Глава 2

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.

А в воскресенье, после службы, я награждал людей.

Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.

И в конце я вызвал пятерых.

Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.

Я просто не мог их не отблагодарить.

Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.

— А за глаз надбавка будет? — вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.

— Будет, — ответил я. — Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.

Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…

Дома тем временем оттаивало.

Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.

А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.

Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.

Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.

Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.

— Ах так, — сказал я. — Ну всё, держись…

Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.

Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.

С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.

С Оленой вообще выходило… всё сложно.

После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!

Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…

А ещё она была рядом.

Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…

Как-то за полночь она ставила свечи, потянулась через стол… и коса скользнула мне по руке. Мягко так… Олена пискнула «прости» и вышла быстрее, чем я открыл рот. Уши у неё горели.

А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху… снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела… не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась… и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.

Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь… Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.

Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…

— «Рано, — обрывал я себя каждый раз. — Это будет нечестно к памяти об Алёне».

Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.

В середине месяца я собрался на Строгановку.

Про остров я и без поездки знал многое… Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью… и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.

В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы… весть на остров прилетела к вечеру того же дня.

Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня… свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный… поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно… литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью… наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.

Никто не пришёл.

А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен… и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.

В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.

Ехали мы с Богданом по льду… Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли… Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки… Меня тут любили. И было за что… на жалованье я не скупился.

Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа…

Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.

Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.

Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.

Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.

— Перебирайся-ка ты назад на подворье, — сказал я, когда мы вышли на воздух. — Дом отстроен, места много… Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.

Доброслав помялся… и мотнул головой.

— Благодарствую, Дмитрий Григорьевич… только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником… к весне взойду. Тут печи, тут работа моя… чего мне в городе делать?

Я подумал… и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.

— А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.

— Это как?

— А вот так. Строгановка… она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт… Если разобраться, я тут значусь мастером… а хозяин тут — Великий князь, — я кивнул на литейную. — А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские… без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте… и чтобы всё это было наше. — И чуть тише добавил: — И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.

Доброслав нахмурился.

— Об этом я не подумал… — наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. — А раз так… примешь назад на подворье-то?

Я улыбнулся.

— Приму. Куда ж я без тебя.

А в конце месяца Москва зазвонила во все колокола… съезжался Освященный собор. Русской церкви выбирали митрополита.

К этому собору я готовился, пожалуй, не меньше, чем к иной битве.

Пустым это место оставлять было нельзя. А отдавать чужому… я уже раз отдал. Кирилла ставил не я… хотя будем честны, тогда у меня и влияния было в разы меньше, но чем это закончилось, не только я, но и всё княжество помнило.

Охотников на белый клобук хватало. Громче прочих звучал новгородский владыка Иона… за ним стояли уцелевшие новгородские рода и немалое серебро. Каково, а? Четыре года не прошло, как Новгород слал убийц к Шуйским… а теперь новгородский владыка метил в пастыри всея Руси. Были конечно же и другие… тише, но зубастее.

Я же поставил на Варлаама.

И весь месяц работал. Расписывать всё не буду… скажу коротко. Хотя вникать мне в эту кухню пришлось очень тяжело.

Епархии живут в долгах… Благодаря тому, что Мария Борисовна компенсировала похищенное серебро, и доле с Казанского похода, я смог закрыть владыкам эти долги. Кому-то ссудил под слово… Условий я не ставил и имён не называл.

С теми, кто был поупрямее, беседовал иначе. У Ощеры в приказе за эти годы скопились занятные бумаги… владычные суды, земельные тяжбы, межевые споры да духовные грамоты, писанные за умирающих. Захарьинская деревенька была не первой и не сотой… Я никому не грозил, упаси Бог. Я приезжал и делился заботами. Вот, дескать, велено мне навести порядок в судах… с чего бы начать, не подскажешь, владыко? Владыки подсказывали… и как-то сами собой остывали к новгородскому Ионе. Хотя, скажу честно, авторитет у него был большой. Но мне лисы в Москве не нужно было.

Помогла грамота, составленная Марией Борисовной. Конечно же составленная с моей помощью. Суть там сводилась к одному: престолу угоден пастырь, коего он знает не первый год.

Варлаам приехал за две недели до Собора… и доделал остальное сам. Я всегда догадывался, что у него есть своя команда. И хоть он вначале этого знакомства находился почти в самом низу, смог быстро подняться по иерархической лестнице.

Собор нарёк его в три дня.

Я стоял в соборной церкви и смотрел, как на Варлаама возлагают белый клобук… и вспоминал о том, что десять лет назад этот человек приехал в Курмыш проверять меня на колдовство. Тогда, за семь рублей серебром, Ратибор сговорился с ним. А сейчас… что такое для меня семь рублей?

Вечером Варлаам пришёл ко мне сам. Без свиты, в простой рясе… только панагия на груди новая.

Мы сели у печи. Я разлил хлебное вино… он не отказался. Митрополит всея Руси, а пил, как дьякон, с удовольствием.

— Постарел ты, владыко.

— А ты зато вырос, боярин… — он усмехнулся в бороду. — Помню тебя тринадцатилетним. Худой, дерзкий… И врал складно.

— Кто бы говорил про враньё.

Оба понимали о чём речь, но продолжать тему не имело никакого смысла.

Варлаам отпил, помолчал… и поставил чарку.

— Я был у Алёны Андреевны… Свечу поставил, панихиду отслужил сам. Место доброе, у стены…

— Ты ведь предупреждал меня тогда, — тяжело вздохнув сказал я. — Помнишь? Такие в этом мире долго не живут. В тот момент так хотелось тебя прибить… а сейчас.

— Помню, — Варлаам смотрел в огонь. — Я, Дмитрий, многое в жизни повидал. Скажу как на духу, я молился, чтобы ошибиться… не услышал Господь.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Давай о живом. Ты теперь митрополит… я глава Думы. Нам с тобой либо тянуть эту землю вдвоём…

— Затем и пришёл, — кивнул он. — Местных раскладов я пока не знаю. Но, — он хитро посмотрел на меня, — я тебя знаю. Говори, чего хочешь… наверняка у тебя всё давно просчитано.

Просчитано у меня и правда было.

— Земли, владыко. Церковные земли… Давай начистоту. Кирилл полез в заговор не за веру… он за сёла испугался, за угодья. Но дальше так идти не может. Церковь богатеет землёй с каждой духовной грамотой. Умирает боярин… село монастырю… Умирает купец… пустошь владыке. А судит эти вклады кто? Владычный суд… Церковь сама себе отписывает, и сама себя судит.

Варлаам поморщился.

— Чего хочешь? — повторил он.

— Устроения хочу. Первое, перепись. Все церковные земли переписать — что за кем и по какой грамоте. Что записано, то ваше, казна не тронет. Второе, новые вклады землёй только с государевой грамотой. Серебром, рухлядью, хлебом, скотиной, сколько душе угодно… а землю впредь без государева слова не брать. И третье. В земельных тяжбах, где церковь сторона… за столом сидит государев дьяк. Он не судит… он сидит и пишет. Но сидит.

— Попы взвоют, — подумав сказал Варлаам.

— Взвоют и перестанут. Ты им объяснишь… ты умеешь. А теперь слушай, что казна даст взамен.

И я выложил про школы.

— При соборных храмах. Для начала в пяти городах… Москва, Владимир, Новгород, Нижний да Ярославль. Школы для детей… и брать в них всякого, кого приведут. Хоть купецкого сына, хоть посадского… Учить грамоте, цифири, Закону Божьему и церковному пению. Кто в учении окажется цепким, тех дальше… греческому языку да книжному письму. Учителя из твоих попов и дьяконов, за особую плату… серебро пополам. Половина от казны, половина от епархии.

— И зачем это тебе, Дмитрий? — наклонив голову спросил он. — Только не пой мне про души сирот… не поверю.

— И не собирался. Мне люди нужны, владыко… грамотные люди. Дьяки, что умеют считать. Лекарские ученики, что прочтут написанное… Мастера, что разберут чертёж. Да хоть попы, что не переврут Писание по памяти… Я каждого грамотного нынче со свечкой ищу, а их на Руси горсть. Через десять лет из этих школ выйдут сотни. Кто в приказ, кто ко мне в мастерские, кто в лекари… кто к тебе в клир. Всем хватит.

— Грамотный смерд попу перечить станет, — проворчал Варлаам. Но уже так… для порядка.

— Грамотный смерд десятину сосчитает, — ответил я. — В обе стороны, владыко. И воровать у тебя станет труднее… Тебе ли не радость?

Он хмыкнул. Потом засмеялся, закашлялся… отмахнулся от меня чаркой.

— Ох, Дмитрий… с тобой торговаться… правильно я говорил, что Москва ещё взвоет, что волка в курятник пустила… Ладно. Перепись приму, вклады приму… дьяка твоего за столом стерплю. Но первой школе быть во Владимире… уважь старика.

— Договорились.

Мы ударили по рукам. Уже в дверях, накинув шубу поверх рясы, он обернулся.

— Про Кирилла спрошу. Один раз… и больше не стану. Как он умер… взаправду?

— Прежде чем отвечу на твой вопрос, ответь на мой. Ты со мной? Мы будем друзьями?

Он посмотрел мне в глаза.

— Да, Дмитрий. Я с тобой, Господом нашим и Великим князем. — Он сделал паузу. — И коли ты про дружбу завёл речь, то напомню тебе, что друзья прислушиваются к тяжбам друг друга и ищут выход, чтобы обе стороны довольны остались.

— Согласен, — сказал я. Варлаам ждал ответа. — Ты знаешь, что говорят в народе? — Он кивнул. — Но Господь, как ты правильно предположил, наказал его за то, что он посягнул на власть земную.

Варлаам посмотрел на меня долго и внимательно.

— Спасибо, что ответил честно, — сказал он и вышел.

Почему я сказал правду? Чтобы Варлаам помнил, что незаменимых нет. Возможно жёстко, но иначе с ним было нельзя. Не тот у него пост, чтобы вести с ним заигрывания.