Глава 3

Разобравшись с Собором, я взялся за Думу.

Собирать её решили, как вернётся войско. К слову, полки из-под Казани уже шли домой, вёл их Ярослав. По первому крепкому льду ждали их в Москве. А следом и бояр из вотчин.

Дел на эту Думу накопилось изрядно.

Казанская казна. Тридцать одна тысяча серебром да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина отписана князю ещё под Казанью остальное расписать по полкам и родам.

Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны — вернул.

Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку — в род Шуйских».

Оставалась и ещё одна забота… щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.

Встал вопрос, как гасить слух, в который половина города уже влюбилась? Народу нравилось. Воевода и княгиня — красиво же.

По правде сказать, я пока понятия не имел, что делать. Проще всего было игнорировать слухи.

А под самый конец месяца пришли две вести. Одна другой стоила.

Первую принёс Глав. Из немецких земель, через третьи руки барон фон Вальдбранд сговорён с дочерью герцога Альбрехта. Свадьба по весне.

Я долго сидел над этой грамоткой.

Нильс Васса врастал в чужую землю, как когда-то врастал я. Женитьба и наследство, а дальше удел и своя дружина. Я слишком хорошо понимал, что он делает… потому что сам делал то же самое.

— Узнай мне про его писарей, — сказал я Главу. — Помнишь, я просил? Кто при нём записывает. Что записывают и где хранят.

— Помню, — кивнул Глав. — Дорого выйдет. Далече…

— Дороже выйдет не узнать.

А вторая весть пришла с ганзейским обозом письмо. Руку я узнал раньше, чем сломал печать и заулыбался.

Послание было от Лёвы.

Писал он коряво, вперемешку про верфи, про корабли, против которых наши лодьи корыта. Спрашивал про Авдотью, писал, что извёлся. Да про османский хлеб, что стоит ему поперёк горла. Узнал он от посла, что Алёну убили — соболезновал и спрашивал нужна ли его помощь.

Честно, очень хотелось написать в ответе: да, возвращайся. Но то, что он делал… чему учился, нам в будущем сильно пригодится. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, написал, чтобы он постигал науку дальше. А я уже во всём разобрался. И виновные лежат в земле.

Я отложил письмо и подошёл к окну, тяжело вздохнул. Сквозь слюду было ничего не видно.

Хотелось уже остеклить окна, но к созданию стекла я пока что даже не прикасался. Однако уже планировал, что, когда начну стройку поместья близ Москвы, обязательно займусь этим вопросом. Как и многими другими…

Январь 1471 года.

Войско пришло по первому крепкому льду.

Весть о нем принесли дозорные разъезды, когда я находился в Кремле. И уже на следующий день Москва высыпала встречать. Народ облепил валы и крыши, мальчишки гроздьями висели на заборах, колокола ударили раньше, чем из-за поворота показались первые сотни.

Я ждал у ворот верхом, с Богданом и полусотней. Смотрел, как втягивается в город живая река. Мария Борисовна и Иван задерживались, и я выехал Ярославу на встречу.

Мы съехались посреди улицы, при всём народе… и обнялись, не слезая с сёдел. Толпа взревела.

— Довёл, — радостным тоном сказал он. — Всех довёл, Дмитрий. Девятерых потерял в дороге. Обморожения, да двое под лёд ушли вместе с санями.

— Ты провёл десять тысяч через полстраны, зимой, — ответил я. — А за девятерых отмолимся. Дома поговорим.

Народ вдоль улицы кричал, бабы совали воинам хлеб, а я смотрел на тех, кто стоял молча. Таких было немного, но они были. Те, кому махать стало некому ещё под Казанью. И знал, что после дележа первым пойдёт столбец вдовьих долей. Это не обсуждалось.

За полками тянулся обоз и в середине его, среди пороховых саней, катился крытый возок с чужим узором. Москва пялилась на него во все глаза. Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата, наречённая боярина Шуйского. Сам Алексей ехал рядом с возком.

Наконец-то прибыла на санях Великокняжеская семья. Иван подошёл к Ярославу, поблагодарил того за службу и поздравил с возвращением.

И пока я смотрел на проходящие сотни, вспомнил про старое обещание. Памятник Я ведь обещал воинам камень с именами всех павших на Суре. Руки так и не дошли — война, сыск, переезд, Дума.

— «Весной, — зарубил я себе. — Как встанет стройка, обязательно займусь этим вопросом».

Вечером мы сидели в бане. Я, Ярослав и Шуйский.

Говорили о деле. О том, что Яков в Казани сидел крепко. Кара-Булат стал ему опорой, торг открыт, смешанный суд разбирает склоки. Знатные семьи притихли и присматриваются. Весной в Москву должна приехать Софья с маленькой Екатериной — пока просто присмотреться, как обставлена столичная жизнь.

— А про Юру не спросишь? — не удержался я.

Ярослав засопел и уставился в пол.

— Растёт? — выдавил он наконец.

— Растёт. Бегает так, что нянька не догоняет. — Я помолчал. — Ты бы зашёл хоть раз, Ярослав. Не признавай, коли духу нет… просто зайди и глянь. Он не виноват, что ты благородных кровей. К тому же Софья твоя знает чей это ребёнок.

— Да-а? — удивился он.

— Да, — ответил я, продолжил. — Когда у вас по осени гостил, она сама мне об этом сказала.

Некоторое время он молча смотрел в пол. Наконец-то произнёс.

— Зайду…

И по тому, как он это буркнул, я понял — не зайдёт. Пока не зайдёт… Ну что ж, вода камень точит.

— А у меня просьба, — сказал Шуйский, когда дошло до его свадьбы. — Венчаться буду в Москве… — он помолчал. — Встань у меня дружкой, Дмитрий.

— Для меня это будет честью, — сказал я.

Шуйский посмотрел на меня и молча сгрёб в охапку.

— Пусти, чёрт, — просипел я. Он отпустил и я, усмехнувшись, спросил: — Смотрю, вы двое в форму себя привели. Занимались что ли?

— Да, — переглянувшись, одновременно ответили они. Потом слово взял Шуйский.

— Хотим как-нибудь проверить, не забыл ли ты с какой стороны за саблю браться?

— Что… кха-кха… блин? — аж поперхнулся я пивом от такой наглости.

После чего мы заржали в три глотки, как не смеялись, наверное, с самой Казани.

Расчёт с войском начали на другое же утро. И тут у меня было одно правило — воинам надо платить первым.

Боярин потерпит, у боярина амбары полные, и он от голода не сдохнет. А ратник шёл домой к пустому двору и семья его жила ожиданием этого серебра.

Дьяки сели в приказе в три стола. Бумаги были готовы заранее. Первым столбцом шли вдовы и сироты. Вторым — увечные. Третьим, воины с разделением на полки, так сказать, по спискам, кто где стоял. Последними стояли обозные. Серебро возили из казны под охраной курмышских. Мария Борисовна выдала его без единого спора.

Три дня шла эта работа, и у приказа всё это время было не протолкнуться. Ратники выходили от дьяков, зажимая кошели за пазухой, и лица у них были такие, что смотреть было приятно. Слух о том, что Великий князь платит сперва вдовам, а после живым разошёлся по Москве сам, без моих стараний. Что сильно подняло авторитет Ивана.

Митрия в те дни я использовал для личных поручений. Парень доказал верность, и я решил приблизить его. Он носился между приказом и подворьем с грамотами, гордый до невозможности. Был бы лимон под рукой, точно бы приказал ему съесть.

Накануне Думы меня позвали в Кремль.

Сперва я зашёл к Ивану, он сам просил. Великий князь сидел над писчей доской и мучил цифирь новую, мою. Получилось это случайно. Как-то раз он увидел мои записи, где я столбиком проводил расчёты денег, которые мне должна казна за мои пушки.

Увидел, спросил и попросил научить. Конечно же мой способ был удобнее, чем здешний.

Потом подхватили дьяку. К слову, получалось у князя лучше, чем у них.

— Дядя Дима, — он отложил уголёк, — мама сказала, что завтра мне надо быть на Думе…

— И в чём вопрос? — спросил я.

— Если бояре кричать станут. Мне что делать?

— Сидеть и молчать, — немного подумав ответил я. Присел рядом и, смотря глаза в глаза, продолжил. — И смотреть, кто кричит, кто молчит, кто на кого оглядывается, прежде чем рот открыть. Запоминай оглядывающихся. Кричащий боярин не страшен. Страшен тот, на кого оглядываются.

Иван подумал и кивнул. Учителя, поход на Казань сделали своё дело. Иван рос правильным, но каким он станет, говорить было, конечно же, рано.

Я вышел и направился к Великой княгине, где следующие три часа раскладывали завтрашний день. Работали слаженно, как когда-то в Казани. Всё шло хорошо, пока я не дошёл до последнего пункта.

— И ещё, — сказал я. — Слух… про нас с тобой. Про «помолвку». Завтра на Думе я его погашу.

Она отложила перо.

— Зачем?

— Затем, что это неправда.

— А если я не хочу его гасить? — спросила она.

— Маша…

— Молчи, — она поднялась и подошла, встав напротив меня. — Я знаю всё, что ты сейчас скажешь. Про Алёну. Про траур и про то, что такие слухи могут быть палкой о двух концах. Я это наизусть знаю, Дмитрий… Всё-таки меня с десяти лет учили хотеть только того, что полезно престолу. — Она сделала паузу. — Гаси. Я даю на это своё дозволение. Только не жди, что я скажу тебе спасибо.

Я поклонился и вышел.

И до самого подворья ругал себя. За то, что не нашёлся с ответом, и за то, что отвечать, по совести, было нечего.

Дума собралась через два дня. Съехались из вотчин даже те, кто годами сказывался хворым. Ещё бы… делили Казань.

Иван сидел на возвышении, с серьёзным выражением лица смотрел на бояр. Рядом с ним Мария Борисовна. По правую руку от престола стояло митрополичье место — Варлаамово.

Вопрос с серебром расписали за час. Я нарочно пустил его первым — сытый боярин сговорчивее. Спорили, конечно, но как-то лениво, я б даже сказал больше для порядка.

А потом я встал и сказал про земли.

— Казанские земли, бояре, пойдут в поместья, а не в вотчины. Служишь князю — держишь землю и кормишься с неё. Оставил службу, вернул. Сыну передать можно. Вместе со службой. Так делали под Новгородом. Так будет и под Казанью.

Палата загудела.

Первым поднялся боярин Хромой Степан Михайлович.

— Деды наши за Русь кровь лили и вотчинами жалованы были! — он обвёл палату рукой. — А ныне что ж выходит: боярин у князя вроде наймита? Отслужил и ступай вон с земли⁈ С Новгородом мы промолчали, там люд по-другому жил. Но с Казанью, так поступать бесчестно! НЕ ПО СТАРИНЕ.

— Не по старине!.. — поддержали с лавок. — Отцы вотчинами держались!..

Я ждал этого и ответ у меня был готов давно.

— По старине, говоришь, Степан Михайлович. — Я вышел на середину палаты. — Изволь. Давай по старине. Скажи-ка мне при всех, где стояла твоя дружина, когда Ахмат жёг сурские берега?

В палате стало тихо.

— Не помнишь? А я помню. В вотчине она стояла. Вся, до последнего коня. А под Казанью кто из твоего рода саблю тупил? — Я подождал. Ответа не было. — Тоже никто. Вот тебе и вся старина, боярин. Землю твой дед взял за кровь, а внуки с неё кормятся и никому не должны. Поместье — дело другое. Земля за службу. Есть служба — есть земля. Кто под Казанью стоял, тот её и получит, хоть завтра. А кто по вотчинам отсиживался… — я развёл руками, — тому и делить нечего.

— Ты родами нам не тычь, — сдавленно начал кто-то с дальних лавок.

— Боярин Строганов дело говорит! — Бельский (я ему руку лечил) поднялся во весь рост. Святослав Алексеевич оглядел толпу. — Я под Казанью стоял и землю возьму поместьем. И сыновьям накажу служить князю, как я это делал, чтобы его уважали не за мои дела, а за собственные. К тому же служилая земля дороже стоит, бояре. Её криком не возьмёшь и пропить не выйдет.

По лавкам прошёл смешок. У половины присутствующих в палате были на памяти вотчинники, спустившие дедовы сёла в зернь да в мёд.

А потом встал Варлаам. И палата стихла. К новому митрополиту ещё присматривались.

— Скажу и я, бояре, — тихим голосом начал он, но от этого его меньше слышать не стало. — Церковь земли свои нынче переписи открывает. По доброй воле, для государева порядка. И новых земель без государевой грамоты впредь не принимает — так мы с престолом уговорились. — Он неторопливо обвёл лавки глазами. — Коли уж церковь Божия поступается для державы, то бояре, чай, не святее Церкви?

Вот это был удар. Крыть стало нечем. Если сам митрополит признал княжий порядок над церковной землёй, боярский крик о старине повис в тишине.

Поместья прошли. Против осталось меньше трети голосов. Я, честно говоря, ждал худшего.

Дальше пошло легче. Как-то всплыл вопрос о Хасане, сыне Ахмата. Забавно, что от Муртазы и от Шейх-Ахмеда, через купцов до меня доходили одинаковые просьбы. Каждый из братьев слёзно молил третьего из плена не выпускать… Такая вот в степи семейная любовь. Но нам она была на руку.

Про школы объявили под конец, и палата уже почти не спорила. Устала. Один только старик с задней лавки проворчал, что грамота смерду, что козе седло. На что Варлаам, не вставая, заметил, что козу с седлом хоть продать можно дороже. Палата хохотнула. На том и порешили.

А под самый конец я попросил у Думы слова о деле личном.

— Бояре, ходит по Москве молва… про меня и про Великую княгиню, — сказал я. — Молву эту распустили заговорщики. Те, чьи головы вы видели на помосте. Так вот, чтобы впредь никто не смел трепать имя Великой княгини… скажу при всех, один раз. Я вдовец. Жена моя, боярыня Алёна Андреевна, убита прошлым летом… и по ней я держу траур. До годовщины её смерти о женитьбе моей, чьей бы то ни было волей, речи быть не может. А на помин её души кладу вклад на московскую школу. Чтобы сирот в ней учили грамоте безденежно. Вот и всё, бояре. Кто после этого молву понесёт… понесёт её через меня.

Бояре крестились, кто-то из стариков одобрительно стукнул посохом об пол. Тесть посмотрел на меня через всю палату и медленно наклонил голову.

На возвышение я не смотрел. Но затылком чувствовал взгляд Марии Борисовны…

Вечером был пир. И на пиру меня начали… женить. ДА! Вы не ослышались. Дело было так.

Не успел я допить первую чарку, как ко мне подсела дородная тётка в жемчугах, чья-то вдовая сестра, я даже не запомнил чья. Начала издалека: о погоде, о ценах на новый воск. Видимо она не знала, что это мои мастерские в Курмыше его делают. Уже к третьей фразе выяснилось, что у неё есть племянница… красавица и умница, а приданого пол-Твери. К пятой, что племянница «уже наслышана о боярине и сохнет».

— Траур у меня. Год и…

— Так год-то пролетит и не заметишь, боярин! — она всплеснула руками. — А девка не залежится.

За ней подошла вторая. Эта заходила от рязанской родни. В итоге я насчитал за вечер пятерых. Тверская настырность, к слову, была мне понятна. Михаилу Борисовичу очень хотелось оттянуть меня от сестры.

Вскоре я сбежал к Ярославу с Шуйским и до конца пира просидел между ними, как за частоколом. Шуйский громко ржал, узнав причину моего бегства.

Позже подсел тесть. Мы выпили молча, не чокаясь, о своём. После того, как с убийцами вопрос был закрыт, Ольга вернулась в Нижний. А тесть остался в Москве, ждать сына.

— Ольга письмо прислала, — сказал он. — Зовёт внуков на лето в Нижний, истосковалась. Отпустишь?

— Отпущу, конечно, — кивнул я. — И сам, может, доберусь. Помянем по-семейному.

Тесть накрыл мою руку своей лапищей и ничего не ответил. Мы с ним вообще научились разговаривать без слов. Родство, оплаченное такой ценой, слов уже не требует.

Через неделю мы с Доброславом и Богданом поехали смотреть землю.

Место я искал давно. По расспросам, по купеческим байкам, по старым писцовым книгам, через людей Ощеры. Требований у меня было немного, но все жёсткие. Вода с добрым падением. Лес строевой рядом. Глина под кирпич. Дорога, живая и зимой, и летом. Хотя это не главное. Ведь если у меня будет ходовой товар, купцы эту дорогу быстро прокатают. Но главное, чтобы ни пяди казённой земли. Своё. От межи до межи.

Нашлось. В дне пути от Москвы. Речка с порогом, на пороге когда-то стояла мельница, да сгорела. Берег высокий, за ним сосняк на много вёрст.

Доброслав вылез из саней и пропал на два часа. Ходил по берегу, копал снег до земли, мял мёрзлую глину в кулаке, шевелил губами. Богдан тем временем читал место по-своему. Где ставить частокол, откуда ждать лихих людей, где рубить дозорную вышку. Каждый из нас видел здесь своё и это было правильно.

Землю купили через дьяка, честь по чести. Купчая легла на род Строгановых.

Строгановка была княжеской. А это будет наше. Печи, кузни и лесопилка дай Бог к приезду Лёвы будут готовы, ведь корабельная наука без пилёного леса мертва. И дома. Целая улица домов: для мастеров, для работников, с банями и огородами. Я строил такое в Курмыше, построю и здесь. Только теперь сделаю всё умнее.