Глава 5

Начавшаяся стройка за зиму съела прорву серебра и просила ещё. Основания под тигельную выстояли, кирпичная печь дымила без продыху. Доброслав мотался между Строгановкой и новым местом, как заведённый. Кремнёвый замок мы с ним довели до семи искр из десяти. Мало, но уже неплохо.

А в конце апреля меня позвали в Кремль.

В кабинете, помимо Марии Борисовны и меня находились Варлаам и Иван. Великий князь сидел рядом с матерью. Было очевидно, что она решила вводить его в курс дел княжества. И его задача была сейчас внимательно слушать и запоминать.

В итоге весь разговор он и молчал, только глаза бегали от меня к матери и обратно.

Но ко всему по порядку.

Вначале я разложил на столе карту. Рисовали по моим указкам всю зиму, с границами наших и ближайших государств, реками, переправами и городами.

— Говори, — уставившись на карту сказала Мария Борисовна.

Как уже стало понятно, я готовился к этому дню и заготовил небольшую речь.

— Благодарю, — поклонился я. — Все у нас нынче смотрят далеко, на Астрахань да Сибирь. Ощера про Литву толкует… как бы Смоленск вернуть. Бояре про степь шепчутся, про сарайское наследство. Только я предлагаю сперва посмотреть на те земли, что находятся у нас под носом.

Я повёл пальцем по карте.

— Вот Ростов, Псков, а вот Тверь. — Про Рязанское княжество я пока молчал. Оно выполняло свою особую роль, а именно служило щитом от Большой орды. Но это не значило, что мой взор на него не распространялся. Просто чуть позже подумать о присоединении. Через брак или ещё как-нибудь…

Варлаам подался вперёд. Мария Борисовна не шевельнулась.

— Начну с Ростова, — продолжил я. — Половина его давно под Москвой ходит, ещё с прежних князей. А вторую половину делит между собой такая прорва ростовских княжат, что дьяки со счёту сбиваются. У иного князя удел сорок дворов да три пруда, — я посмотрел на митрополита, Марию Борисовну с князем, — по сути они нищие. Они грызутся между собой за каждую межу. И они уже сейчас без Москвы шагу ступить не могут. Поэтому я предлагаю эту половину выкупить. Не воевать, выкупить. Серебром, поместьями, чинами. Незачем нам понапрасну кровь русскую лить.

— Допустим, — сказала Мария Борисовна. — Дальше.

— Дальше Псков. Псков испокон веку сам к Москве жмётся, князей себе у нас просит, от Ордена нашим именем отбивается. А теперь послушай, что мне люди Глава из Риги пишут. Орден скупает по Европе пушечных мастеров. Платит вдвое против любой цены и везёт всех к себе. Сейчас они это делают дабы от Османов отбиться. Но позже, — я сделал паузу, — как думаете, против кого эти пушки направит Орден? Великий Новгород наш, остался Псков. Одному ему не выстоять, и на Вече это наверняка понимают. Потому надо успеть взять его, пока Ливонский орден не опередил нас.

Иван перевёл внимательный взгляд с меня на маму, но когда я продолжил, он снова повернулся ко мне.

— И третье, — я положил ладонь на карту. — Тверь.

Вот тут в кабинете стало тихо.

— Посмотрите на карту, — сказал я. — Просто посмотрите. Новгород наш, Казань наша. А между Москвой и Новгородом, поперёк всех дорог, поперёк всей торговли лежит Тверь. Это буквально клин в нашем княжестве. Мы начали мостить дорогу на Новгород и вот вопрос: почему мы делаем чужому княжеству дорогу, с которой он будет получать прибыль? Каждый обоз, каждый гонец, каждый полк пойдёт через чужую землю.

— Через чужую? — переспросила Мария Борисовна.

— Великая княгиня, я честно искал слово помягче, но не нашёл. Тверь не может оставаться отдельной. Пока она стоит клином между нашими землями, всё, что мы строим, стоит на чужом пороге.

Мария Борисовна медленно поднялась из-за стола.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас предложил?

— Понимаю.

— Нет, — она покачала головой, — не понимаешь. Ты предложил мне отнять стол у родного брата. У Михаила, который на Суре свои полки под твои пушки ставил. Который за меня перед боярами горой стоял, когда меня регентшей утверждали. Который мне брат, Дмитрий. Брат… это слово тебе о чём-нибудь говорит?

— Говорит, — с серьёзным выражением лица, ответил я. — Только я не отнимать предлагаю. Я предлагаю решить, чем Тверь станет через двадцать лет. Потому что сама по себе она не удержится. Не выйдет у неё удержаться. Она либо к нам врастёт, либо Литва её приберёт. Третьего пути у неё нет.

— Михаил в Литву не побежит!

— Михаил, нет, — согласился я. — А сын его? А внук? Ты за них поручишься?

Я знал, о чём говорил. В той истории, которую я когда-то учил по книжкам, Тверь взяли, но взяли тогда, когда Марии Борисовны уже не было в живых. Некому было встать между Москвой и тверским столом.

— Пока я жива, — раздельно произнесла Мария Борисовна, — брата моего никто не тронет. Ни словом, ни грамотой, ни полком. Ты меня услышал, воевода?

— Услышал, — ответил я, покачав головой.

— Вот и хорошо…

— Дозвольте и мне, — Варлаам покосился на меня. — Дмитрий, ты меня давно знаешь, и я в этом вопросе с Тверью не могу согласиться с тобой. — Он посмотрел на карту. — Разумеется, церковь за собирание земли русской стоит и стоять будет… Но собирать землю через раздор в княжеской семье, это не собирание.

— Ты забыл про Рюриковичей, — возразил я. — Их земли мы присоединили к Москве.

— Они пошли против престола! Против крови… — поднял он вверх указательный палец, — и Господь покарал их. Князь Тверской же всегда стоял за сестру и племянника. И народ в княжестве считает его второй опорой престола, — Тут же добавил. — Тебя, Дмитрий, разумеется, первой.

Без поддержки Варлаама убеждать Марию Борисовну не было смысла. Конечно же я не собирался воевать с Тверью. Проще было договориться, но, кажется, я неправильно просчитал ситуацию. Поэтому решил на время отступить.

— Хорошо, — сказал я, — Тверь не трогаем. Но тогда давайте её привязывать. Дорога на Новгород пойдёт через тверские земли. Предложим Михаилу уговор. Дорогу мостим мы, за наш счёт, а пошлину на своём отрезке он не собирает с проезжих купцов, что в Москву идут. С тех, что к нему, пусть берёт, но и нам с этого четверть должна отходить. Также торговый ряд для московских купцов в Твери должен быть без лишних поборов. — Я оглядел собравшихся. — Пусть тверское серебро течёт через наши руки.

Мария Борисовна ненадолго задумалась.

— На это я согласна, — сказала она. — Брату выгода, нам дорога, и никто ни у кого ничего не отнял.

— А Ростов и Псков?

— А Ростов и Псков, — она улыбнулась, — у тебя моё дозволение есть. Ростовские княжата мне самой плешь проели своими тяжбами. Псковские земли тоже считаю, что не должны Ордену достаться.

— С твоего позволения тогда этим летом ростовских князей зовём в Москву на Петров пост. Псковичей следом.

— Посмотрим, — усмехнулась она.

И тут подал голос Иван, всё это время сидевший тихо.

— А когда дядя Михаил умрёт, Тверь чья будет?

В кабинете стало очень тихо.

Мария Борисовна побелела. Варлаам перекрестился.

А я смотрел на двенадцатилетнего пацана и думал, что учителя своё серебро отрабатывают сполна. Вопрос был жестокий и точный.

— Об этом рано говорить, — наконец выговорила Мария Борисовна.

— Рано, — согласился Иван. — Я просто спросил. — И, наклонив голову, посмотрел на меня. — Когда мои дядья умерли, все их земли, невзирая на детей и других близких родичей, были отобраны моим именем и…

— Сын, — перебила Ивана Борисовна, — тему Твери мы не поднимаем.

— Хорошо, мама, — понуро ответил Иван.

Мы с Варлаамом переглянулись. Растёт Великий князь. И я пока не понял, радоваться этому или уже начинать бояться.

Как я уже говорил, я готовился к разговору насчёт соседей. Не всё удалось просчитать, всё-таки я помнил, что Мария Борисовна с Михаилом частенько не находили общего языка. И пусть предметом споров почти всегда был я, но главное, что отношения между братом и сестрой были не самые лучшие… так я думал. Но, как показала практика, я ошибался.

— «Ну и пусть! Рим тоже не за один день строился. И с Тверью вопрос рано или поздно решится», — подумал я.

Вернёмся к разговору о подготовке. Самым главным моим сторонником стал боярин Ощера. Когда я обратился к нему, узнал, что у него в приказе на Ростов уже целая полка: тяжбы, закладные, межевые споры княжат. Он выкладывал свитки передо мной и чуть ли не облизывался.

— Гляди, Дмитрий Григорьевич. Князь Владимир Андреевич старший там. Заложил сельцо купцам ярославским три года назад и до сих пор не выкупил, — он сделал паузу, — и скорее всего уже никогда и не выкупит. Двоюродные его между собой за рыбные ловли судятся четвёртый год. Казны у них нет. — Он плюнул на пол, после чего хищно усмехнулся. — Гордости на десятерых, а казны нет. Такие всегда продаются, вопрос цены.

По Пскову было сложнее. Своих ушей у Глава там до сих пор не было. Новгород сидел, Рига сидела, а Псков как-то выпадал. Исправляли на ходу всё. Глав отправил туда четверых: двоих под купцов, двоих под артельщиков. Заодно я велел собрать всё, что можно по вечевым людям. Кто кому должен, кто с Орденом втихую торгует, кто на Вече кого топит… К лету я хотел знать псковский расклад и быть готовым к встрече с ними.

Вместе с этим я не забывал про обещание. Списки были готовы ещё на Суре, их оставалось только свести в один и по некоторым уточнить данные.

Делали это по полковым росписям, по вдовьим выплатам, по монастырским поминаниям. Девять тысяч с лишним имён, среди которых были мои, курмышские — пятьдесят один человек.

Артель я собрал из владимирских каменотёсов. Камень взяли мячковский, белый. Он резался послушно, а на морозе стоял веками*.

(От авторов: Ещё при Дмитрии Донском (в 1360-х годах) из мячковского известняка возвели первый белокаменный Московский Кремль. Позже из него же строили другие значимые объекты — например, Успенский собор в Москве (его возводил Аристотель Фиораванти как раз в 1470-х годах). Кстати, ещё с XV века Мячковские карьеры официально имели статус «княжеского каменного дела» — то есть княжество напрямую контролировало добычу, понимая её важность.)

Тесать решили здесь, под Москвой. Главный камень и плиты с именами, полк к полку. А уже готовое повезут водой, как вскроются реки до конца: Окой, Волгой, Сурой, прямо к холму над рекой.

Митрий, услышав, куда пойдёт обоз, явился ко мне сам. Встал у стола и выпалил, что просится ехать. С плитами, до самой Суры.

— Тебе-то зачем? — спросил я. — Сиди учись.

— С Девичьего поля вы меня взяли, а на Суре брат материн лёг. Кузьмой звали. Он в списке есть, я проверял. — Митрий сглотнул. — Хочу сам поглядеть, как его имя на камень ляжет.

Я посмотрел на него. Пацан, которого я когда-то выкупил из холопства за показанный брод, вытянулся, обучился грамоте, ходит с моими поручениями по всей Москве.

— Поедешь, — сказал я. — Старшине будешь помогать со списками. И отцу моему поклонишься от меня. — И я усмехнулся. — На три месяца отпускаю, потом назад воротишься. И имей в виду, пока в Курмыше будешь, отец мой твоей подготовкой займётся, — моя улыбка стала хищной. — Уж поверь, ты ещё назад запросишься, когда он начнёт тебя учить сабельному бою.

Я думал он испугается, а вместо этого он просиял.

— «Кажется, я в нём не ошибся, — подумал я. — Будь он из знатного рода, хотя бы захудалого, можно было бы за него Иву замуж выдать… Хм-м, а на хрен род? Это надо обдумать…»

В итоге обоз с первыми плитами ушёл из Москвы на Николу вешнего (22 мая (по новому стилю)).

Как я уже говорил, в планах была стройка дороги между Москвой и Великим Новгородом. Выход в Варяжское (Балтийское море) был открыт. И после того, как дорога будет проведена, можно начинать строительство вначале крепости, а потом и города. Как он будет называться в этом времени, я не знал. Но вряд ли он, как в реальной истории, станет Санкт-Петербургом.

Одно знал точно, у моря надо закрепляться крепко. А то, что королевству Швеции, Ливонском ордену и Великому княжеству Литовскому это крайне не понравится, было очевидно. Поэтому нужно было развивать коммуникации и усиливать крепости.

И самый главный, я б даже сказал проблемный, вопрос касался денег. Ощера, увидев мою смету, сперва онемел на несколько секунд, проморгался… потом обрёл дар речи, и лучше бы не обретал.

— Ты рехнулся, боярин! — воскликнул он. — Таких денег дорога не стоит! Испокон веку ездили по зимникам! И деды ездили, и прадеды!

— Деды и лучину жгли, — сказал я, и более спокойным тоном добавил: — Ты лучше представь сколько эта дорога нам принесёт.

Он покачал головой, но в итоге мы сели с ним всё считать. Я разложил ему всё, как на Думе. Новгород теперь наш, и через него пойдёт вся торговля через Варяжское море. Каждый обоз по нынешним дорогам ползёт три недели в сухое лето, а в распутицу торговля замирает. Дорога с гатями, мостами и подсыпкой сократит путь как минимум вдвое. Купец, который довёз товар вдвое быстрее, платит пошлину вдвое чаще. Дорога окупает сама себя, надо только дожить до этого.

— А полки? — добавил я. — Если орден полезет на Псков или, что ещё хуже, в Великий Новгород, то по нынешним дорогам мы будем ползти к нему месяц, а то и два. По новой же две недели, а то и меньше. — Я сделал паузу. — И не забывай, что через год вернутся наши корабельные мастера из Венеции и Османской империи. Надо будет строить порты, везти лес, камень, переселять людей, а следовательно, обеспечить постоянный подвоз фуража. Мы получили выход на Фракийский рынок, так почему не использовать его на полную?

Ощера покряхтел… и сдался.

Хоть в Москве ещё велась перестройка, и шла она полным ходом, но снять несколько десятков артелей мы могли себе позволить. Тем более из Европы постоянно прибывали новые рабочие руки. Там уже знали, что в Московском княжестве есть работа для всех. А главное, платят там исправно.

Начали с двух концов разом. От Москвы на Клин, до тверской межи. От Новгорода на Вышний Волочёк, силами Пронского и тамошних людей. Посередине оставался тверской отрезок, и вот тут сработал наш уговор. Посольство к Михаилу Борисовичу вернулось быстро и с добром — тверской князь пошлину считать умел не хуже Ощеры.

Несмотря на то, что прибывали мастера из Европы, эти же артели вербовали людей по деревням. Это тоже было нам выгодно, потому как люди, хоть и получали самую тяжёлую работу, но вместе с тем они перенимали опыт.

Но и про своих, русский людей я не забывал. И на самое сложное направление, а именно на гати через болота, поставили казанский полон. Кормили сытно, надрываться не заставляли. Мне нужны были работники, а не покойники. Тем не менее суровые условия, есть суровые условия.

Отправил туда Матвея с его учениками, чтобы те оказывали квалифицированную помощь, и это хоть немного, но помогало.

В середине лета, я выезжал смотреть первый отрезок. И не всё мне понравилось, после чего я имел тяжелый разговор со старшим на участке. Мне требовалась дорога на века, а не, извиняюсь за грубость речи, наотъеб@сь.

Вроде услышали. Всё-таки я прекрасно помнил, что на Руси всегда существовали две главные проблемы: дураки и дороги. И с тем, и с тем я принялся бороться.

И, надеюсь, года за три дорогу закончат.

В начале июня с ганзейским обозом пришли вести из Англии.

Война Роз. Я следил за ней, потому что знал какую судьбу в мировой политике она в будущем сыграет. Разумеется, я хотел это изменить. После похода на Казань, с разрешения Марии Борисовны, я продал ещё тридцать рысей Йоркам. А к ним ядра, порох и картечь, да ещё сверху четыре тысячи арбалетов, сабель кольчуг стрел и копий с казанских трофеев.

В общем, от купцов удалось узнать следующее. В начале мая сошлись у городка Тьюксбери. Ланкастеры встали там крепко, укрывшись оврагами кольями, и по всем тамошним правилам сидеть бы им там до второго пришествия. Только правила поменялись. Эдуард выкатил «рыси» и методично разбирал ланкастерский строй ядрами. А когда те не выдержали и пошли вперёд, их встретили картечью и арбалетным залпом в упор.

Ланкастерская знать полегла едва ли не вся. Молодой их принц Эдуард пал в сече, а старый король Генрих, что сидел в Тауэре, через неделю тихо «умер от печали». Ну да… от печали.

Услышав это выражение я невольно усмехнулся. Потому как знаем мы эту печаль — она обычно приходит ночью и с подушкой.

В итоге Йорки, хоть ещё не победили, но кажется война роз вскоре завершится. С одной стороны, плохо. По мне, так лучше бы они продолжали резать друг другу глотки и дальше, но я и так изменил историю на их острове. Вот только к добру или к худу покажет только время.

А пока, что тоже было немало важно, англичане платили. Розенобли шли полновесные, пополняя постоянно опустошающуюся казну. Хотя пока мы были в плюсе и это не могло не радовать.

Но вернёмся к англичанам. С ними я провернул дело, о котором в Москве не знал почти никто.

Овцы.

Ещё зимой я отписал через йоркских купцов заказ — двести голов длинношёрстных овец, из тех, что пасутся на котсуолдских холмах и дают шерсть длиной в ладонь. Платил из своих. Подчеркну — из СВОИХ, не из казённых. Триста двадцать рублей серебром, с провозом.

Я-то помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами. Плотная валяная шерсть, пропитанная жиром, держит ветер не хуже льна, а солёной воды не боится вовсе. Увы, лён от неё гниёт, а шерсть только крепчает. Лёва в Стамбуле грыз корабельную науку. Корабли будут, а кораблям нужны паруса. И я не собирался покупать их у Ганзы.

Везли овец морем до Невы, оттуда Волховом к Новгороду, и для них уже готовились загоны на моей земле.