над казанским войском. Княгиня взяла рынд, охранение и поехала на твоё подворье. И когда ворота открылись, один из рынд выкрикнул что-то про колдовство… и выстрелил. — Он запнулся. — Болт угодил Алёне Андреевне в грудь.

— Что было дальше? — спросил я с каменным выражением лица.

— Начался бой, — тут же сказал гонец. — Твои дружинники со стен и башен открыли стрельбу по рындам и по Марии Борисовне. Лошадь под ней пала, болт в шею.

Гонец на этих словах замолчал.

— Дальше, — прошипел я. — Мария Борисовна, я так понимаю, жива?

— Да, — гонец кивнул и продолжил, глядя в пол. — Почти все твои дружинники пали или ранены, но и рынд всех положили. В Москве гремело несколько часов.

— Гремело?

— Да, — ответил гонец. — Твои дружинники бросали гранаты, вроде даже тюфяком по московской коннице стреляли.

— Коннице? — тут же спросил я, оху…охреневая от масштабов сражения.

— Боярин, я рассказываю со слов. Но насколько я понял, Мария Борисовна, когда с лошади свалилась, провалилась в беспамятство. Несколько рынд ускакали к охранным полкам в Кремль. Они-то и вытащили из-под лошади живую Марию Борисовну. Потом был бой, твои дружинники сдаваться отказались.

Я переглянулся с Григорием. Дела набирали не просто скверный оборот, а… у меня даже слов не подбиралось.

— Что с моими детьми? — спросил я.

— Их не нашли, — тут же ответил гонец.

Не нашли. Два слова, в которых уместилось всё: и надежда, и ужас. Не нашли, значит, не лежат во дворе. Не нашли, значит, кто-то успел их спрятать?

— «Сука, где Богдан, когда он мне так нужен!»

В этот момент полог откинулся, и Ива вошла вместе со вторым гонцом.

Если я правильно понимал цепочку услышанного, его рассказ должен быть построен со слов Богдана.

— Где письмо? — спросил я у него первым делом.

— Осталось у княжича, — ответил гонец.

Я скривился. Княжич сейчас «отдыхал» в моём шатре под охраной четверых курмышских. Ладно. Письмо тестя никуда не денется, прочту чуть позже.

— Рассказывай, что тебе известно. И начни с того, кто напал по дороге в Нижний Новгород на Богдана.

— Так вот он и напал! — гонец вскинул руку и ткнул пальцем в первого.

Тот поперхнулся вином, вытаращился на нас и рухнул на колени.

— Христом Богом клянусь, не делал я этого! Брешет он! Данила Дмитриевич, ты ж меня с малых лет знаешь, я тебе верой и правдой служу, я…

— Помолчи, — сказал Холмский и повернулся ко мне. — Я Матвею доверяю. Они с моим сыном Василием с детства дружны, и ни разу подлости за Матвеем не водилось.

Я повернулся ко второму и положил руку на кинжал. Не для угрозы даже… просто рука сама легла.

— Как это понимать?

Второй гонец смотрел на меня со страхом.

— Воевода, не виноват я! Всё, что говорю, это слова князя Бледного и сотника твоего, Богдана. Я лишь передаю.

— Богдан так и сказал, что напал он? — я кивнул на Матвея. — Может, описал его? Рост, лицо, конь?

— Не могу знать. Мне сказали только, на него напали люди, что преследовали от самой Москвы. А раз он из Москвы… — замялся он и тихо добавил: — Вот я подумал.

— Ладно, — сказал я, — с этим разберёмся позже. Что ещё рассказал Богдан…

Договорить я не успел.

Снаружи послышались далёкие крики. Я в два шага оказался у выхода и выглянул наружу. Со стороны рва метались огни, и молния высветила на миг тёмную массу, катившуюся к нашим укреплениям.

— Казанцы пошли на вылазку! — сказал вставший рядом Григорий.

Я повернулся к нему.

— Оба гонца на тебе. — И выбегая из шатра выкрикнул: — Сбереги обоих любой ценой!

— А ты куда? — в спину крикнул он.

— Туда, — я указал на прорвавшийся к рвам отряд татар.

Но прежде я домчался до своего шатра. Внутри находились четверо курмышских и Ярослав на лежанке, уже застонавший, но ещё не пришедший в себя.

— Помогай! — рявкнул я ближнему, сдёргивая кафтан.

Поддоспешник, кольчуга сверху… два воина натянули её на меня рывком, затем пояс с саблей. Шлем. Щит я подхватил у выхода, продел руку в ремни на ходу.

Снаружи лагерь уже кипел. Ревел рог, где-то били в било, десятники орали, сгоняя людей в строй, полуодетые воины выскакивали из шатров с копьями наперевес. Дождь пошёл всерьёз, он лупил по шлему и стекал за ворот.

Как татары умудрились подойти незамеченными, ума не приложу. Либо выскользнули из ворот в темноте, что маловероятно, либо ещё днём спрятали отряд в лесу и ждали ночи.

— Воевода! — кто-то из дружинников сунул мне в руки поводья Барса.

Конь плясал, прижимая уши. Я взлетел в седло, и почти сразу рядом вырос на коне Семён. Лук за спиной, сабля наголо, борода мокрая, глаза злые и весёлые разом.

Как в старые добрые времена, мелькнула у меня мысль. Вот только ни черта они не были добрыми, времена эти.

Я загнал эту мысль поглубже и дал Барсу шпоры.

Мы вылетели к южному участку рва, где кипело сильнее всего. Татар было много… и сотни две, может, две с половиной уже перехлестнули через недокопанный участок и резались с воинами, на некоторых из которых не было даже кольчуги. Враг застал их врасплох, но они не дрогнули и своими жизнями дали столь ценное для нас время. Часть из них с факелами, обмотанными просмолённой ветошью, отбивались от изогнутых сабель и копий…

— Воины, ко мне! — заорал я, срывая голос. — Сомкнись! Не пускать к погребам!

Строй собирался на глазах, мы ударили во фланг прорвавшимся, и я шёл на самом лезвии атаки. Мне нужно было это. Я желал мести и тут подвернулся тот, на ком мог вымести свою злость…

Первый татарин вырос слева. Я принял древко на щит, довернул корпус и достал его саблей поперёк шеи. Барс грудью снёс следующего, и тот исчез под копытами. Справа рубился Семён. Я видел его краем глаза, слышал его хриплое «н-на!» при каждом ударе. Дождь, кровь и грязь смешались в одно, клинок скользил, мир сузился до трёх шагов вокруг, освещаемых вспышками с неба. Гром бил так, что не слышно было собственного крика.

Татары дрогнули. Их расчёт был на суматоху, на сонный лагерь и уставших после перехода воинов, а напоролись на достойный ответ.

И тут из свалки вышел он.

Батыр… другого слова не подберу. Здоровенный, на голову выше любого из наших, в пластинчатом доспехе, в руках секира на длинном древке. Работал он ею широкими, страшными по силе дугами, и каждая такая дуга оставляла за собой пустое место. Двое моих легли, не успев даже вскрикнуть. Третий подставил щит, и он лопнул, а воин улетел в грязь.

— Мой! — рявкнул Семён и послал коня вперёд.

Он рубанул сверху, и батыр принял удар на древко, провернул секиру и обратным махом ударил Семёнова коня по ногам. Конь заржал, завалился, и Семён вылетел из седла грохнувшись оземь. Батыр шагнул к нему, поднимая секиру.

В тот момент я не думал. Барс прыгнул на длину корпуса, я вложился в удар всем весом, но батыр, зараза, успел. Развернулся и встретил мой удар. Секира врезалась в мой щит, и тот с хрустом сложился пополам, а руку до плеча пронзило так, будто её сунули под кузнечный молот. Я едва удержался в седле. Обломки щита повисли на ремнях, левая рука не слушалась. Батыр уже заносил оружие снова.

— «Врёшь, — подумал я, дёргая Барса в сторону, — врёшь, не возьмёшь…!»

Секира прошла в ладони от моего колена. Я рубанул в ответ, и сабля скрежетнула по пластинам, оставив борозду, и всё. Семён ворочался в грязи, пытаясь встать, нашаривая клинок. Батыр перехватил древко для нового замаха… добивающего, и я понял, что не успеваю ни ударить, ни закрыться.

В это мгновение я услышал короткий свист над ухом…

И стрела вошла батыру под срез шлема, в глазницу, по самое оперение. Он застыл с занесённой секирой. Постоял так одно длинное мгновение, а потом рухнул навзничь, и грязь плеснула из-под него в стороны.

Я обернулся.

На земляном валу, шагах в сорока, стояла Ива. Она уже тянула из колчана вторую стрелу…

— «Хрен с тобой… — подумал я. — Разберусь позже!»

Тем не менее я махнул ей рукой, чтобы убиралась, но она сделала вид, что не заметила этот жест, выпустила вторую стрелу и потянулась за третьей.

— Семён! — я спрыгнул с коня, подхватил его под руку. — Живой?

— Живой… — прохрипел он, отплёвываясь от грязи. — Стар я уже для таких дел.

— А почему лук не достал?

Он скривился.

— Тетива порвалась, — ответил он и его взгляд упал на мёртвого батыра. Глянул на стрелу, потом на вал, усмехнулся. — Ну, Ивка… Ну, коза…

Вокруг наши уже дожимали остатки вылазки. Однако радость победы, быстро схлынула, когда я вспомнил, про Алёну… детей и вообще всё, что произошло.

И что хуже, я не знал, что делать.