Глава 14

Ехали мы к сельцу Остров, в старые великокняжеские угодья.

Стоит оно на Москве-реке, вёрст пятнадцать вниз по течению от города. Сельцо княжье с незапамятных времён, и лес при нём был объявлен засечной чертой (то есть заповедным). Рубить лес там было запрещено, за самовольную порубку наказывали быстро и больно. Косуля в островских лесах расплодилась сверх всякой меры, секачи же до того осмелели, что по ночам повадились к деревенским гумнам, и старосты слали княжьему ловчему слёзные жалобы. Облавы здесь устраивали ещё при прежних князьях.

(От авторов: сельцо Остров под Москвой, место вполне историческое. Оно упоминается ещё в духовной грамоте Ивана Калиты, а век-другой спустя станет любимой охотничьей резиденцией московских государей. Так что герои наши едут дорогой, проторенной задолго до них.)

С погодой нам повезло. Бабье лето стояло вторую неделю. Дожди отгремели, землю вытянуло досуха, и копыта стучали по тракту без чавканья. Дня два такая благодать продержится, а больше нам и не требовалось.

Порядок в колонне был вполне обычный. Впереди дозорный десяток. За ним Мария Борисовна с Олельковичем и литовской свитой. Следом мы с Ивой и моими дружинниками, а хвост тянули возки: слуги, псари, съестной припас. Собак везли в плетёных коробах, чтобы не сбили лапы до угодий.

Ива первые полчаса молчала. Её я впервые взял на столь высокосветское мероприятие. И ей всё было интересно.

А я тем временем занимался своим делом. Смотрел на жениха.

И честно, пока литовец меня не радовал. В том смысле, что придраться было не к чему. В седле держался хорошо, свиту не дёргал, голоса не повышал. На развилке у брода о чём-то спросил своего возницу и выслушал ответ до конца, не перебивая. Мелочь, скажете. А я давно заметил, что спесивая знать, с возчиками не разговаривает. Но этот был другим.

На выезде из города, у последних дворов, нас ждали.

Полсотни конных стояли, а впереди на гнедом жеребце сидел Алексей Шуйский. Завидев голову колонны, он сорвал с себя шапку и замахал ею сажен за сто. Я усмехнулся. Воевода, без пяти минут отец семейства… а радуется, как отрок на ярмарке.

Первым делом Алексей направил коня к Марии Борисовне. Она ехала верхом, в женском седле, боком, и держалась в нём довольно ловко. Алексей поклонился, после чего произнёс.

— Благодарю за честь, Великая княгиня. Роду Шуйских приглашение на государеву охоту дорогого стоит.

— Рада видеть тебя, Алексей Васильевич, — милостиво кивнула она. — Пусть нынче сопутствует тебе удача.

Затем настал черёд литовца. Они с Алексеем обменялись поклонами. Оба с уважением и без холода. Первым заговорил Олелькович.

— Василия Фёдоровича сын? — он чуть склонил голову. — Об отце твоём и у нас в Вильне добрая память живёт. Старики наши сказывали с воеводой Шуйским можно было грамот не писать. Его слова хватало.

— Благодарю на добром слове, князь, — Алексей наклонил голову, и по тому, как разошлись его плечи, было видно — слова легли точно куда надо.

Наконец Алексей добрался до меня. Подъехал, стиснул руку так, что пальцы слиплись, и тут разглядел мою спутницу…

— Ивушка? — присвистнул он. — Ты ж на дрожжах растёшь! Какая красавица! Небось от женихов отбоя нет?

— Здравствуй, Алексей Васильевич, — Ива заулыбалась и порозовела.

Пока сестру не довели до цвета спелой вишни, я перевёл разговор.

— Как сам? Как Ксения поживает?

— Твоими молитвами, — отозвался он мгновенно. — Инна твоя на днях была, смотрела её. Говорит, четвёртый месяц идёт как надо, дитё сидит крепко.

— Знаю, — кивнул я. — Инна мне докладывает.

— Ну, вот и славно, — он захохотал. Было видно, что он был рад выбраться развеяться.

Свадьбу их Москва поминала до сих пор. Три дня гуляли, и пролетели эти три дня как один. Алексей расстарался на совесть. Столы не пустели, мёд не кончался, гусляры сменяли скоморохов, а на третий день молодые сами вышли к простому люду с угощением.

Айсылу перед венчанием крестили, и дочь мурзы Кара-Булата стала Ксенией. Тихая с виду, но только с виду, а сама оказалась с характером, как у степной кошки.

Я тогда сидел на пиру, смотрел, как Алексей держит жену за руку при всех гостях, и ловил себя на простой мысли. Года полтора назад этого человека было не узнать. Ходил тенью, разговаривал через губу, а ответы на все вопросы искал на дне кувшина. На собственной же свадьбе лицо у него светилось так, что хоть лучину от него зажигай.

Теперь Инна раз в неделю ездила на подворье Шуйских смотреть будущую мать. Знал я об этом не из праздного любопытства. Друзей у меня наперечёт, и за их домами я приглядываю, как за своим.

— Слушай… — Алексей придвинул коня вплотную и понизил голос. — Когда срок подойдёт… ты же рядом будешь?

— Буду, конечно, — тут же ответил я. — И я, и Инна. Роды примем честь по чести, не переживай.

Он громко выдохнул.

— Веришь, нет… никогда бы не подумал, что снова почую вкус жизни. Думал, выгорело во мне всё… а оно вон как обернулось.

— А помнишь, что я тебе говорил, когда мы на Казань шли?

— Помню, — он покивал. — Женись, говорил. Наполни свой дом радостью… Только я это тогда головой понял. А сердцем принял совсем недавно. Сам понимаешь, Дмитрий, это две большие разницы.

— Да, — согласился я и посмотрел ему в глаза. — Я рад, что так сложилась судьба. Вернее… — я поймал себя на слове и поправился. — Нет, не судьба. Я рад, что ты взялся за ум. Честно, рад.

— Жаль только, отец с матерью этого не видят, — тихо сказал он.

Я показал глазами вверх.

— Оттуда, Алексей, видно всё. И поверь мне, они гордятся.

Он сгрёб меня за плечо и тряхнул. Ему пришлись по душе мои слова.

— Дай Бог. — И тут же, без всякого перехода, заговорщицким шёпотом: — Слушай, а давай вечером выпьем? У костра?

— Я тебя минуту назад за ум хвалил, а ты тут же…

— Да я ж в меру! — замахал он рукой. — Ты просто мою Ксюшу не знаешь. С виду тихая, скромная, а нрав татарский при крещении никуда не делся. Как начнёт по-своему лаять — я, вот те крест, готов под стол лезть. И ведь ни слова не понимаю, а страшно.

— И как же она тебя на охоту отпустила?

— А вот! — Алексей торжествующе поднял палец. — Сама и отпустила. Узнала, что ты едешь, и говорит, мол, с ним — можно. Ежели, говорит, удумаешь лишнего, он тебе по морде двинет и стесняться не станет.

Я поперхнулся.

— Откуда она такое взяла?

— А что, — прищурился Алексей, — не двинешь?

Я прищурился.

— Двину, наверное, если сильно попросишь.

— Вот! — просиял он. — Стало быть, вечером хряпнем. Под твоим приглядом, всё чинно.

— А полсотни ты зачем приволок? — я кивнул на его строй. — На косуль-то?

— Для солидности, — без запинки ответил Алексей. — Литовец вон со свитой, княгиня со стражей. Ты тоже своих притащил. А Шуйские, по-твоему, вдвоём с конюхом должны ехать? Заодно и люди разомнутся. Засиделись за лето.

Я обернулся к сестре… и упёрся взглядом в пустое место. Ветер уже мелькал далеко впереди, у литовской свиты, где ехали Иван с Ильдаром. Когда она успела улизнуть, я не заметил. Даже копыт не услышал.

— Цветёт девка, — Алексей проследил за моим взглядом.

— Цветёт, — согласился я. — Теперь за ней глаз да глаз нужен.

— Так чего ты её дома не посадишь? Сам же с дружиной гоняешь, из лука палить выучил, ножи метать. Женихи слетятся, а у невесты в приданом тул со стрелами.

— Не сыпь соль на рану, — отмахнулся я. — А что до приданного, то я на что?

Алексей сделал вид, что не услышал последнего вопроса.

— Не понимаю я тебя. Давно бы сговорил в хороший род, и вся недолга.

— Неволить не хочу. Пусть сама дозреет.

Алексей почесал бороду, и в глазах его зажёгся огонёк.

— Слушай, а сведи-ка её с моей Ксенией! Она ведь тоже с луком выросла, Кара-Булат её с седла стрелять учил. Нрав, как и у твоей сестры… чистая валькирия. И годами они рядом, два года разницы всего. Глядишь, подружатся. Твоя на мою поглядит, на дом её, на живот… и сама про замужество задумается.

— Хм… — я прикинул и кивнул. — А знаешь, мысль дельная. Общие темы у них найдутся. Луки, кони, ножи, сабли… всё, что положено порядочным девицам.

Когда говорил про оружие, не смог сдержать ехидной усмешки. И Алексей быстро стал серьёзным.

— Да, ты прав, может получиться обратная история. Моя твоей наслушается, родит и заявит, что теперь со мной в походы пойдёт. Чем, дескать, я хуже? Вон, мол, Ива сама с дружиной ездит. Моя и заведёт себе тул со стрелами, и здравствуйте.

Мы поглядели друг на друга, представили каждый своё и грохнули в два голоса на всю дорогу, что на нас оглянулись все, кто ехал в колонне.

Примерно через час нас нагнал Богдан.

Вылетел из-за перелеска с двумя всадниками, осадил коня и доложил.

— Готово, Дмитрий Григорьевич. Стан у Острова стоит, шатры подняты, костры сложены, коновязи вкопаны, обоз разобран. Загонщики с собаками на местах с рассвета, старшим над ними княжий ловчий. По перелескам дозоры. Чужих не видали.

— Добро, — кивнул я. — Держись при мне.

Я тронул Барса и пошёл вдоль колонны к голове.

Мария Борисовна всю дорогу о чём-то беседовала с Олельковичем. Слов я не разбирал, но лицо её говорило само за себя — беседой княгиня довольна. Литовец рассказывал, она слушала, изредка отвечала и улыбалась.

— Великая княгиня, всё готово, загонщики ждут сигнала.

Она повернулась к литовцу.

— Что скажешь, князь? Начнём?

— Отчего же не начать, — улыбнулся Олелькович. — Добудем мяса к столу, а слуги тем часом стан доладят.

— Тогда начинайте, Дмитрий Григорьевич, — кивнула мне Мария Борисовна.

До угодий оставалось всего ничего, и вскоре колонна втянулась на широкую опушку. Стан Богдан поставил с умом. Шатёр княгини возвели на сухом взгорке, литовские в ряд напротив, людские палатки поодаль, за ними коновязи и костровища. Слуги уже сновали между возков, над опушкой стелился дым. Мария Борисовна с Олельковичем спешились размять ноги, свита рассыпалась по стану.

А я подозвал Богдана, и он тут же стал обрисовывать наши действия.

Облаву ставили по всем правилам, как её ставили деды и прадеды. Полсотни загонщиков понагнали из окрестных деревень, при них мои люди, охватывают лес от речного оврага. По сигналу цепь трогается в нашу сторону, с трещотками и криком во всю глотку. Перед цепью спускают собак, и зверь от этого гвалта бежит туда, куда ему заботливо оставили выход, а именно на линию стрелков вдоль опушки. У стрелка в облаве забота одна. Стоять на своём месте и не пускать стрелу вдоль линии, чтобы не задеть соседей.

Деревенские мужики на загон шли охотно. Платили им из казны по копейке на брата, а работа шумная, весёлая и по здешним меркам безопасная. Если, конечно, не зевать, когда мимо ломится секач.

— Великую княгиню со свитой ставим на большой поляне, — докладывал Богдан. — Место чистое, обзор хороший, зверь туда выходит охотно. При ней Воислав с двумя десятками и Алексей Васильевич со своими людьми. И… — он замялся, — Ива Григорьевна туда же напросилась. Сказала, что хочет посмотреть, как литовский князь с луком обращается.

— «Врёт и не краснеет, — подумал я про сестру. — По-любому напросилась, чтобы брат над душой не стоял». Вслух спорить я не стал. При Воиславе и Алексее с ней ничего не сделается.

— Мы встанем на другом крыле, — решил я. — Иван с Ильдаром при мне. С нами ты и Ратмир. За мальчишками смотрим в четыре глаза. Великому князю на первой облаве положена добыча, так что наша задача постараться помочь ему.

— Понял, — сказал Богдан, и мы разъехались по местам.

Своё крыло мы занимали в объезд, краем жнивья, чтобы не топтать звериные тропы.

На месте я расставил всех сам. Справа Ратмир, слева парни, за спиной пятеро дружинников, Богдан у моего плеча. Иван закаменел в седле, и пальцы его нет-нет да оглаживали лук. Ильдар с виду держался спокойнее, только коня развернул к опушке загодя и глаз с неё уже не сводил.

Я покосился на Ивана.

— Волнуешься? — вполголоса спросил я.

— Нет, — соврал он и тут же выдал себя, вытерев ладонь о штанину.

— И зря, — сказал я. — Волноваться перед делом правильно. Дрожь уходит, когда начинается работа, на деле проверено. И действует это как на охоте, так и на войне.

Иван покосился на меня, обдумал и убрал руку с лука.

— А если секач выйдет? — подал голос Ильдар.

— На секача не лезть, — отрезал я. — Стоим, бьём издали. Остальное сделают рогатины дружинных. Уговор?

Парни закивали. Верить этим кивкам я, разумеется, не собирался, потому и держал обоих на расстоянии вытянутой руки.

Со стороны оврага запел рог. Звук прокатился над лесом, повис… и оборвался.

После чего лес ожил. Издалека, вразнобой, ударили трещотки, заголосили десятки глоток, и поверх этого гвалта поплыл собачий лай. Псы шли по зверю, взахлёб, и начался гон. Судя по звуку, цепь двигалась версты за две от нас и забирала правее, как и уговаривались. Теперь оставалось ждать.

И, как оказалось, недолго…

Кусты на опушке, шагах в двухстах от нас, разлетелись, и на жнивьё вылетели три косули. Следом, проломив орешник, выскочил козёл. Рогач выглядел мощно.

Иван с Ильдаром сидели и смотрели на них, как заворожённые.

— Что замерли⁈ — рявкнул я, посылая Барса вперёд. — Уйдут же!

Сорвались все разом. Косули брызнули через поле, мы следом. Ветер ударил в лицо, где-то сбоку восторженно орал Иван. Барс шёл быстро, и я нарочно придерживал его, пропуская парней вперёд. Первая добыча должна быть их добычей. Моя очередь настанет, если зверь начнёт уходить.

Зверь стал забирать вдоль поля, и мы начали отыгрывать сажень за саженью. Богдан держался справа, чуть приотстав, и голову вертел не по зверю, а по сторонам. Потому как, пока все смотрят на добычу, кто-то должен смотреть на всё остальное.

Ильдар выстрелил первым. С седла, на полном скаку, красивым слитным движением и… мимо. Стрела свистнула над хребтом и воткнулась в землю. Следом спустил тетиву Иван. Его стрела легла ближе, под самые ноги зверю, но тоже мимо.

— Ратмир! — крикнул я, вскидывая лук.

Выстрелили мы почти разом. Его косуля ткнулась мордой в жнивьё и кувыркнулась через голову. Моя рухнула, забила ногами, начала было подниматься на передние… и чужая стрела вошла ей в шею, уложив насовсем. Я оглянулся. Один из моих дружинников опускал лук. Добил чисто. Зверя мучить незачем, и я кивнул ему на скаку.

Оставался козёл. Рогач ходко тянул к дальнему краю поля, где чернел молодой ельник. Дотянет до ельника и поминай как звали.

— Ильдар, слева! — сообразил Иван раньше меня. — Отжимай от леса!

Ильдар свистнул и послал коня наперерез, широкой дугой. Заходил он красиво, срезая козлу дорогу к ельнику. Рогач шарахнулся от нового всадника, повернул вдоль опушки и подставил бок. Иван привстал на стременах. Я видел, как он выдохнул, повёл луком, выбирая упреждение…

Стрела ударила зверю под лопатку. Козёл пробежал ещё с десяток шагов на одном упрямстве и завалился в бурьян.

— ЕСТЬ! — заорал Иван так, что с ельника снялась сорочья стая.

Последняя косуля тем временем дала стрекача и растворилась между стволами. Гнаться за ней никто не стал, и я проводил её взглядом с лёгким сердцем. Пусть живёт. По весне принесёт приплод и будет кого гонять через пару лет.

Подъехали к добыче. Иван спрыгнул с седла и стоял над козлом тяжело дыша. Подъехавший Ильдар спешился рядом, и парни, не сговариваясь, ударили по рукам.

— Чистая работа, — сказал я, и не покривил душой. — Выстрел твой, Иван. Но зверя вы взяли вдвоём. Ильдар отжал его от леса, и без этого ты стрелял бы ему вслед до самого ельника. Запомните оба, в облаве, как и в рати, одиночек не бывает.

Парни расцвели.

— Ратмир, добыча на тебе, — повернулся я. — Освежевать по обычаю… печень добытчикам, туши к стану, поварам. И косуль прибери.

Ратмир кивнул и спешился, нож уже был у него в руке. Со зверем он управлялся получше иного ловчего. Спустить кровь и выпотрошить, не попортив шкуры, для него дело пяти минут. А я забрал парней, взял пятерых дружинников и повернул к крылу Марии Борисовны. С их стороны давно неслись крики, и крики были радостные. Похоже, жарко было и там.

Отряд мы нашли в полуверсте, на краю поляны.

Посреди вытоптанного круга лежали два секача. Оба матёрые, пудов по десять весом. Здоровенные клыки в ладонь. Вокруг гомонили литовцы, обсуждая что-то по-своему, дружинники Воислава держались тут же. Из лопатки одного кабана торчало копьё. Второй лежал со стрелой под ухом.

Воислав подъехал с докладом.

— Первого князь литовский взял. Принял на копьё с земли, сам, слуг отогнал. Крепко сработано, врать не буду. — Я кивнул, а Воислав продолжил. — А второго, — он мотнул головой в сторону, — второго Ива Григорьевна стрелой сняла. Секач на литовскую свиту развернулся, а она его с тридцати шагов под ухо уложила. Наповал.

Я нашёл глазами сестру. Ива сидела на Ветре пунцовая и изо всех сил делала вид, что ничего особенного не случилось.

Добыть секача взрослому мужу было ой как непросто. А тут девка пятнадцати лет.

— Видал⁈ — подлетел ко мне Алексей, сияя. — Ну и сестрица у тебя, Дмитрий! Я за саблю схватиться не успел, а у неё уже тетива пропела.

— Вижу, — ответил я.

Олелькович подошёл ко мне.

— Дмитрий Григорьевич, — он повёл рукой в сторону кабана, — такого выстрела я и от старых ловчих не видывал, а тут девица… она и бровью не повела.

Говорил он от сердца, без второго дна. Это отчётливо слышалось. Претендент в женихи Великой княгини набирал очки, и мне это, прямо скажем, нравилось всё меньше.

К слову, копьё из кабаньей лопатки литовец выдернул сам и сам же обтёр его пучком травы, слуг не подзывая.

Иван тем временем подлетел к матери.

— Мама! Мы козла взяли! Ильдар его от ельника отжал, а я под лопатку, с седла, с первой стрелы… ну, со второй! Ильдар, скажи!

Он захлёбывался, размахивал руками и заново целился в воздух. От Великого князя всея Руси в нём сейчас оставалось одно название. Мария Борисовна слушала, не перебивая, и смотрела на сына с гордостью. Но когда узнали кто добыл второго секача, убежали к Иве.

А Мария Борисовна тронула коня и поравнялась со мной. Какое-то время ехала молча, глядя перед собой. Потом кивнула в сторону Олельковича.

— А он неплох, — сказала вполголоса. — Умён по-своему, хитёр, этого не отнять. Но на вопросы отвечает честно и говорит, что думает.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Она ехала рядом, смотрела перед собой и молчала.

— И? — начал задавать я вопрос — Ты изменила решение касательно помолвки?

Мария Борисовна повернула голову и серьёзно посмотрела на меня. Потом ударила коня пятками и, проходя мимо, прошипела. Так, чтобы услышал один я.

— Дурак ты, Строганов!