Глава 13

Переход кончился, и я вышел на улицу.

Меня не покидали слова Варлаама. Он ведь всё сделал красиво. Слова прямого не произнёс, а просто сказал: «Я отпущу тебе этот грех».

И если я правильно всё понял, церковь только что благословила меня на постель ради всеобщей пользы.

Варлаам быстро разобрался, что к чему. И видел за какие верёвочки нужно подёргать. Их видел и я…

И Варлаама в моих глазах оправдывало только одно — он думает о престоле. О том, чтобы у трона стоял свой, проверенный человек, а учтивый Гедиминович уехал с дарами домой.

«Ладно, — сказал я себе, — с княгиней потом. Сперва посмотрим на чингизида».

К слову, поруб, где гнили тати, стоял у дальней стены. Хасана же держали в другом месте.

Знатный пленник на Руси — статья особая. Ханского сына в яму не посадят. Ему положена отдельная клеть, трехразовое питание, сторожат хоть и круглые сутки, но сторожа вежливые. Логика тут была вот какой. Сегодня он сиделец, а завтра, глядишь, фигура в большом торге, и держать её надо живой и здоровой.

В моём, двадцать первом веке, такое назвали бы камерой повышенной комфортности. Здесь это называлось «держать по чести». На корм Хасану шла отдельная статья из казны, и приставник за каждую полушку отчитывался перед дьяком. Я сам эту роспись когда-то подписывал, глазам не веря. Сиделец обходился Москве дороже иного десятника. Впрочем, дорогой товар и хранят бережно.

У дверей нижнего яруса стояли двое моих дружинников. В порубе, где сидели тати, вела службу тюремная стража. Но Хасан, как я уже сказал, был необычным пленником. Мои узнали меня, вытянулись, один потянул на себя дверь. Изнутри вышел приставник (старший тюремщик) с явным запахом перегара. На поясе у него висело железное кольцо с ключами и брякало при каждом шаге.

— Как ведёт себя Хасан? — спросил я.

Приставник сперва поклонился, потом уже открыл рот.

— Смирно, боярин. Только телом себя изводит. С утра от пола отжимается, счёт ведёт по-своему, по-басурмански. Отдышится и по новой. Здоровый, как бык, прости Господи.

— Ясно, веди.

Внутри было тепло, печь тут топили довольно-таки неплохо. От холода уж точно не помрёт.

Клеть Хасану досталась в нижнем ярусе, за дубовой дверью на железном засове. Приставник отворил, и я шагнул через порог. Окошко под потолком, решётка в палец толщиной. Лежанка на козлах, войлок, поверх два одеяла доброй шерсти. В углу ведро под нужду, с крышкой. Чисто, даже пол метён.

А посреди этого хозяйства отжимался от пола Хасан.

Голый по пояс. Рубаху, судя по всему, он берёг, чтобы не пропахла потом, и хозяйственность эту я оценил.

— «Опасен», — пронеслась у меня мысль.

Четыре года клети, а он жмёт от пола так, что иному моему новику стало бы стыдно.

— Давно не виделись, Хасан, — сказал я, проходя внутрь.

Вот теперь он дёрнулся. Сбился со счёта, глянул на меня снизу, ухмыльнулся и дожал ещё три раза.

— Вот уж кого не ожидал увидеть у себя в гостях, так это тебя, — он поднялся на ноги одним быстрым движением.

Я сделал знак приставнику. Тот вышел и притворил дверь, а засов, я отметил, задвигать не стал.

— Зачем пожаловал? — спросил Хасан.

— Поговорить, — ответил я.

— Хм. Четыре года тебе было неинтересно со мной разговаривать, а тут пришёл и…

— Хватит ёрничать, — повысив голос, перебил я. — Или… — я выдержал паузу, — мне уйти? И ты так и не узнаешь, зачем я приходил.

— Хах, — усмехнулся Хасан. — Чтобы потом меня любопытство до утра грызло? А ты хитёр, сурский палач.

— А ты-то откуда про это прозвище слышал?

— Так от сторожей. Считай, все новости от них и получаю.

— Ясно.

Несколько секунд я его рассматривал. Тело тренированное, но исхудавшее.

Но всё же он не сломался. Слабые духом себя в форме не держат, и рубаху им беречь незачем. Этот чего-то ждал и готовился, может, сам не зная к чему. Первый мой вопрос, кто передо мной, волк или падаль, был закрыт.

— Скажи, Хасан, — начал я, — а почему Муртаза и Шейх-Ахмед не пошли с отцом в поход?

Он помолчал. Взгляд из насмешливого стал внимательным.

— Странный вопрос, но я отвечу. Отец собирался выбрать, кому передать ханство, когда Всевышний его заберёт. И выбор был между мной и Сайидом.

— А остальные братья? Старшинство куда дели?

— Мой отец, — Хасан выпрямил спину и выдал полный титул, от повелителя улуса Джучи до тени Всевышнего на земле, — думал прежде о том, что будет лучше для ханства. Остальное потом. У Муртазы с Шейх-Ахмедом ни силы такой не было, ни веса, как у нас с Сайидом.

Честно, звучало невероятно.

Я наклонил голову, прищурился.

— Хасан, что ты мне тут завираешь? Или думаешь я забыл, как ты приезжал ко мне в Курмыш? Как запугивал, чтобы я шёл служить твоему отцу и лил ему пушки?

Хасан рассматривал меня почти минуту.

— Ладно… — он вдруг опустился на пол, хлопнул себя по колену, и по лицу его расплылась ехидная улыбка. — Вижу, тебя не проведёшь. Да, отец просто ткнул пальцем. В меня и в Сайида. Сказал, что мы идём с ним, и весь разговор. Ему, по чести сказать, было плевать, кого брать. Старый дурак вообще на нас внимания не обращал… разве что Сайида выделял. И вот это сильно не нравилось Муртазе и Шейх-Ахмеду. Они старше, а отец глядит на младшего. Тут любой начнёт за своё право трястись.

Мёртвый отец у него вышел «старым дураком», братья «трясутся». Я поставил себе мысленную зарубку. Вот и второй ответ я получил, даже спрашивать не пришлось. Злости на родню у него скопилось куда больше, чем на Москву. Нам… вернее мне, это было на руку.

— Вот это уже ближе к правде. И… — я сделал паузу, — я так понимаю, братья очень рады, что Сайид не вернулся с Суры.

— Наверняка, — ответил он без запинки и тут же спросил сам: — Скажи, кто сейчас правит в Большой Орде? Сторожа твои мне так и не ответили.

— Оба.

Хасан посмотрел на меня недоверчиво. Ждал, видимо, что я улыбнусь и переведу в шутку.

— Ой, идиоты, — он покачал головой, и в голосе была самая настоящая печаль. — Наверняка уже всё просрали. — Он вскинул глаза. — Сарай-то ещё стоит? Или Орда уже пала?

— Да-а, — протянул я, — невысокого ты мнения о братьях.

— Так и есть. Так ты ответишь?

— Стоит. Более того, братья твои объединились с Менгли-Гиреем и взяли Канев.

— С Менгли?

— Да. Вместе они взяли Кинев, и сейчас стоят под Черкассами.

Вот теперь удивление было настоящим, такое не сыграешь. Он даже подался вперёд, упёршись ладонью в пол.

— Дмитрий…

Было непривычно, что он назвал меня по имени, но я не стал его поправлять.

— … ты можешь рассказать, что тебе известно про… — он поднял руку и сам себя оборвал. — Хотя стой. Меня больше занимает другое. Зачем ты пришёл?

— За тебя просит литовский князь, — ответил я. — Хочет поддержать тебя золотом, пока братья стоят в осаде под Черкассами.

— Хм… — Хасан смотрел на меня, и я видел, как он просчитывает ситуацию. — Хочет внести раздор на моей земле.

— Да.

— И ты, я так понимаю, пришёл посмотреть, стоит ли меня выпускать. Правильно?

— Да, — отпираться я не стал.

— И что ты решил?

— Тебе честно?

Он кивнул.

— Я думаю, что тебя лучше прирезать прямо тут. Потому что я не хочу иметь такого врага, как ты, на свободе.

Улыбка сошла с его лица, и он едва заметно подобрался, готовясь к последнему бою.

Но вместо того, чтобы кинуться на меня, в какой-то момент он опустил плечи.

— Я не хочу умирать, — сказал он после паузы. — В бою ещё ладно, но как крыса в клетке… не такой я судьбы себе видел.

— А какой ты её видел? — спросил я.

— Не такой, — отрезал он и тут же спросил: — Скажи, как я могу изменить твоё решение касательно моей судьбы?

— Не знаю, — честно ответил я. — Клятву дашь? Так я вашу веру знаю. Слово, данное неверному, весит у вас меньше конского волоса. Присягнёшь мне на чём угодно, а после первый же мулла объяснит тебе, что перед гяуром держать слово грешно, и совесть твоя будет чище родниковой воды. Договор о мире мне тем более без надобности. Я тебе больше скажу, Хасан, рано или поздно я приду в Сарай и сожгу его. А земли заберу под Русь. Так что мирная грамота между нами годится разве что на растопку.

Хасан выслушал молча. Про Сарай даже глазом не моргнул… может, просто не поверил. Его право, разубеждать его мне не было надобности.

— А если… — он подался ко мне, — если я смогу стать ханом? И потом сам приведу Орду под руку Великого князя? Московского, разумеется.

Предложение было интересное. Верить в него я, понятно, не мог. Зато сам торг говорил о многом. Весь его заход в начале, с ухмылками, был игрой на публику, заготовкой прожжённого чингизида. А сейчас передо мной сидел человек, который цепляется за жизнь и готов платить.

— И как ты себе это видишь? — спросил я, и видя, что ответа у Хасана нет, я продолжил. — Давай-ка я тебе расскажу, что такое Орда под рукой Москвы. Чтобы ты понимал, чем торгуешь.

Я прошёлся по камере, повернулся к Хасану.

— Ну, для начала ты должен понимать, что кочевью конец. Улусы сядут на землю и начнут строить города. Сами строить, своими руками, которые у твоих нукеров ничем не хуже наших. Про набеги и полоны забыть навсегда. Весь православный люд, что сидит по вашим кочевьям, придётся выдать до последнего человека, и без всякого выкупа. Торговлю людьми прикрыть, в Кафу живой товар больше не возить. Хочешь торговать, торгуй солью, рыбой, конями, кожами, только тамга пойдёт в московскую казну. Земли мурзам будут выданы поместьями и только за верную за службу.

— Что значит поместьями? — спросил меня Хасан.

— Пока служишь — держишь землю, а бросил службу — будь добр вернуть. Срок службы будет определён, как и будет дана возможность передать поместье по наследству, но только если сын продолжит дело отца. Вотчин не будет никому… к слову, у меня и русские бояре новых вотчин не получают. Сабли ваши пригодятся степной коннице под московскими воеводами. Пусть ходят в походы, только теперь уже по княжескому слову и за княжеское жалованье. Детей посадим за грамоту и счёт, школы я и в степи поставлю. Веру ломать не стану. Молись, как молился, мечетей никто не тронет. Но и церкви на ваших землях встанут, и поп с крестом будет ходить, где захочет. А кто попа тронет — ответит, как за воеводу.

Хасан слушал не перебивая. Только желваки покатились, когда я дошёл до полонов. Оно и понятно… на полонах степь стояла веками, а я предлагал вынуть из-под неё главный камень.

Я остановился напротив него.

— Это коротко. Полный список будет втрое длиннее. Ну как, Великий хан, — с сарказмом произнёс я, — всё ещё хочешь под руку Москвы?

Хасан молчал долго. Сидел на полу, глядел мимо меня, на решётку под потолком, и пальцы его медленно оглаживали колено. Когда он заговорил, ёрничества в голосе уже не осталось.

— Я понимаю, что легко не будет, — неожиданно серьёзным тоном сказал он. — Но я понимаю и другое. Орде придёт конец. И другим ханствам придёт, чуть позже. Отец… — он запнулся, впервые за весь разговор. — Он ведь поэтому и посылал меня тогда за тобой в Курмыш. Он в тебе видел возможность вернуть времена Золотой Орды. Старой, настоящей. Той, что ставила города, тянула дороги, и караваны при ней ходили без охраны от моря до моря. Жить кочевьями изжило себя. Отец понял это раньше многих… — Хасан поднял на меня глаза. — А ты показал это на деле… на Сурской дуге.

Я сел на лежанку.

Странное дело, я убил его отца и брата, и оба мы об этом помнили. А говорить с ним при этом было легко. Будто между нами не было крови.

Несколько минут я изучающе смотрел на Хасана.

— Ответа я тебе сейчас не дам, — поднимаясь сказал я. — Думать буду.

— Думай, — кивнул Хасан. — У меня со временем, сам видишь, свободно.

Уже у двери меня догнал его голос.

— Дмитрий. Если решишь резать… приди сам. Никого не присылай.

Я покачал головой. Вспомнился его брат Сайид, с которым мы в первое наше знакомство сидели за столом, пили, шутили, потом устроили пьяные бои, стреляли из лука. Хасан был очень похож на него… и, кажется, заключение избавило его от ордынской спеси.

— Договорились, — ответил я и вышел.

Приставник запер за мной засов, проводил наверх. На дворе уже вечерело, и я постоял у башни, приводя мысли в порядок.

Убить Хасана я всегда успею. Вот только последние его слова показались мне искренними. Особенно про города и дороги. Такое загодя не заготовишь, он ведь не знал, что я приду. И если хоть треть из сказанного когда-нибудь удастся воплотить, степной вопрос закроется без большой крови.

Надо было подумать стоит ли начинать это дело и как использовать литовское золото.

Как бы хорошо было разыграть карту, в которой Хасан становится ханом, которого поставила Литва. Но вместо того, чтобы дружить с ними, Большая Орда переходит под руку Москвы.

«Эх, мечты…» — усмехнулся я и, забрав Барса у коновязи, поехал домой.

А дома меня ждали.

Вернее, ждал ужин, а вся моя разношёрстная семья сидела по лавкам и делала вид, что вовсе не караулит, когда же хозяин соизволит явиться. Анфиса выскочила навстречу первой и повисла на руке ещё в сенях. Пришлось идти к столу с довеском. Расселись, загремели ложками, и я, выждав, повернулся к Богдану.

— Завтра с утра готовь всё к охоте. Загонщиков собери с вечера, стан ставить начинайте по заре. Шатры для посольства, отдельный для Великой княгини, костры, съестной обоз. Своих людей расставь и на загон, и по стану. По перелескам дозоры, и чтобы чужие близко не подходили.

— Сделаю, — Богдан кивнул и продолжил, что-то прикидывая. — Полсотни возьму. Половину в лес, половину на стан.

— Бери. И помни, там будет Великая княгиня.

— Понял, — ответил он и вернулся к каше.

Потом я посмотрел на Иву.

— Ты завтра со мной едешь.

— Да? — сестра замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Да.

Ложка звякнула о миску. Ива вылетела из-за стола и обхватила меня поперёк шеи так, что я закряхтел. Хватка у девицы была вполне себе боевая.

— А меня возьмёшь? — тут же спросила Анфиса.

И понеслось. «И меня, и меня!» — загомонили с обоих концов стола. Аня стучала ложкой. Юра втолковывал сёстрам, что он-то уже большой, а вот Аким просто орал, на всякий случай. Смотреть на это было весело, но пришлось повысить голос, чтобы галдёж стих.

— Когда подрастёте, обязательно возьму. А чтобы расти быстрее, надо кушать кашу и хорошенько спать. Всё, работаем ложками.

Сказку в этот вечер я рассказывать не стал. Сил после поруба и кремлёвских разговоров осталось только на то, чтобы дожевать ужин и доползти до спальни. Дети, к их чести, канючить не решились, вернее попытались, но женщины их быстро утихомирили.

Олена ночью не пришла. А может, и приходила, только я уже спал. Провалился, едва щека коснулась подушки, и до утра меня не было ни для кого.

Поднялся я до света. Со двора уже доносились конский храп и негромкие команды. Богдан с дружинниками и загонщиками уже выстраивался у ворот, телега со скарбом стояла гружёная с вечера. Я вышел на крыльцо, мы обменялись кивками, и колонна утянулась на улицу.

После разминки я ополоснулся у колодца. Вода ожгла так, что дыхание перехватило, зато остатки сна смыло начисто. Обычно утром меня встречала на крыльце Нува, но сегодня там стояла Олена.

Подала полотенце, поклонилась при дворовых так, как ключнице положено кланяться хозяину. Только глаза смотрели на меня так тепло и открыто, как ночью при свече, и спрятать этого у неё не получилось. А может, и не хотела.

— Удачной охоты, Дмитрий Григорьевич, — сказала она.

— Спасибо, Олена, — ответил я, и прошёл к себе наверх, переодеваться.

Позавтракали быстро. Ива крутилась в седле уже у ворот, в мужском своём наряде, с луком за спиной и тулом со стрелами на седле. Выехали десятком: я, сестра и мои дружинники.

Москва тем временем просыпалась. У торга уже переругивались первые возчики.

— Дим, а литовцев много будет? — не выдержала Ива.

— Вроде с князем литовским прибыло полсотни. Сколько он с собой возьмёт я не ведаю.

— Ясно. — И тут же спросила. — А зачем ты меня с собой взял?

Я усмехнулся, придумав ответ буквально только что. И, разумеется, правды в нём не было.

— Замуж тебя выдать хочу. Вот и решил товар лицом показать.

— Очень смешно, — фыркнула сестра, но глаза у неё смеялись. Она каким-то образом раскусила, что я шучу.

На кремлёвской площади подготовка шла полным ходом. Стояли возки и заводные кони, псари сдерживали собак. Пёстрая литовская свита держалась своим табуном, все при саблях. Стоило нам въехать на площадь, как Иву окликнул Ильдар. Они с Иваном стояли у коновязи, оба одеты по-походному. Сестра обернулась на меня. Я кивнул, мол, иди уже, и её как ветром сдуло.

Наконец показалась Мария Борисовна.

Она шла через площадь в охотничьем наряде, в коротком опашне с меховой оторочкой, и рядом с ней, в полушаге, шёл Олелькович. Что-то ей говорил, учтиво склоняясь, и она слушала со светской полуулыбкой. Под рёбрами у меня знакомо кольнуло.

Мария Борисовна направилась в мою сторону. Я спрыгнул с Барса и поклонился.

— Всё готово, Дмитрий Григорьевич? — спросила она.

— Да, Великая княгиня.

— Тогда отправляемся.