Глава 7

Дождь фактически закончился вместе с боем… раз, и всё. Туча уползла на север и на короткий миг над лагерем повисла тишина.

Однако длилась она не долго. Вскоре уже округа заполнилась стонами раненых и криками десятников, собирающих своих. Кто-то долго звал какого-то Фрола, и по голосу было ясно, что зовущий потерял надежду найти того живым.

Я сидел в седле у южного участка рва и смотрел, как лагерь приходит в себя. Между телами ходили люди с носилками. Раненых наших стаскивали к шатрам, где уже развернулись лекари Фёдора. Татарских тяжёлых, кого уже не вытянуть, добивали коротким ударом в шею. Просто потому, что оставить человека умирать до утра с распоротым животом гораздо хуже.

Убитых наших складывали в ряд у частокола. Я насчитал почти сотню тел, прежде чем остановился.

У недокопанного участка рва, там, где лежал батыр со стрелой в глазнице, я заметил Семёна. Он стоял возле тела, но смотрел не на него. Рядом с мёртвым хозяином топтался здоровенный конь… под стать батыру. Стоял и не уходил. Семён что-то говорил ему вполголоса, гладил по морде, потом полез в седельную сумку убитого, достал оттуда горсть чего-то и скормил с ладони. Конь взял.

Потом Семён подобрал поводья и повёл его в мою сторону. Я уже приготовился спросить, что он хочет с ним делать, но он прошёл мимо. Разумеется, я развернул Барса, чтобы посмотреть куда он идёт.

И на валу увидел Иву. Я уже думал, что она ушла отдыхать, но оказывается она не покидала поле боя. Было видно, что она ещё там, в бою.

После первого боя у многих бывает отходняк. Такой накрыл и Иву.

Семён остановился перед ней и протянул поводья.

— Твой трофей с первого врага, — сказал он.

Ива медленно подняла на него взгляд, потом посмотрела на коня. Конь посмотрел на неё. И тут её отпустило и она улыбнулась. Взяла поводья, подошла к седельной сумке, вытащила горсть овса и подставила ладонь, второй рукой поглаживая гриву.

— Назову тебя Ветер, — сказала она коню.

— Почему Ветер? — подъехав спросил я.

Она повернулась ко мне. Дождевая вода стекала у неё с волос за ворот, а ей было плевать.

— Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Я усмехнулся и, погладив коня за ушами, ещё раз оглядел поле боя.

Оставаться смысла не было. Но, прежде чем уехать, я подъехал к шатрам лекарей, нашёл старшего из фёдоровских учеников.

— Справляетесь?

— Справляемся, воевода.

— Если понадоблюсь, передай Федору, чтобы слал за мной сразу.

Ученик кивнул, не отрываясь от работы.

А у меня были другие дела. Звучит цинично… ночная вылазка, раненые, а у воеводы «дела». Но именно поэтому и дела. Потому что, если я отправлюсь шить раненных, могу потерять контроль над войском.

Но прежде мне нужны были ответы, и многие из них я мог получить из письма. К тому же мне доложили, что Ярослав очнулся и… что он в бешенстве.

В шатре горела одна лампа. Ярослав сидел на моей походной лежанке, и картина была крайне красноречивая. Один кувшин валялся опрокинутый, а из второго он как раз наливал себе в кубок вина.

Четверо курмышских стояли у стен и старательно смотрели в никуда. Я мотнул головой на выход.

Сел рядом с шурином. Кольчугу пока снимать не стал и, как выяснилось через минуту, правильно сделал.

Молчали долго. Он пил. Я ждал. Челюсть у него слева уже наливалась синим — моя работа. Хук вышел на совесть…

— Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Чтобы вместе с Алёной не оплакивать и тебя.

— Мы бы их перебили на раз-два, — сказал он в кубок.

— ЯРОСЛАВ! — я повысил голос, и он вздрогнул. — Кого ты собирался перебить? Холмского? Шуйского? Ивана и его дядьёв?

Он открыл рот, но я не дал.

— В чём их вина? Они были за сотни вёрст от Москвы. Они не причастны к смерти Алёны. Всё, что они сделали, это встали между тобой и мальчишкой, потому что ты влетел в шатёр с саблей наполовину из ножен и глазами бешеной собаки.

Ярослав сплюнул на кошму. А потом развернулся и сгрёб меня за ворот. Даже через кольчугу я почувствовал, какой у него сильный хват, аж кольца в плечо впечатались.

— ТЫ! ТЫ… КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ СПОКОЙНЫМ! — заорал он мне в лицо, обдавая винным духом. — ЭТО ЖЕ АЛЁНА! ТВОЯ ЖЕНА! ТЫ ЖЕ ЛЮБИЛ ЕЁ!

Я не сопротивлялся. Не отводил глаз и не разжимал его пальцы. Просто ждал. Пусть держит. Пусть орёт. Мне не жалко, а ему надо.

Ждать пришлось недолго, вскоре хватка начала ослабевать. Плечи у него затряслись, он уткнулся лбом мне в наплечник и заревел. Не заплакал, а именно заревел.

— Это несправедливо, — выдавил он. — Она же… она никому… Митя, она же никогда никому зла…

— Знаю.

— Несправедливо…

— Знаю, — повторил я. И, глядя поверх его головы, сказал то, что думал: — Поверь мне. Я найду, кто это сделал. И вырежу весь их род до седьмого колена. Под ними земля будет гореть, и нигде им не будет спасения. Ни в Москве, ни в Новгороде, ни за морем.

Ярослав отстранился и посмотрел на меня. Ему стало легче. Людям вообще становится легче, когда они понимают, что рядом кто-то ненавидит так же сильно, только тише.

— Тогда почему ты… — он мотнул головой в сторону княжеского шатра, — там, почему ты не дал…

— Потому что я не верю, что Мария Борисовна отдала такой приказ.

Он хотел возразить, на что я поднял ладонь.

— Дай мне письмо. То, что отец тебе прислал. Я хочу прочесть сам, а не слушать, пересказ пересказа.

Ярослав помедлил. Допил кубок одним длинным глотком, полез за пазуху и вытащил измятый в комок пергамент. Протянул мне и отвернулся.

Я придвинул лампу и развернул лист.

Сыну моему возлюбленному Ярославу Андреевичу, отец твой, князь Андрей Фёдорович, пишет в горе великом, коего не знал за всю жизнь свою.

Крепись, сын. Сестры твоей, Алёны, больше нет. Дочь моя убита в Москве, на подворье мужа своего, и дитя нерождённое убито вместе с нею.

Пишу тебе то, что знаю сам, а знаю я со слов Богдана, сотника Дмитриева, что прискакал ко мне в Нижний, весь в крови своей и чужой. Ранен он был стрелой в бок, да Бог миловал… кость не задета, нутро цело. Лекари мои рану зашили, жар был две ночи, ныне спал.

Рассказал он вот что.

В день, как пришли в Москву вести о победе вашей над казанским войском, Великая княгиня Мария Борисовна собралась и поехала на подворье Строгановых. С нею были рынды её и охранение конное. Сказывала, что везёт Алёне письмо от мужа и хочет сама порадовать жену воеводы, что принёс Руси такую победу.

Ворота ей отворили. Алёна вышла на крыльцо встречать. И тут один из рынд княгининых вскинул самострел, крикнул на весь двор: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!» — и выстрелил. Болт ударил дочь мою в грудь. Богдан клянётся, что смерть была скорая и она не мучилась. Не знаю, правду он говорит или щадит меня, старика.

Дальше был бой. Дружинники Дмитриевы со стен и башен ударили по рындам и по всей свите, никого щадить не стали, и княгиню тоже. Лошадь под Марией пала, сама она, жива ли, нет ли, Богдан доподлинно не знает: когда её из-под лошади тащили, была без памяти. Из Кремля подошли охранные полки, и подворье брали приступом до самой ночи. Дружина Дмитриева сдаваться не стала. Полегли, почитай, все.

О детях же скажу тебе так, и ты передай зятю моему слово в слово. Богдан, хлеб свой отработал сполна. О детях и о бабах, что жили в доме, он позаботился и люди княгини их не сыскали и не сыщут, сколько бы ни искали. Более о том писать не стану, потому как письмо может попасть в чужие руки. Скажу одно… спрятаны надёжно, и я, благодаря Богдану, знаю где. Дай Бог, скоро мои люди заберут их и доставят в Нижний.

Также передай Дмитрию, что за самим Богданом была погоня. На дороге в Нижний напали на него люди, двоих положил и ушёл лесами. Стало быть, кому-то очень надобно, чтобы правда о том дне до нас не дошла.

Теперь о главном, сын.

Я не знаю, зачем Мария это сделала. Ума не приложу. Не складывается у меня это в голове, хоть ты меня режь. Но и не ПРОЩУ. Не может отец такое простить, и не проси Бога, чтобы я простил… не услышит Он такой молитвы, а услышит другую.

Я поднял все силы, что остались у меня под рукой. Разослал людей по вотчинам и к тем, кто мне должен и кто помнит добро. Пойду на Москву и спрошу за кровь нашу… с княгини, с бояр, с любого, кто за этим стоит, но спрошу.

Возвращайся, сын. Объявите княгиню убийцей и воротите войска обратно. Пусть Дмитрий бросает Казань… она никуда не денется, а честь рода ждать не может. Вместе мы спросим с Москвы так, что внуки запомнят.

Береги себя, Ярослав. Ты у меня один остался из… — тут слово было зачёркнуто, густо, в несколько черт, — ты у меня остался. Обнимаю и жду вестей.

Отец твой, Андрей'.

Я дочитал. Потом вернулся к концу и перечитал ещё раз, медленно, строку за строкой. «Пойду на Москву и спрошу». Я прикрыл глаза.

Старик поднимает Нижний Новгород на Москву. И зовёт меня с войском…

— «Ай, да семейка у меня», — подумал я.

— Ты же понимаешь, что это мятеж? — не открывая глаз от письма, сказал я. — Что нас с говном съедят?

Слова были не из этого века, но Ярослав понял.

— Но она же убила Алёну! Мы должны отомстить! — он подался ко мне. — Или ты… ты что, смиришься с тем, что она сделала?

Ответить я не успел. Полог откинулся, и в шатёр вошли Григорий с Семёном. По одному отцовскому лицу я понял, что ночь ещё не закончилась.

— Дмитрий, — сказал Григорий. — У нас проблемы.

— Мать твою, — вырвалось у меня. — Что ещё?

— Рюриковичи подняли полки и отходят в сторону от лагеря. И, судя по всему, Шуйский со своими пойдёт следом.

Я сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Досчитал про себя до пяти и поднялся.

— Поднимай курмышских.

Григорий шагнул и встал на дороге, преградив мне путь.

— Что ты задумал?

— Не допустить раскола армии, — сказал я и прошёл мимо него.

После боя времени прошло всего ничего, люди ещё не ложились, и мой шатёр стоял вплотную к дружине, так что на её сбор хватило десяти минут. Полтысячи курмышских сидели в сёдлах передо мной. Я оглядел их и в который раз подумал, что эти пятьсот стоят иного пятитысячного полка. И что тратить их в резне со своими я не дам никому.

— Ратмир! Воислав! — Оба выехали вперёд. — Ваша задача захватить погреба и пушки. Берите по сотне, встаньте у пороховых землянок и у орудий. Никого не подпускать. Вообще никого, кто бы ни пришёл и чьим бы именем ни назвался. Пушкарским сотням передадите развернуть орудия на холм.

Я указал рукой. Там, где, уже угадывались движущиеся полки Рюриковичей.

— Дулом на холм? — серьёзным тоном спросил Ратмир. Он прекрасно понимал, что это могло значить.

— Дулом на холм, — подтвердил я. — Заряжать не сметь. Фитили не запаливать. По крайней мере без команды. Надо чтобы с холма было видно, куда они смотрят и всё.

Он кивнул, и вместе с Воиславом они погнали коней и за ними потянулась конная сотня.

И вот тут, в самый неподходящий момент, заиграла труба. Но не моя. Я ещё успел подумать, какой болван… когда услышал крик.

— ИЗМЕНА-А! МАРИЯ БОРИСОВНА УБИЛА ЖЕНУ ВОЕВОДЫ СТРОГАНОВА! ИЗМЕНА! МОСКВА ПРЕДАЛА НАС! ИЗМЕ-Е-НА!

У меня глаза на лоб полезли. Ярослав несся верхом на коне вдоль линии шатров и орал на весь лагерь. А лагерь пока ещё ничего не понимал. Люди высовывались из шатров, хватались за оружие, вертели головами не понимая, что происходит.

Полки Рюриковичей отходили к холму, московские снимались следом, и до этой минуты всё шло тихо. Так сказать, контролируемый развод по разным углам, где обе стороны делают вид, что так и задумано. Потому что и они, и я понимали: начнись резня прямо здесь, между шатрами, и от войска не останется ничего.

Я пришпорил Барса.

Шурин увидел меня слишком поздно. Барс шёл наперерез, я привстал в стременах и на полном ходу вложился плечом. Удар вышел мощным и Ярослава вынесло из седла. Он пролетел добрых три сажени и рухнул на пустой шатёр. Жерди хрустнули, полотно спружинило, и он утонул в этой куче, дрыгая ногами.

Повезло дураку. Улети он на утоптанную землю с такой скорости, я бы сейчас собирал ему кости. А так всё равно что на батут приземлился.

Курмышские оказались рядом раньше, чем он выбарахтался.

— В цепи его! — сказал я громко, чтобы слышали все вокруг. — И держать в холоде, пока не протрезвеет.

Ярослава выволокли из обломков. Он бился, хрипел, поминал меня словами, за которые в другой день пришлось бы отвечать, но я его не слушал. В отличие от него, я хотя бы старался сохранить холодный рассудок.

А потом стало не до самокопания. Ко мне шли сотники, тысяцкие, воеводы полков. Всем нужны были ответы.

— Что происходит, Дмитрий Григорьевич? — спросил нижегородский сотник.

— Княжич перепил, — ответил я.

Гул набирал обороты, и по обрывкам фраз я понял, что слухи уже распространились по лагерю.

— А правда, что жена твоя погибла от рук Марии Борисовны? — это уже из задних рядов, и толпа затихла разом.

Я скривился.

— Великая княгиня не могла отдать такой приказ, — ответил я. Да, наверняка я этого не знал. Знал только, что обязан это сказать. — Но моя жена… скорее всего, моя жена погибла. Это правда.

Гул пошёл по толпе. Тогда я поднял руку и повысил голос.

— И это всё происки врагов Руси! Их у нас много, вы все это знаете. Ливонцы, Литва, казанцы, ордынцы, шведы… им всем поперёк горла, что Русь встаёт с колен. И вот они ударили. Не по войску! ВОЙСКО им не по зубам, вы им это показали на Суре и показали здесь. Они ударили по нашей вере. По вере в Великую княгиню и в престол, который она стережёт для сына своего!

— А чего ж тогда Рюриковичи ушли? — выкрикнули слева.

— Их ввели в заблуждение! — не запнувшись, ответил я. — Они обмануты, и боятся, что я поверю в лживые слухи. Поэтому слушайте меня. Сейчас все поднимают полки, и мы окружаем холм. Не для боя, а для разговора! Я поеду и всё с ними обговорю. А потом мы вернёмся к делу, ради которого шли сюда два месяца. Возьмём Казань и вернёмся домой. Богатыми героями!

Про богатство я ввернул намеренно. Вера верой, престол престолом, а доля с казанской добычи — это то, что каждый из них уже мысленно потратил. За недостроенный дом и невыкупленную землю воюют крепче, чем за отвлечённые идеи.

— Но главное, запомните! — я тронул Барса и проехал вдоль строя, чтобы видели все. — В этом лагере ВСЕ РУССКИЕ! Братья по оружию и по вере! Кто бы что ни кричал, чья бы труба ни играла, братская кровь здесь не прольётся.

— А как же… — вперёд протолкался сотник из костромских. — Жену твою убили, воевода, а ты мстить не хочешь?

— ХОЧУ!

Слово вылетело из меня раньше, чем я успел его обдумать, и лицо у меня, видимо, перекосило так, что передний ряд качнулся назад. Я подъехал к костромичу вплотную. Барс, зараза, будто понял момент… толкнул его мордой в грудь, и сотник попятился.

— Хочу, — тише повторил я. — Так хочу, что зубы крошатся. Но отвечать будут виновные. ВИНОВНЫЕ, а не все, кто подвернулся под горячую руку. И в том, что я их найду, можешь не сомневаться. Из-под земли достану. — Я выпрямился в седле и рявкнул на всю линию: — А теперь, бегом строить полки!

И началось движение.

Первым ко мне пришёл Пронский, с новгородскими сотнями за спиной. Дмитрий Андреевич встал рядом, поглядел на холм, потом на разворачивающиеся пушки, потом на меня. Разговор у нас вышел короткий.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он.

— Надеюсь.

Он хмыкнул, кивнул и повёл новгородцев на левое крыло.

За новгородцами потянулись остальные. Владимирские, костромские, нижегородские, можайские, коломенские, галичские, за ними мелкие дружины. Московские полки, самые многочисленные в войске, раскололись. Часть снялась и ушла к холму, за Шуйским, но большая часть осталась в наших порядках.

Стояли, правда, смурные, и я их понимал. Хуже нет, чем выбирать между воеводой и князем, когда тебе не объяснили, за что.

На холм же отошли дмитровские, углицкие, вологодские, тверские и дружина Холмского. Последнее, честно говоря, кольнуло.

Я прикинул расклад. Выходило, что за мной большинство, и на глаз примерное соотношение сил семьдесят на тридцать.

Я развернул Барса и посмотрел в сторону Казанского кремля.

Белые стены на мысу стояли, как стояли. Ни движения на башнях или у ворот… И слава Богу. Потому что, если бы Ибрагим прямо сейчас вывел из ворот всё, что у него осталось, и ударил нам в спину… он бы разбил нас, как нефиг делать.

Я сплюнул и погнал коня вдоль строя.

Полки выстроились и охватили холм со всех сторон. Полностью окружив полки Рюриковичей.

Вскоре вперёд выехал Дмитров. Меньшой за его плечом. Следом Шуйский, за ним Холмский. И между ними, на своём коне, в подаренной мной кольчуге из тигельной стали… Иван.

— Зараза, — выдохнул я.

Они не стали ждать моих переговоров. Они вывели мальчишку сами. И правильно сделали, чёрт бы их побрал. С их стороны это был лучший ход из возможных. Пока я собирался ехать на холм и разговаривать с воеводами, они выкатили на всеобщее обозрение живого Великого князя.

Ведь все здесь стоявшие присягали на верность Великому князю.

Иван выехал на середину, между их линией и нашей, и остановил коня.

— С КАКИХ ПОР РУССКИЕ ВОИНЫ ВСТАЮТ ПРОТИВ СВОЕГО КНЯЗЯ? ОГЛЯНИТЕСЬ ВОКРУГ! ЧТО ТВОРИТСЯ?

И по полкам прошло шевеление. Почти сразу вперёд выехал Меньшой. Вот он-то, я думаю, и подсказал Ивану, что говорить.

— МЫ НЕ ПРЕДАТЕЛИ! — заорал он, привстав в стременах. — МЫ ВСТАЛИ НА ЗАЩИТУ СВОЕГО ПЛЕМЯННИКА! ПОТОМУ ЧТО ДО НОЧНОГО БОЯ С КАЗАНЦАМИ СТРОГАНОВ ВМЕСТЕ С КНЯЖИЧЕМ БЛЕДНЫМ ПЫТАЛИСЬ УБИТЬ ИВАНА!

У меня аж в ушах зазвенело.

Тело среагировало быстрее головы, и я уже гнал Барса вперёд, на открытое место, и орал, срывая голос.

— ЧТО ЗА БРЕД ТЫ НЕСЁШЬ!

Барс встал шагах в тридцати от их линии. Я обвёл взглядом всех пятерых и остановился на Холмском. Он сидел в седле чуть в стороне от братьев.

— Данила Дмитриевич! — крикнул я. — Ты там был! Разве ты видел, чтобы я угрожал Великому князю?

Пауза вышла длинной. Холмский посмотрел на Рюриковичей, потом на Ивана.

— Нет, — сказал он, — не видел.

И ропот покатился по рядам с обеих сторон. При этом я видел, как перекосило Меньшого и как заходили желваки на его лице. Дмитров сдержался лучше, и лишь гаденько усмехнулся. Оба поняли то же, что и я, Холмский лгать под их дудку не станет. В перетягивании войска он участвовать отказался. А стоит он на холме, потому что присягал князю, но и топить меня чужой брехнёй не будет.

— «Спасибо, Данила Дмитриевич. С меня причитается. Если доживём», — подумал я.

— Разве так это было⁈ — Дмитров развернулся к Холмскому, и в голосе его прорезалась злость. — Разве не ты первым, как получил гонца из Москвы…

— Вот именно! — врезался я, не давая ему договорить. Инициатива уплывала, я это чуял, а упускать её сейчас было равносильно смерти. — Гонца из Москвы! Послание, в котором говорится, что Мария Борисовна убила мою беременную жену! ОНО ЛОЖНО!

Мне нужно было сломать их план.

— Моя жена погибла, — продолжил я, и сам удивился каким сиплым был мой голос. — Это правда, и я не прячу её от вас. Но я верен престолу! И я верю, что Мария Борисовна никогда бы не поступила так с верным слугой её! Кто-то хочет, чтобы мы перерезали друг друга здесь, под стенами Казани! Кто-то, кому наша победа… как кость в горле! Так не доставим же им этой радости!

По полкам прошёл гул, на этот раз одобрительный. Я видел лица воинов и читал на них одно: никто не хотел резни. Ни один человек на этом поле не хотел рубить того, с кем еще несколько часов назад стоял плечом к плечу против казанской конницы. Им нужен был повод разойтись, и я этот повод давал.

Дмитров это тоже понял и решил не отдавать поле.

— Речи твои сладки, воевода, — сказал он, выезжая на полкорпуса вперёд. — Вот только не вяжутся они с тем, что я вижу. Ты поднял полки против нас. Развернул пушки на холм, где стоит твой князь. Это, по-твоему, верность?

— Первыми это сделали вы! — рявкнул я. — Вы снялись ночью, тайком, уводя полки из лагеря на виду у врага! Я действовал на опережение, чтобы войско не раскололось, и Ибрагим не ударил нам в спину! Оглянись сам, князь! — я махнул рукой в сторону кремля. — Вон стоит Казань! Думаешь, там не видят, что мы тут устроили? Думаешь, там не молятся своему богу, чтобы мы довели дело до конца за них⁈

Аргумент, как мне казалось, был хороший, но Дмитров и глазом не повёл. Он наклонился к Ивану и что-то зашептал ему на ухо.

Вскоре Великий князь, кивнув, один выехал вперёд. На самую середину, так, чтобы между ним и мной не оставалось никого.

— Воевода Строганов, — довольно громко произнёс Иван, — если ты верен престолу, как говоришь… — он сглотнул, — прикажи полкам разойтись. Сними с пояса саблю и передай её князю Шуйскому.

Над полем повисла тишина. Тридцать тысяч человек ждали, что я отвечу.