Глава 15

Обратно к лагерю ехали шагом. Кони после гона просили отдыха, да и людям не мешало остыть.

И примерно через полчаса мы уже были в лагере.

Слуги носились между палатками, псари растаскивали собак по коробам, у коновязей ухаживали за лошадьми. Под большим навесом растянули столы и там уже вовсю шло приготовление. Печень и вырезку с наших косуль разобрали первым делом — печень на угли, вырезку под ножи. Повара орудовали так, что любо-дорого смотреть.

Мы расселись, и по кубкам пошло хмельное. Мёд, вино фряжское, пиво для тех, кто попроще. Наливали, понятно, только взрослым. Ива покосилась на меня, и я сдался, плеснул ей вина.

— Спасибо, Дим! — просияла она.

— Пей медленно и добавки не проси.

Она просияла и закивала.

Наконец принесли мясо. Печень с угольков, с солью, с диким чесноком. Вырезку, обжаренную на сале. Под неё хмельное пошло на ура, и за столом стало шумно.

Мясо было обалденным, тут не поспоришь.

А мне всё равно чего-то не хватало.

Я сидел, жевал и никак не мог понять, чего именно. Вроде, всё на месте. Огонь есть, мясо есть, компания подобралась не худшая и тут меня осенило.

— «А что мне, собственно, мешает?» — подумал я и оглядел стол.

Додумать мысль мне не дали. Рядом вырос Олелькович с кубком.

— Давай выпьем, Строганов, — сказал он без церемоний. — Твои воины добрую охоту нам устроили. Давно я так славно зверя не гонял.

— Ничего не имею против, — ответил я, и мы чокнулись.

Выпили. Литовец улыбнулся и посмотрел на меня с весёлым прищуром.

— А сестрица твоя… это ж надо, секача под ухо. Я таких стрелков по пальцам пересчитаю, и половина из них опытные мужи.

— Есть в кого, — сказал я. — Отец у нас с ней воин. Да и наставник у неё лучший лучник, какого я знаю.

— Повезло девице с роднёй.

— Это родне с ней повезло, — ответил я, и Олелькович рассмеялся.

Вскоре подали ещё — похлёбку на костях, рыбу копчёную, пироги, что везли из Москвы, солёные грузди. Стол набирал ход и торопиться никто не собирался. Я успел сбегать в свой шатёр, переодеться в чистое и вернуться к веселью.

Картина за это время сложилась занятная. Ива устроилась между Иваном и Ильдаром и трещала без умолку, размахивая руками. Судя по жестам, в лицах показывала, как сняла секача. Парни слушали, раскрыв рты. Мария Борисовна стояла чуть в стороне, в окружении Олельковича и Шуйского, и те развлекали её наперебой.

А я решил, что пора бы заняться шашлыком, и таким образом перевести внимание на себя.

— Ратмир, — позвал я. — Пойдём, поможешь мне.

Мы отошли к разделочным столам. Туши висели на слегах, и я сам выбрал заднюю часть помоложе. Вырезал куски посочнее, порубил их ровно, на два пальца.

— Лука мне найди, — попросил я, — и побольше.

Лук нашёлся тут же, в поварском припасе. Я нарезал его толстыми кольцами прямо в глиняную корчагу, посолил и принялся мять руками. Давить, пока кольца не заскрипят и не пустят сок.

Следом в корчагу отправилось мясо, соль и перец. Настоящий, чёрный, из моих седельных сумок — я эту забаву вожу с собой с прошлого года. Купил на торге за огромные деньги. Но зажиматься мне было никак нельзя. Нищим меня в этом стане представить не мог никто, вот и нечего давать поводы.

— Теперь сметаны раздобудь, — сказал я, перемешивая мясо с луком. — Поспрашивай у слуг, у княгининых наверняка есть.

Сметана нашлась. Я вывалил её в корчагу, перемешал ещё раз, накрыл холстиной и отставил в тень.

— И что теперь? — спросил Ратмир.

— Теперь ждём. А мы с тобой пока печь строить будем.

— Печь?

— Увидишь.

Мангал я соорудил по науке. Выкопали ямку в два локтя длиной, обложили её камнями, так, чтобы они стали подставками. Из соседнего костра натаскали углей, разровняли. Ратмир тем временем нарезал ореховых прутьев, и я показал, как их стругать. Готовые шампуры я велел бросить в ведро с водой.

— А мочить-то зачем? — не выдержал Ратмир.

— Чтоб не сгорели раньше мяса.

Он хмыкнул, но промолчал.

Мясо к тому времени дошло. Я насадил куски вперемежку с луком, разложил прутья на камни и присел рядом на корточки. Угли давали жар именно такой, какой нужно.

Дальше началась магия, иначе процесс приготовления шашлыка я назвать не могу.

Сок капал на угли, шипел, и над ямкой поднялся дым. Тот самый дым, от которого у любого нормального человека сводит желудок, и он пополз по лагерю.

Первыми, кого притянуло, были подростки. Детьми называть эту троицу у меня уже язык не поворачивался.

— Дмитрий Григорьевич, а что это ты делаешь? — Иван склонился над ямкой, втянул носом.

— Мясо жарю.

— Так его вон, на столах гора.

— Такого там нет.

— А какое — такое?

— Через десять минут сам попробуешь, — ответил я. — Если дождёшься.

Они переглянулись и остались стоять.

Потом подтянулась тяжёлая артиллерия. Мария Борисовна собственной персоной, а по бокам Олелькович с Шуйским. И вот честно, наблюдать, как эта троица голодными глазами следит за прутьями над углями, было отдельным удовольствием. Княгиня держала лицо лучше всех. Но и она нет-нет да и косилась на дым.

— Дмитрий Григорьевич, — не выдержал Шуйский, — ну а всё-таки, что готовишь-то?

— Шашлыки.

— Чего?

— Шашлыки, Алексей Васильевич.

Название ему не дало ровным счётом ничего, и он открыл было рот для следующего вопроса, но тут первая партия подошла. Я снял крайний прут, оглядел и протянул его Марии Борисовне.

— Великой княгине первой.

— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — она приняла прут, примерилась и откусила с края.

И зажмурилась.

— Умм… — протянула она, прожевав. — Как вкусно! Дмитрий Григорьевич, скажу тебе честно — не будь ты главой Думы и воеводой отменным… без дела бы всё равно не остался. На кухне бы тебя устроила.

— Спасибо за честь, — ответил я с таким сарказмом, что Шуйский заржал в голос.

Второй и третий прутья ушли Олельковичу с Шуйским. Потом я оделил молодёжь, и троица тут же отошла в сторонку со своей добычей, как волчата с костью. А следом я сделал то, что делал всегда и везде.

— Богдан! Ратмир, Воислав! Идите сюда.

Они подошли, и каждый получил по пруту с мясом. Из тех же рук, из той же партии, что и Великая княгиня. Воислав, только что сменившийся с обхода, кивнул и вгрызся сразу. Богдан степенно поблагодарил. Ратмир ухмыльнулся… он-то это мясо со мной и мариновал.

И вот тут я заметил взгляд Олельковича. Литовец смотрел на моих сотников, на прутья в их руках, и в глазах его читалось лёгкое недоумение.

— Вот уж не думал, — сказал он, когда я и себе снял мяса, — что сурский палач так с людьми своими себя ведёт.

— Дмитрий такой, — ответил за меня Шуйский, обгладывая прут. — За своих людей он глотку любому перегрызёт. И они ему тем же отвечают. Ты спроси как-нибудь на досуге, почему у него из дружины не уходят. Ни к кому. Хоть втрое жалованье сули.

— Скажешь тоже, — отмахнулся я.

Хотя Алексей был прав, чего уж. Только Олельковичу об этом знать было незачем. Литовец умён, а умным людям лишних сведений о себе выдавать не стоит. Даже таких… приятных.

Я откусил свой кусок и прикрыл глаза. Ну, что сказать. Пятнадцатый век, ореховый прут, косуля вместо свинины… а вкус был тот же. Вкус майских праздников, реки и чужой гитары у соседнего костра.

— Добавки! — хором потребовала молодёжь.

— Вторая партия через полчаса, — объявил я и пошёл к корчаге.

И вот тут случилось то, чего я никак не ждал. Ко мне присоединились оба князя.

Олелькович снял перстни, закатал рукава и деловито спросил, что делать. Шуйский уже тащил от стола нож. Я выдал обоим по заданию: литовцу резать лук, Алексею насаживать мясо, а сам занялся углями. Наука-то, по большому счёту, нехитрая. Следи за цветом мяса да не давай углям выйти в огонь. Но оба князя взялись за дело с такими серьёзными лицами, будто минимум крепость штурмовали.

— Глаза не три, — посоветовал я.

— Поздно, — буркнул он, моргая. — Коварный овощ. Похуже иного соседа.

Я засмеялась незамысловатой шутке. При мне ещё никто так о луке не отзывался.

Рядом с мангалом сам собой возник кувшин пива, и потёк разговор.

— А у нас в Литве охота другая, — рассказывал Олелькович, поворачивая прутья. — На зубра ходим. Видал когда-нибудь зубра, Дмитрий Григорьевич?

Я отрицательно покачал головой.

— Гора мяса, злобы и рогов. Конь его чует за версту и начинает пятиться назад. Охота на него не простая. И бьют его с рогатиной, в пешем строю, довелось мне однажды встать против него. Влетел в строй и… Благо, меня лишь слегка приложило. — он посмотрел на меня с Шуйским. — Всего три дня отлёживался. Так несколько душу Богу отдали, а ещё двое калечными остались. — Он тяжело вздохнул. — Каждый год кого-нибудь да приберёт. Оттого у нас говорят, что на медведя идёшь — стели постель, а на зубра идёшь — заказывай гроб. Дед мой на зубрах два ребра оставил и полщеки. Говорил, что дёшево отделался.

— А я на первой своей охоте с коня упал, — хмыкнул Шуйский. — Прямо перед отцом и боярами. Осень, грязь… встаю, а отец смотрит на меня сверху и говорит: «Ну что, сын, землицу московскую поцеловал? Теперь она тебя точно не забудет».

— И что ты?

— А что я? Обиделся, конечно. Все так ржали надо мной. В итоге в хвосте всю дорогу плёлся.

Литовец мне… нравился. Нормальный он был.

Несколько раз я ловил на себе взгляды Марии Борисовны. Она сидела у большого костра, слушала наш трёп… в какой-то момент она спросила через головы:

— Дмитрий Григорьевич, а что мы завтра делать будем?

Я посмотрел на неё. Честно, в моей голове завтрашний день выглядел просто. Выспаться, позавтракать, свернуть стан да воротиться в Москву. Об этом я и сказал.

Мария Борисовна выдержала паузу.

— Жаль, — уронила она. — Значит, завтра будем скучать.

А я подумал: с чего это, собственно, я должен развлечения выдумывать? Скомороха она во мне разглядела, что ли?

— Не будем мы скучать! — Шуйский пришёл на выручку. — Великая княгиня, дозволь, пока не поздно, я людей пошлю в Москву. К завтрашнему полудню сюда бояре с семьями приедут, кого позовём. Скоморохов возьмём, гусляров, дударей… медведчика с учёным медведем, коли сыщут. Столы поставим, такой пир закатим, что про него до Крещения говорить будут! А пока всё это соберётся да доедет, мы с утра ещё разок дичь погоняем. Верно я говорю, Дмитрий?

— Верно, — улыбнулся я Алексею.

А что мне ещё оставалось.

Мария Борисовна улыбнулась, и в улыбке этой мелькнуло что-то очень довольное. Как у кошки, у которой всё пошло по плану. Вот только какому, я так и не понял.

— Ну, вот это мне уже больше нравится, — сказала она. — Распорядись, Алексей Васильевич.

Шуйский умчался слать гонцов, а вечер покатился дальше сам собой. Вторую партию шашлыка смели быстрее первой. Третью я жарить отказался, к большому горю молодёжи.

Стан стянулся к кострам, и наш, большой, собрал вокруг себя всех, кто был рангом повыше.

О делах совсем не говорили. Получилась дружеская посиделка.

Первой сдалась молодёжь. Иван начал зевать, и Мария Борисовна отправила его спать. С ним же увели Ильдара. Иву я растолкал и отконвоировал в свой шатёр, ей там с вечера отгородили угол занавеской, поставили лежанку. Сестра доползла до неё и отключилась, кажется, раньше, чем легла.

Мы просидели ещё пару часов. Потом Мария Борисовна поднялась, и за ней встали все.

— Благодарю за вечер, — сказала она. — Давно мне не было так… хорошо. Доброй ночи всем. И помните, завтра день длинный, — намекнула она, чтобы мы не засиживались.

Она ушла к своему шатру в сопровождении охраны. Мы и впрямь не стали засиживаться. Завтра с утра гон, потом пир, на который съедется полгорода… и, чтобы не ударить в грязь лицом, здоровья понадобится куда больше, чем сегодня. Олелькович откланялся первым. Шуйский, поклявшийся мне, ушёл почти не шатаясь.

А я, прежде чем ложиться, пошёл обходить лагерь.

Обошёл посты по кругу. Всё стояло, как надо. Костры караульные горели по местам, дозорные не спали, у коновязей дежурил человек.

У дальнего костра я нашёл Ратмира.

— Где Воислав?

— Спать ушёл, — ответил он. — Мы поделили. Первую половину ночи за караулами я смотрю, вторую он.

— А Богдана чего не привлекли?

— Ему завтра загоны ставить, успеет намаяться, — ответил Ратмир.

Я кивнул, радуясь, что товарищи у меня подобрались хорошие.

— Правильно поделили, — я похлопал его по плечу. — Ну, бди.

И пошёл к себе.

До шатра оставалось метров тридцать, когда я заметил движение. От леса, со стороны, где за деревьями лежал пруд, к стану шла женщина. Судя по платью, по тёмному платку служанка Марии Борисовны. Шла быстро, придерживая подол. Наши дорожки сходились, и через десяток шагов мы поравнялись.

Я глянул мельком. Потом ещё раз.

Это была не служанка.

Под простым платком, в чужом мешковатом платье, шла сама Великая княгиня.

— Маша, — тихо сказал я, — это что за маскарад?

Она вскинула голову, открыла рот для ответа…

И тут я увидел второе. Из того же леса, той же тропой шёл Олелькович. Неспешно, вразвалочку, поправляя ворот.

Я посмотрел на княгиню в платье служанки. На литовца, идущего от пруда. Снова на княгиню. Внутри всё разом похолодело, как будто на меня опрокинули ведро из проруби. Картинка сложилась сама, и была она крайне неприятной для меня.

— А-а, — сказал я, — понял.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл к своему шатру.

Двух шагов сделать не успел. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и рванули меня назад с силой, которой я от неё не ждал.

— ЧТО ты понял⁈ — прошипела она мне в лицо. — А⁈

Я открыл рот. Она сжала руку сильнее.

— Молчи! — приказала она, стрельнув глазами через моё плечо.

Только сейчас до меня дошло, что Олелькович нас не видит. Мы стояли за грузовым возком, в его тени, а между нами и литовцем горел караульный костёр. Кто хоть раз стоял ночью у огня, знает эту простую вещь. Пламя слепит. Идёшь на свет, смотришь на свет, и всё, что за светом, для тебя чёрная стена. Олелькович шёл и щурился на костёр… а мы для него были частью темноты. Ещё и возок с горой тюков прикрывал нас со спины от второго костра, чтоб не дать силуэтов.

Литовец прошагал мимо, шагах в двадцати, и скрылся меж шатров своей свиты.

Княгиня, не отпуская моего запястья, потянула меня в сторону. Мы нырнули за полог ближайшего малого шатра. Внутри стояла темень, хоть глаз коли.

— Стой, — шепнул я. — А если здесь кто-то есть?

— Это шатёр моей служанки, — так же шёпотом отозвалась она. — А сама она у меня. Ждёт моего возвращения, так что никого здесь нет.

Мария Борисовна отпустила мою руку и чем-то зашуршала. Потом я догадался, что стукнуло кресало о кремень… раз, другой, на третьем искры поймали трут. Тлеющий комочек она поднесла к фитилю масляной лампы, дунула, и огонёк занялся. Она тут же прикрутила фитиль, оставив пламя с ноготь. Ровно столько, чтобы видеть лица, но не просветить стенки шатра наружу.

Она повернулась ко мне. В крошечном свете глаза её казались чёрными.

— СТРО-ГА-НОВ, — по слогам произнесла она, — скажи мне, будь любезен: что ты там успел себе навыдумывать? Ну? Думал я, как девка подзаборная, в лес бегала? Миловаться с Олельковичем? Да?

Говорить, что подумал именно это, я не стал. Но ей мои слова уже были не нужны. У меня, видимо, всё было написано на лице крупными буквами.

— Какой же ты дурак, Строганов, — выдохнула она, и злость из голоса вдруг ушла. — Я тебя искала. Ходила по стану в этом… — она дёрнула ворот, — чтобы стража за мной хвостом не таскалась. И ждала, когда ты наконец к себе в шатёр пойдёшь. А с Олельковичем я даже не пересекалась. Видела издали, как он за лес ходил, к пруду. Купался, надо думать, твой «жених», — выделила она это слово интонацией, — ненаглядный. Вот и всё.

Я молчал. Потому что сказать мне было нечего. Теперь выходило одно… я ревнивый дурак. Тем временем княгиня шагнула ко мне ближе. Подняла руку и медленно провела пальцами по моей по щеке.

— Зато вот ты и показал наконец своё отношение ко мне, — тихо сказала она. — Ревнуешь. А раз ревнуешь… значит, мила я твоему сердцу. Что, Строганов, будешь спорить?

Спорить я не стал. Не успел бы при всём желании… потому что она поцеловала меня.

А я ответил.

Сколько это длилось, я сказать не возьмусь. Лампа моргала на сундучке, снаружи потрескивал костёр, где-то фыркали кони. Моя рука уже пролезла под полог её платья, пальцы легли на горячую кожу, и она подалась навстречу… и тут снаружи послышался шёпот.

— Госпожа?.. — звала женщина тихонько. — Мария Борисовна?..

Служанка, видимо, потеряв княгиню, пошла её искать. И хватило же ей ума начать со своего шатра… а может, углядела свет сквозь щель полога.

Мария Борисовна оторвалась от меня. Посмотрела снизу вверх, и в глазах её не было ни капли смущения. Одно упрямство.

— Ну нет, — шепнула она, — сегодня ты от меня точно не уйдёшь.

И не успел я ответить, как она двумя пальцами сняла нагар, придушив огонёк, и всё в шатре потонуло в темноте.

— Здесь я, Дуня, — позвала она обычным голосом, — заходи.

Полог откинулся. Служанка скользнула внутрь, в темноте споткнулась о сундучок, охнула. Я стоял за плечом княгини, в шаге, и не дышал. Видеть в столь кромешной темноте она не могла. Нужно было время, чтобы глаза успели привыкнуть.

— Госпожа, я обыскалась, — зашептала служанка. — Думала уж…

— Воздухом дышала, — оборвала её Мария Борисовна и неспешно двинулась к выходу, спиной вперёд, оттесняя служанку к пологу. Я шёл за её плечом, шаг в шаг, как приклеенный. — Слушай теперь. Завтра к полудню гости съедутся, так что с утра всё должно быть готово. Платье достань зелёное, с золотой обнизью. Воды согреть пораньше. Разбудишь меня после заутрени, не раньше… и Ивана Ивановича не тормошите, пусть отсыпается, набегался за день. Волосники (небольшая шапочка) проверь, и жемчужную (элемент украшения) поднизь тоже. Всё запомнила?

— Всё, госпожа…

Мария Борисовна поймала в темноте мою ладонь, и мы вышли в тень всё того же возка.

И тут она потянула меня. К моему шатру.

— Там Ива спит, — остановил я её шёпотом.

Она замерла. В темноте я скорее почувствовал, чем увидел, как она беззвучно ругнулась.

— Тогда идём ко мне, — решила она. — Только в шатёр через полог залезать будешь. С задней стороны. Справишься?

— Обижаешь.

— Посмотрим, — хмыкнула она и растворилась в темноте, на ходу превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню.

А я остался стоять у возка и честно спросил себя: что я, собственно, творю?

Ответа не было. Был хмель, гулявший в крови. Был адреналин и дурацкий, мальчишеский азарт.

Шатёр Великой княгини охранялся не в пример шатру служанки. У входа двое, при них костёр. По кругу, я знал, ходил обходной караульный. Свет от входного костра выхватывал переднюю треть шатра, зато тыльная сторона тонула в темноте, упираясь в кусты у оврага.

Я сделал крюк через коновязи. Постоял за крайним возком, вслушиваясь. Я услышал шаги обходного: он неспешно шёл по кругу на тыльной стороне. Я дождался, пока шаги пройдут мимо и стихнут за шатрами, сосчитал до десяти и двинулся.

Двадцать шагов открытого места я прошёл, тихо переступая с носка на пятку. У тыльной стенки шатра я присел, слился с темнотой и замер, пережидая. Внутри стучало. Чёрт побери, мне нравилось это чувство. Ощущал себя ребёнком, бегущим на свидание.

Шелест шагов снова накатил и снова стих.

— «Пора», — подумал я.

Я взялся за нижний край полога, приподнял… и в этот момент затылком почуял взгляд. Медленно повернул голову.

В десяти шагах, у коновязи, стоял Ратмир.

Стоял и смотрел прямо на меня. Обходя ночью стан, он вышел вдоль коней… и обнаружил своего боярина сидящим на корточках у шатра Великой княгини, с задранным пологом в руке. Лунного света хватало, чтобы он узнал меня. И чтобы я увидел его лицо.

Наши глаза встретились.

Я медленно поднёс указательный палец к губам.

Ратмир смотрел на меня ещё секунду. Потом молча кивнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушёл в темноту. Я знал, что ни завтра, ни через год он не скажет об этом ни слова. Ни мне, никому другому.

Я выдохнул, приподнял полог и пролез внутрь.

Единственная свеча горела за резной ширмочкой, дававшей больше тени, чем света. Меня ждали.

— А ты не торопился, — произнесла Мария Борисовна.

Платок и чужое платье исчезли. На ней был едва скрывающий грудь халат. Волосы были распущены, и спадали на плечи.

Оправдываться я не собирался. Вместо этого я сделал шаг и поцеловал её. А потом подхватил на руки… она пискнула, совсем не по-княжески, в то время как я понёс её на спальное место.

К слову, оно у Великой княгини было княжеским даже в поле. Настоящая походная кровать на точёных ножках, с периной, с горой подушек в шитых наволоках. Поверх лежало покрывало собольего меха, а над изголовьем висел лёгкий полог от ночной мошкары.

Я опустил её на перину. Она тут же потянула меня следом, обвила руками за шею и притянула ухом к своим губам.

— Вот ты и попался, Строганов, — прошептала она с хищной ухмылкой.