Глава 4

А в самом конце месяца Глав принёс новое донесение из немецких земель. И я понял одно — миром с этим человеком мы не разойдёмся. И даже посреди огромного озера будем сражаться на смерть за капельку воды. Только не потому, что нам её будем жалко. Нет. Главное, чтобы она не досталась другому.

Думаю, уже стало понятно о ком я веду речь.

Писари при Вальдбранде нашлись, что недавно закончили работу над книгой. Глав обещал, что скоро мне её доставят. Но уже по некоторым обрывкам фраз из книги было понятно, о чём она: прописывались догматы о чистоте крови, об избранном народе, о праве сильного и о прочей дряни. К слову, первые книги уже разошлись по орденским домам Ливонии. И, писал человек Глава, чтут её там едва ли не наравне с Писанием.

Была и вторая нить. Вскользь, от рижских купцов. Ливонский орден тихо скупал по Европе пушечных мастеров. Платили вдвое против любой цены и везли всех в Ригу.

Я отложил грамотку.

Нильс писал книгу и лил пушки. Я строил школы и лил пушки. Похоже, мы оба хорошо понимали, что одним железом войны не выигрываются, а страны не становятся сильными. Железо берёт города, а книги берут головы. И его книга была страшнее его пушек, потому что я знал, чем она кончается. Хоть и по телевизору, но видел в первой жизни.

Что-то мне подсказывало… это только начало.

В этот момент ко мне вошла Ива.

— Чем занимаешься? — спросила она.

— Да… — отмахнулся я. — Читаю, что в мире творится.

Ива хитро посмотрела на меня.

— На торге сегодня была.

— И? — спросил я.

— Слухов много ходит о тебе. — Я откинулся на спинку стула, ожидая продолжения. Ива, увидев, что завладела моим вниманием, продолжила. — Все гадают кого ты в жёны возьмёшь себе.

— Тьфу, ты блин, — выругался я. — Думал, что-то важное скажешь, а ты…

Ива села напротив.

— Братец, ты ещё долго будешь Олену мучать? А?

— Сестренка, а тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело, а? — И, наклонив голову, перешёл в атаку. — Кажется, кто-то стал достаточно взрослым и кому-то пора замуж!

— Ой, — тут же сообразила куда сместился разговор. — Была не права, раскаиваюсь, больше так не буду.

Мы посмотрели друг на друга, и рассмеялись.

— Ива, — обратился я к сестре, когда немного успокоились. — Давай прямо. — Она кивнула. — Ты умная девушка, должна всё понимать. Мы только стали осваиваться в Москве. И боярство просто не примет мой брак с Оленой. На нас будут смотреть… — не стал я договаривать, но Ива меня и так поняла.

— Шуйский женится на бусурманке. Получается, ему плевать на шёпоты боярства, а тебе нет?

— Айсылу дочь МУРЗЫ! — выделил я слово. — Она благородных кровей и принадлежит древнему роду. Олена ничем таким похвастаться не может. Но даже это не главное, — сказал я, не став продолжать свою мысль.

— А что? — тут же подхватила Ива.

Я посмотрел на сестру размышляя, стоит ей говорить или нет. И немного подумав, решил, что она достаточно взрослая, чтобы я мог начать посвящать её в мои дела.

— Дело в Великой княгине, — ответил я.

— Так слухи не врали? — спросила она.

— Врали. Между мной и Марией Борисовной ничего нет и не было.

— Но? — Ива поняла, что это ещё не всё.

— Но Мария даёт мне понять, что хотела бы изменить это.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Этого я не знала.

— Знают об этом только отец, Семен и Богдан, — ответил я. — К слову, я не просто так объявил траур на год. Тем самым я дал себе время решить, что делать дальше. Но одно могу сказать точно. Если я женюсь на Олене, то Мария Борисовна будет крайне недовольна. По крайней мере сейчас. Пока я дорог её сердцу.

— Даа-а уж, братец… — произнесла Ива. — Никогда бы не подумала, что в делах сердешных у тебя такой бардак.

— На самом деле ты не права, — возразил я. — Любил… и ещё люблю я только Алёну. Она была потрясающей женщиной, с которой мы понимали друг друга с полуслова. Олена мне как младшая сестра, может, чуточку больше… но о любви там речи нет.

— А с Великой княгиней? — спросила Ива.

— С ней всё сложнее. Нас связывают непростые отношения и дела. С ней очень легко говорить на любые темы, всё-таки образование она получала одно из лучших. К слову, она мне тоже не безразлична. Но есть причины, по которым я остерегаюсь делать этот шаг. И не проси рассказать какие. Это моё и только.

— Ясно, — сказала она, как вдруг сменила тему. — Не хочешь сабелькой помахать?

Идея мне показалась неплохой. Немного отвлечься от дел звучало заманчиво.

— А давай, — сказал я, и добавил: — Встречаемся на заднем дворе.

— Ага, — улыбнулась Ива, и побежала в свою комнату надевать кольчугу.

— «Как же ты быстро растёшь, — подумал я. Перед глазами встала картина, когда Григорий сообщил мне, что Глафира с детьми будут жить у нас. Как сердился на Григория, потому что нам самим тогда кушать было нечего. Потом вспомнил как мастерил для Ивы и Севы кровать. Ловил рыбу, ходил обменивать её у соседей на другие продукты… — Боже, как быстро время летит!»

Школу открывали после Крещения.

Первой, по уговору, значилась владимирская. Митрополита я уважил, и Варлаам о том уже раструбил по всем епархиям. Но владимирскую открывали грамотой, а московскую я открывал руками.

Под школу отвели просторную избу при соборном подворье. Три печи, тёсаные столы, лавки в четыре ряда… На стену я велел прибить широкую доску, выскобленную и промазанную салом, чтобы уголь не впитывался сильно глубоко и её можно было использовать много раз.

Запись объявили с амвона, и наутро у подворья выстроилась очередь. Правда, очередь эта больше топталась, чем записывалась.

Посадские мялись. Подходили, выспрашивали и… отходили. Страх у них был древний, и обоснованный: запишут дитё в казённую бумагу, а потом поди докажи, что ты не холоп. Я вышел к ним сам и объяснял, что учение вольное, из школы заберёшь, когда захочешь, а грамота писана на то, чтобы учеников кормить, а не закабалять.

— Я правильно понял, кормить будут? — прищурился на меня, судя по шубе, купец. — А кафтан казённый дадут? А ежели мой оболтус к цифири окажется туп?

— Кормить будут, — терпеливо отвечал я. — Кафтана не будет. И оболтуса вернём тебе в целости.

— Ну хоть так, — вздыхал купец и ставил крест против имени сына.

А потом пришёл Богдан и привёл восьмерых. Сирот с торга и с папертей — он собирал их по Москве.

— В новики потом? — спросил я у Богдана. Практика у меня уже такая была. И она показала себя хорошо.

— Да, — ответил он. — Если позволишь, потом в казарму нашу размещу.

Немного подумав, я кивнул.

— Этих, на полный кошт, — сказал я дьяку. — По вкладу боярыни Алёны Андреевны запиши.

Первый урок цифири я давал сам. Было интересно почувствовать себя в роли учителя.

Три десятка голов, от семи лет до тринадцати, смотрели на меня во все глаза. Я вышел к доске, взял уголь и вывел десять знаков от единицы до нуля.

— Вот это, — сказал я, — цифирь. Ей считают деньги, версты, зерно и людей. Кто её выучит, того ни один купец не обвесит и ни один дьяк не обсчитает.

За спиной кашлянули. Соборный поп, приставленный в учителя.

— Боярин, — он понизил голос, — а знаки-то… басурманские. Не выйдет ли соблазна?

— Соблазн, отче, выходит от пустого брюха, — раздалось от дверей.

Я оглянулся и глазам своим не поверил. Там стоял Варлаам. Он приехал без предупреждения. Стоял у входа, стряхивал снег с рукавов. Прошёл к доске, оглядел мои цифры и повернулся к попу.

— Цифирь не ересь. Ересь — это пустая казна и поп, что десятину сосчитать не умеет. — Он перекрестил притихших учеников. — Учитесь, чада. Боярин худому не научит, а за хорошим я пригляжу.

Считать начали с простого. Палочки, гуси, копейки да версты. Быстрее всех схватывал щуплый мальчишка с торга, из богдановских сирот. Я отметил его про себя. Таких надо вести отдельно, из таких вырастают либо первые дьяки, либо первые воры. Всё зависит от того, кто приберёт их к рукам раньше… Разумеется я собирался успеть первым.

К вечеру того дня в списках стояло шестьдесят одно имя.

Я, к слову, и Митрия своего засадил за грамоту. Вечерами, после службы. Он уже умел кое-что, но проверка показала, что его знаний мало. Я собирался в него вкладываться, чтобы получить толкового помощника. И, кто знает, может когда-нибудь я его приму в ближний круг.

Со школой было относительно легко. С Кремлём пришлось повозиться.

Новая стража стояла уже третий месяц, и я написал для неё устав. Писаный устав караульной службы, первый на Руси, насколько я знал. Кто, где, когда стоит, кого пускать, кого не пускать, кому и как докладывать. Простые вещи, которые в будущем смогут спасти кому-то жизнь.

Но не всем нравилось моё нововведение. Напомню, иерархия в это время была жесточайшая. К слову, в Москве происходили боярские междусобойчики, или по-простому пиры, куда меня не звали, потому что я был для них выскочкой. А тут простолюдины на службе у Великой княжны.

В общем, первый конфликт не заставил себя ждать. У ворот встал боярич из бывших рынд, из хорошего старого рода. Пропуска у него не было, а гонор был. Онисим, стоявший десятником, вежливо попросил его подождать пока служки сбегают до Ощеры и спросят сможет ли боярин его принять. В итоге Онисим услышал в ответ всё, что боярич думал. Про смердов в Кремле, про мужичьё, что хватает благородных за узду, и про меня лично, разумеется.

Онисим дураком не был и на провокацию не повёлся. И позже доложил Ратмиру о произошедшем. НО… это был тоже не его уровень.

Поэтому это дело разбирал я сам. Разумеется, при свидетелях с обеих сторон. Боярич стоял передо мной словно напыщенный индюк, папенька за спиной, род за папенькой. Наказать его плетьми я не мог, вой поднялся бы до небес. Спустить не мог тем более, завтра у ворот будет толпа таких же.

— Хорошо, — сказал я. — Ты воин и он воин. Поединок по уговору, до трёх ударов, клинки затуплены. Побьёшь десятника, я перед тобой извинюсь при всём дворе. Побьёт он, извинишься ты, перед ним.

Боярич аж просиял. Ой, зря…

— Онисим, — подошёл я к своему воину, — не сдерживайся. Покажи, чему тебя учили.

— Уж будь уверен, боярин, — усмехнулся он.

Онисим взял боярича на третьем ударе, а вкладывал он в удар всю силу, что уже после второго удара бывший рында взвыл. Ну а на третий он всё-таки пожалел боярича и просто обозначил клинком по плечу.

Извинялся боярич тихо и глядя в снег. Зато слышали все.

Папенька, понятное дело, побежал жаловаться. И на Думе поднялся ропот: смерды-де благородных позорят. Я уже готовил ответ, но Мария Борисовна меня опередила.

— Кремль стерегут те, кто за него кровь давал, — сказала она и ропот увял.

И бояре проглотили. Куда им было деваться.

С Иваном мы занимались через день, край два дня. Сабля и борьба, при этом я старался разговаривать с мальчиком о мире вокруг. О, том, что говорят на торгу, как живут холопы или служилый люд. Иногда рассказывал, как когда-то жил и трудился чтобы добыть пропитание в Курмыше.

И был он не один, кто присутствовал на этих занятиях. Ива и Ильдар тоже были тут. К слову, двор мне отвели в дальнем углу Кремля, так сказать, подальше от зевак.

Я следил за этой троицей вполглаза, но пока настораживающих ноток я не замечал. Ильдар много времени проводил с сестрой, и я не возражал. Оруснение шло полным ходом.

В тот день Иван отработал связку — шаг, уклон, укол — и вдруг опустил саблю.

— Дядя Дима, а каково это… убивать?

Я не стал делать вид, что не расслышал. Такие вопросы дважды не задают.

— Ты же видел сам смерть. Как сам думаешь?

— Я же не своей рукой это делал.

Немного подумав, я ответил.

— Первый раз… страшно. Мой отец, Григорий, готовил меня, вбивал сабельную науку, оставляя огромные синяки на теле. Но всё равно отнимать жизнь… к этому не подготовишься. — Я сделал паузу. — А потом… потом уже легче.

— Легче, это хорошо?

— Нет, — покачал я головой. — Плох тот правитель, которому убивать легко. Он начинает решать этим всё подряд. Добрый правитель отдает приказ с тяжелым сердцем.

Иван думал долго. Ива у мишеней опустила лук, слушала.

— Отец… — Иван запнулся. — Отцу было легко?

Вот же ж… Умеют дети спрашивать.

— Твоему отцу было трудно, — ответил я. — Потому при нём Русь и поднялась. Всё, хватит разговоров. Ноги стоят, как у беременной коровы. В стойку.

Иван фыркнул и встал в стойку.

А после занятия я видел, как он подошёл к мишеням, и Ива, ни слова не говоря, протянула арбалет. Иван прицелился, выстрелил. Болт лёг с ладонь от середины.

— Криво, — безжалостно сказала Ива. — Локоть ниже.

И Великий князь всея Руси послушно опустил локоть. Я же повернулся к Ильдару.

— Готов? — спросил я.

— Да, — ответил он и, подняв саблю и прикрывая себя щитом, напал.

А через неделю стройка меня наказала.

Полез сам смотреть, как бьют ряжи под плотину, а лёд у берега возьми и хрустни. Провалился всего-то по колени, но пока дошёл до мастерской, пока отогрелся… В общем, когда вернулся домой, меня уже всего трясло.

Я выпил ивового отвара, велел натопить жарче… и свалился.

Ночь я помню кусками. В обеих жизнях я ни разу так не болел. Помню, как чьи-то прохладные руки меняют полотенце на лбу. Малиновый взвар, от которого я отплёвывался, и ласковый голос над ухом.

Раз я выплыл из жара и увидел в дверях Нуву с перепуганной Анфисой на руках. Олена что-то тихо сказала им, и дверь закрылась. А под утро мне померещилась Алёна. Стояла у окна и смотрела. Я рванулся к ней и услышал собственный хрип. Чьи-то руки уложили меня обратно, и голос, совсем не Алёнин, прошептал — «лежи, лежи»… Больше я никого не звал.

Под утро жар отпустил, и я открыл глаза.

Олена спала со мной рядом. Обняв меня и прижимаясь всем телом. Коса растрепалась, под глазами тени. Её ладонь лежала на моей груди…

Надо было убрать руку. Разбудить её, отправить спать…

Я лежал и не шевелился. Долго…

Оказывается, я успел отвыкнуть и соскучиться по тому, что меня кто-то обнимает.

Потом Олена вздохнула во сне, и я тихонько высвободился, оделся и вышел в горницу. Аппетит проснулся зверский.

Нува, увидев, что я встал, поставила на стол тарелку с куриным супом, который очень хорошо зашёл. Ещё через час спустилась Олена и, встретившись со мной взглядом, улыбнулась. Честно, я думал, что она вспыхнет и будет отводить от меня взгляд, но этого не произошло.

— Ты как? — спросила она.

— Твоими стараниями, как видишь, уже во много раз легче.

— Ну и слава Богу, — сказала она и, наложив себе еды, села кушать рядом со мной.

Так, тихо и незаметно, началась весна. И в Москве она прошла в разы легче, чем в прошлые годы.

Дороги, сливы, мостовые сильно упростили быт людей. Никакой слякоти на торге, снег старались вывозить за город. И это несомненно принесло свои плоды.

И вместе с весной началась моя стройка.

До тепла надо было выложить бутовые основания под тигельную, под кузни, под будущую лесопилку. Камень возили по зимнику, благо санный путь стоял крепкий. Рядом поставили кирпичный сарай и первую обжиговую печь. Кирпич я решил жечь на месте, из своей глины. Доброслав потихоньку перенастраивал работу на Строгановке на своих учеников. А сам же больше пропадал на новой стройке.

Дел было полно, тем не менее я не забывал, про свои начинания, которыми занимался до похода на Казань. А именно огнестрельное оружие.

И, как я уже упоминал, самое технически сложное было сделать кремневый замок.

Он у меня и Доброслава вышел к концу месяца. Курок, полка, кресало-огниво на пружине — всё по образцу того пистоля, что я когда-то разобрал до винтика. Испытывали, дав десять спусков.

Шесть искр. Четыре осечки…

— Дрянь кремень, — гудел Доброслав, вертя замок в ручищах. — И пружина, кажись, слаба… не бьёт, силы не хватает.

— Согласен, — сказал я. — Перекалить надо. Сделаешь?

Он засопел, но глаз у него горел. Работа была ему по душе.

Несмотря на то, что лук был в разы скорострельнее, я прекрасно помнил, что именно за огнестрельным оружием будущее.

Тем более, что лучника растят годами. Арбалетчика — месяцами. А с ружьём доброго строя пехотинец делается за две-три недели. Для страны, где людей вечно меньше, чем врагов, это меняло всё. Но об этом я помалкивал даже при своих. Сначала замок. Потом ствол под него из тигельной стали, а уж после — сотня стволов и разговоры.

Получится очень дорогое производство. Но с чего-то надо было начинать.

А в конце мая Глав принёс вести из немецких земель.

Барон фон Вальдбранд взял дочь герцога Альбрехта в жены, и стал при дворе вторым человеком.

Дальше шло хуже. При бароне собиралась своя дружина: сотня, которую люди зовут «железной». Берут туда не всякого. Барон смотрит по роду, росту и крови, и говорит, что куёт «новых людей». Знакомые слова… до тошноты знакомые. Им даровано право первой ночи, и дети, рождённые от этих союзов, с первых дней считались особой породой — их имена заносили в толстые пергаментные книги.

Зачем, в послании не говорилось, но я догадывался, что потом эти дети станут костяком его идеологической империи…