Глава 6

Иван за зиму вытянулся, сабля в его руке перестала болтаться, и он стал показывать первые фехтовальные связки. Пока с ошибками, но наконец-то настал момент, когда теория накладывается на практику. И ещё через полгодика-годик что-то будет получаться на одних рефлексах.

Правда, воином Иван вряд ли будет хорошим. Я в его годы всё свободное время посвящал работе с саблей. Он же, дай бог, три-четыре раза в неделю, и всего по паре часов. ЭТОГО БЫЛО МАЛО!

Поэтому за те пару часов я старался вложить в него как можно больше. И при этом следил, чтобы не навредить ему.

Связкой «шаг — уклон — укол» я гонял его до седьмого пота. К его чести, он не ныл и делал всё, что я от него требовал. Ильдар был ему постоянной парой, и было интересно за ними наблюдать.

И я был такой не один. Ива тоже была тут, и я стал замечать задумчивые взгляды на парнях. Ильдар был старше Ивана и на его фоне смотрелся лучше. К чему я это? Хм… к тому, что скоро надо будет убирать Иву от парней. Хотя бы на пару лет. А лучше вообще её выдать замуж, но не за этих, а за кого-нибудь попроще.

Не понимала Ива, что счастье — это не нестись с саблей на врага, а возвращаться домой, к семье, где тебя ждут.

Но судя по её взглядам, в её головке что-то такое стало мелькать… надеюсь.

— Локоть! — в этот момент крикнул я через весь двор. — Ильдар, локоть ниже!.. Иван, ты не дрова колешь!

Великий князь всея Руси засопел, зло зыркнул на меня и опустил локоть. Я же стоял в стороне и давился смехом.

В тот день я поставил Ивана с Ильдаром в учебную сшибку — до трёх касаний, клинки затуплены. Интересно мне было глянуть, чему оба выучились за зиму.

Первое касание Ильдар взял играючи. Обманул корпусом, качнулся вправо, а достал слева, по плечу. Иван разозлился. Вот это и было главное! Я ведь смотрел не на сабли, я смотрел на лица. Год назад он после такого бросил бы клинок и надулся. Теперь стиснул зубы и встал заново.

Второе касание вышло его. Он не полез размениваться. Выждал, принял удар на защиту и ткнул в открывшийся бок.

— Стой, — приказал я, когда оба запыхались на счёте два-два. Специально остановил их на ничьей. — Хватит. Ильдар, ты дерёшься лучше. Иван, ты дерёшься умнее. Знаете, кто из вас победил бы в настоящем бою?

Оба уставились на меня.

— Тот, у кого за спиной стояли бы товарищи, — сказал я. — Запомните это…

Ильдар подумал и поклонился, правда, по-своему, приложив руку к груди. В этот момент Иван покосился на Иву у мишеней, и Ильдар сделал то же самое.

— Ива, со мной домой. У меня есть для тебя дело, — сказал я, разворачиваясь к выходу с тренировочной площадки. Сестра тут же пристроилась рядом со мной.

— Ещё раз увижу, что глазки строишь им, в тот же день отправлю в Курмыш. Поняла?

— Дмитрий, я…

— Я всё сказал, — перебил я Иву и, тяжело вздохнув, добавил: — Эти двое тебе не пара.

Ива остановилась. И мне пришлось сделать то же самое.

— Ладно Иван, но Ильдар-то мог… — только тут она поняла, что сказала, и зажала ладонью рот.

— Мда… — произнёс я. — Добавила ты мне проблем.

— Я не это хотела сказать, — серьёзно посмотрев мне в глаза, сказала Ива.

— Нет, сестра, ты сказала то, что хотела. Просто, — сделал я паузу. — Мне было куда проще, когда ты с дружиной по лесам бегала. — Немного подумав, я добавил. — В Кремль больше ни ногой. Ослушаешься, отправлю в Курмыш.

— Но почему? — вспылила Ива и на её глазах появились слёзы.

— Ну, вот. Воин называется, — проворчал я, — а у самой глаза на мокром месте.

— Дмитрий, я же ничего не сделала и…

— Ива, ты человек… девушка. Причём очень красивая. Ивану 12 лет, а Ильдару 15. Они смотрят на тебя уже не как на друга, а как на женщину. И если ты выберешь одного из них, то второй обозлится. Этого я допустить не могу. Прости.

Ива зло посмотрела на меня. Она знала меня очень хорошо и понимала, что сейчас со мной на эту тему разговаривать бесполезно. Поэтому, ускорив шаг, чуть ли не бегом добралась до конюшни и, пришпорив своего коня, понеслась прочь из Кремля.

— «Кажись, проблема куда больше, чем я думал», — подумал я. Выведя Барса за поводья из конюшни я сел на него и спокойно выехал за ворота. Ивы уже и след простыл. Но я не волновался. Она хоть и повела себя импульсивно, но глупостей она не наделает. Голова была на нужном месте.

Однако, касательно амурных дел пускать всё на самотёк я не собирался. Хоть и выглядело всё невинно, но это только пока.

Я отправился на Девичье поле, где Ратмир и Воислав гоняли мою дружину. Брони из тигельной стали приходили со Строгановки партиями, по два десятка в месяц, и дружина моя на смотрах уже смотрелась так, что бояре кисли лицами. Пятьсот броней, с кольчугами под ними — эти воины могли в прямом бою конкурировать с ливонскими рыцарями.

Вечером, уже дома, я сидел над псковскими грамотками. Олена принесла взвар, поставила у локтя, глянула через плечо на бумаги.

— Опять до полуночи?

— Опять.

Она не ушла. Постояла… потом села напротив, подперев щёку.

— На торге говорят, ты овец из-за моря выписал. Двести штук… Правда, что ли?

— Правда, — ответил я, сам же нахмурился из-за того, что кто-то имеет слишком длинный язык.

— Воевода московский, — она прыснула, — Глава Думы… пастух.

— Смейся-смейся, — сказал я. — Через пять лет вся Москва в моей шерсти ходить будет. — И, не подумав, ляпнул: — А ты первая.

— Это почему я первая? — наклонила она голову.

— Потому что тебе первой прялку дам. Новую, какой ещё не видел никто.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Доброй ночи. Дмитрий-пастух.

И ушла с улыбкой на лице. А я остался сидеть и поймал себя на том, что тоже улыбаюсь.

— «Весна, что ли, на меня подействовала? Хотя чего удивительного-то? Я уже не был с женщиной больше года…»

Под конец мая Глав принёс первый псковский расклад.

Если коротко, Вече созрело даже сильнее, чем я думал. Конечно, часть вечевых бояр упиралась. Но на фоне Ливонского ордена Московское княжество выглядело предпочтительнее. Ведь в Европе, включая Орден, за серебро могли оправдывать хоть чёрта. Конечно, я утрирую, но суть улавливается легко. Тем более, что псковские купцы везли из Риги слухи один другого хуже. Орден строил у себя пушечные дворы, нанимал мастеров. И хоть пока Орден воевал с Османами, но рано или поздно война закончится, тогда они обратят внимание на Псков.

Я отложил грамотки и посмотрел в окно, на темнеющий двор.

Пока всё получалось так, как я и планировал. Ростов продаст себя сам, ему деваться некуда. Псков прибежит под руку, ему страшно… И всё это без единого выстрела, без единой вдовы.

Ростовские князья приехали на Петров пост (длится с 20 мая по 11 июля). И приехали, надо отдать им должное, красиво.

Возки старые, но начищенные. Кони сытые. Вот только свита в кафтанах, перешитых явно из дедовских.

Старший над ними был князь Владимир Андреевич. На вид ему было не меньше пятидесяти лет. Седой, с аккуратной бородой, вокруг него суетились слуги и бояре помельче.

Принимали их в Кремле честь по чести. Иван вышел к ним сам, назвал «братьями» по обычаю. Мария Борисовна усадила за стол выше многих московских, и старики аж порозовели.

К слову, всё это было моей просьбой. Хотя правильнее сказать — моей игрой. Потому как человека, которого собираешься уговаривать, сперва надо накормить, проявить уважение, а уже потом о делах речи вести.

За дело сели на третий день, в приказе у Ощеры. Я, Ощера, два дьяка и шестеро ростовских во главе с Владимиром Андреевичем.

Я не стал ходить вокруг да около. Тем более, что времени прошло предостаточно, и гости успели с дороги передохнуть.

— Князья, все мы знаем, зачем вы здесь, и я не стану ходить кругами, время ваше берегу. Москва хочет выкупить вашу половину Ростова*. С городом, с сёлами, с ловлями и с судами. Цену обсудим. Но сперва я скажу, почему вам стоит продать.

(От авторов: в 1328 году ростовские князья разделили княжество между собой. Город и земли поделили на две «стороны». Первая, Сретенская (Устретенская), досталась Фёдору. Вторая, Борисоглебская — отошла Константину.

Со временем судьба половин разошлась. Сретенская половина фактически перешла под контроль Москвы раньше. А вот Борисоглебская ещё какое-то время оставалась в руках местных князей.

Поэтому в 1471 году Дмитрий Строганов (от лица Великого князя) и ведёт речь, что он хочет выкупить у местных правителей ту самую вторую, Борисоглебскую половину, вместе с городом, сёлами, рыбными ловлями и судебными правами.)

— Сделай милость, — произнёс Владимир Андреевич.

— Извольте. — Я развернул на столе роспись, которую дьяки готовили месяц. — Вот ваша половина Ростова, князья. По записям она поделена меж вами на… — я заглянул в бумагу, — на одиннадцать долей. Вы судитесь между собой который год. Вы закладываете сёла ярославским купцам. Владимир Андреевич, твоё Утешино третий год у купцов в закладе, и выкупить его тебе нечем. Я не в укор говорю, я к тому, что все за этим столом понимают к чему всё ведёт.

Старик усмехнулся, тогда я продолжил.

— Давайте подумаем, что тебя и других князей ждёт дальше. Ещё десять лет тяжб. Ещё десять закладных. Внуки ваши будут князьями при трёх дворах и одной драной шубе на всех. Титул-то останется, — я пожал плечами, — но за титулом ничего. И тогда Москва всё равно купит вашу землю. Только уже не у вас, а у купцов.

— А ежели продадим? — подал голос один из младших.

— А ежели продадите, серебром расплатимся. Без промедлений, и все сроки в грамоте, — ткнул я пальцем в пергамент. — Второе, поместья под Москвой вашим сыновьям дарованы будут, но только тем, кто на службу пойдёт. Земля добрая, не чета вашим пустошам. Третье, титул при вас навечно. Как были князьями ростовскими, так и останетесь. И четвёртое, тебе, Владимир Андреевич, место в Думе. Москве нужны люди, знающие север, а лучше тебя его не знает никто.

Дальше был знатный торг. Старик запросил восемь тысяч. На что Ощера так натурально схватился за сердце, что я чуть не поверил.

В итоге сошлись на пяти тысячах серебром в три срока, по грамоте, с митрополичьей печатью поверх княжеской. Плюс поместья, плюс Дума.

Когда дьяки сели набело переписывать купчую, Владимир Андреевич подошёл ко мне к окну.

— Скажи, боярин, только честно. Не продал бы я, что тогда?

— Тогда я приехал бы через год, — честно ответил я. — Купил бы дешевле или же пришёл с ратью. Исход был бы один и тот же. Ростовское княжество присоединилось бы к Москве. — Я сделал паузу. — Владимир Андреевич, я уверен, ты сделал правильный выбор.

Он помолчал.

— То-то и оно, что понимаю. Оттого и тошно. Земли отцов и дедов, что кровь за неё проливали, я продал как какой-то торгаш.

— Ты сохранил свой род и дал ему будущее, — возразил я.

Владимир Андреевич тяжело вздохнул, направился на выход.

Крест целовали в Успенском соборе, при Иване и Марии Борисовне. Варлаам служил сам. Я стоял сбоку и смотрел, как старый князь прикладывается к кресту и по щеке у него стекает слеза.

Сильный побеждает слабого. Так было испокон веков. И в текущих условия у Ростова не было будущего. Хорошо, что старый князь это понял.

В итоге 3 июля 1471 года Ростов отошёл к Московскому княжеству без единой капли крови.

Это была одна из приятнейших побед, одержанных мною за все годы, прожитые в этом мире.

Псковичей ждали к Ильину дню (Ильин день приходился на 2 августа). Но они приехали раньше.

Посольство вышло представительное. Степенный посадник, трое вечевых бояр, двое купеческих старост да писец. Держались настороженно, всё-таки в войне с Великим Новгородом Псков был на их стороне. И пусть это было неофициально, но это было как секрет Полишинеля: «Но они не знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем!»

Я не стал их томить в посольских палатах. На второй день повёз на пушечный двор.

Показал не всё, но достаточно. Ряды «рысей» под навесами, ядра пирамидами, бочки пороха, выкаченные специально для показухи. Псковичи ходили вдоль пушек молча, и только писец их что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он считает их.

И чтобы облегчить его старания, я сказал сколько их, при этом добавил, что это лишь малая часть.

Надо было видеть его лицо и, разумеется, лица бояр.

Права была Мария Борисовна. В Москве было больше возможностей и благодаря постоянному подвозу ресурсов, задействованию огромного количества людей, печи не прекращали лить металл.

В Кремле было сорок семь орудий, но псковичам показали только двадцать.

А вечером, за столом, я выложил перед посадником рижские грамотки Глава.

— Читай, — сказал я, — и не торопись.

Он долго читал. Про пушечные дворы Ордена. Про мастеров, скупленных по всей Европе вдвое против цены. Про то, что склады в Вендене и Нарве (городах, располагающихся на территории Ливонского ордена) растут каждый месяц. Дочитал, положил листы и поднял на меня глаза.

— Мы про это… слышали. Но чтоб настолько…

— Настолько, — кивнул я. — Теперь давай считать вместе, посадник. Против кого Орден льёт пушки? На Литву он не полезет, Казимир ему не по зубам. Пока они воюют против османов, но потом он направит их на Псков. Или, думаешь, они ограничатся лишь тем, что пройдут через ваши земли, чтобы завоевать Великий Новгород? Не думаю, что рыцари этим ограничатся, и ты это должен понимать.

Он молчал.

— Стены у вас добрые, — продолжил я. — Крепче новгородских. Только против осадного снаряда стены это вопрос времени, и не более… Я это тебе как человек говорю, который новгородскую и казанскую стены ломал.

— К чему ты клонишь, Дмитрий Григорьевич, мы поняли ещё в Пскове, — сказал он. — Затем и ехали… Ты скажи условия. А мы скажем, с чем на Вече возвращаться.

Дальше три дня шла работа. С каждым из посольства я говорил отдельно. Не только с посадником. Он хоть и был главой, но единоличной власти у него не было. С купеческими старостами говорил про торг. Договариваться собирались по-честному. Не обижая ни чужих, ни своих. Поэтому псковскому купцу по всем московским землям назначалась та же пошлина, что и московскому, и дорога новгородская им же первым в прибыток. Эти повеселели сразу. Заикнулись про дорогу от Великого Новгорода до Пскова, но это была наглость с их стороны. Хотя и выгодная нам тоже. Поэтому сказал, что готовы вложиться в это начинание на равных условия с ними.

Купцы переглянулись, сказав, что подумают. Но касательно объединения ответили — да.

Самый занятный разговор вышел с одним из вечевых бояр, к слову, самым упёртым из троих.

Я позвал его к себе на подворье. Одного. За стол усадил, мёду налил. Он пил осторожно, как будто я туда цикуты плеснул.

— Скажи мне, боярин, — начал я, — почём нынче в Пскове Рига ганзейская серебро в долг даёт? Под какой рост?

Он поперхнулся.

— К чему это ты…

— К тому, что ты рижским купцам четыреста рублей должен, — сказал я тем же мирным тоном. — Третий год, и рост (процент) капает… А отдавать тебе нечем, потому что ловли твои на Талабских островах второй год пустые стоят. Орденские сторожевые лодьи твоих рыбаков гоняют. Вот и выходит петля. Должен ты тем, кто твоих же людей разоряет. Я ничего не перепутал?

Он молчал.

— Пугать меня вздумал?

— Упаси Бог, — я долил ему мёду. — Я о тебе пекусь. — И добавил: — И о себе. — На что боярин усмехнулся. — Пойдёт Псков под Москву, и долги вечевых людей ганзейским да рижским заимодавцам казна выкупит и переведёт на себя. Под честный рост, вполовину меньше. Ловли твои под московским крылом никакая орденская лодья не тронет, это два. А будешь и дальше за «старину» держаться… пропадёшь. Как пить дать пропадёшь.

Он ушёл от меня в тот вечер мрачный и задумчивый.

В итоге с вечевыми боярами в целом сладилось на том же. Кормления их никто не тронет, а судить станут по общей грамоте.

Итоговый уговор лёг на бумагу так.

Псков целует крест Великому князю Ивану Ивановичу и переходит под руку Москвы. На стол садится московский наместник. Суд — по единой судной грамоте, писанной с псковских же старин, дьяки Ощеры уже корпели над ней. Вече остаётся для дел городских — мостовые, торг, пожарный наряд. Колокол вечевой никто не снимет и не тронет, этот вопрос я согласовал с Марией Борисовной и, с её же разрешения, велел вписать отдельной строкой. Пошлины едины с московскими. А сверх того, Москва ставит на псковские стены десять рысей с порохом и огневым нарядом и, если Орден сунется, псковская беда становится московской войной. Разумеется, как и проблемы Москвы становятся Псковскими.

В итоге 1471 год стал очень знаменательным в истории Московского княжества. Бескровно были присоединены огромные земли с городами селами и, главное, людьми. Что, разумеется, должно было сильно не нравиться нашим соседям.

Но тут очень сильно помогала продолжающаяся война между Османской империей и Венецией. Европа всё сильнее и сильнее втягивалась в войну и не могла отвлекаться на то, что происходит на севере.

Большая орда и Крымское ханство воевали с Великим княжеством Литовским и помогавшими им Ливонскими рыцарями. Албания, Венгрия, Греция, Папский престол, Валахия и Молдавия вели войну с Османской империей.

А в сентябре по всей Москве разнеслись новости о том, как некий барон Гюнтер фон Вальдбранд разгромил армию османов, вторгнувшись в Валахию, при этом освободив из заточения Влада Цепеша.