Глава 12

Вскоре я поднялся в кабинет Марии Борисовны. У дверей стояли мои дружинники, которые, завидев меня, тут же поклонились.

В кабинете уже находились Мария Борисовна и князь Ощера.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — княгиня кивнула на лавку против себя. — Владыка на вечерне, подойдёт после. Начнём без него.

Я пошёл на своё место и на миг задержал взгляд на стене, на которой темнело пятно от вчерашней кружки.

— С кого начнём? С жениха или с пленника?

— С пленника, — Мария Борисовна придвинула к себе чистый лист. — О женихе без владыки говорить пусто. А про Большую Орду ты, Дмитрий Григорьевич, что-то мне подсказывает, знаешь побольше нашего.

Я собрался с мыслями.

— Как всем нам известно, в Орде нынче два хана. Сарай взял Муртаза. А Шейх-Ахмед тем часом взял Укек. Город второй после Сарая, весь низовой торг через него идёт, соляные караваны, рыба, ясырь.

— А прочие ахматичи? (имеются в виду дети хана Ахмата) — спросил Ощера.

— Прочих можно не считать, — я стал загибать пальцы. — Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.

(От авторов: в нашей реальности Ахмат погиб в январе 1481 года, и его сыновья, среди которых были и Муртаза и Шейх-Ахмед, ещё двадцать лет делили остатки Большой Орды, пока в 1502 году её не добил Менгли-Гирей. В этом мире Ахмат сложил голову раньше, дележ наследства начался раньше, а Менгли-Гирей стоит не над трупом Орды, а рядом с нею, в союзниках.)

— Стало быть, режутся братья? — с надеждой спросил Ощера.

— В том и беда, что нет. Грызутся, но не режутся. Мурз друг у друга переманивают и только.

— Погоди, — Ощера поднял ладонь. — Как это нет? Стол отцов один, их двое… и нет войны?

— А вот так. Слушай дальше, там весело. Муртаза примерно год назад, ещё до похода на Литву, собрал в Сарае мулл и потребовал, чтобы те объявили брата ослушником отцовой воли и вероотступником заодно. Но муллы люди мудрые. Помялись, сослались на волю Всевышнего и разъехались по улусам… от греха. А Шейх-Ахмед в ответ учинил такое, что к Муртазу, говорят, три дня было не подойти.

— Что учинил?

Я вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и положил на стол монетку. Серебряную, кривовато битую, размером с ноготь.

— Шейх-Ахмед начал бить свою деньгу. Со своим именем. Погляди, тут вязью писано… хан Шейх-Ахмед, сын Ахмада.

Ощера взял монетку двумя пальцами, поднёс к свече и присвистнул.

— Это ж он себя, выходит…

— Ханом объявил, не спросясь. В степи своя деньга весит поболе иной битвы. Муртаза сидит в столице и зовётся старшим, а серебро по низовым базарам ходит братнино. И каждый купец, что берёт эту деньгу в оплату, каждый мурза, что платит ею нукерам… как бы за Шейх-Ахмеда голос подаёт. У них, по сути, сейчас тихая война, — так и хотелось сказать холодная… — и мне понятно почему Олелькович просит выпустить Хасана. У них там такая неразбериха, что легко может всё вспыхнуть.

— Так отчего сабли-то в ножнах? — не унимался Ощера.

— Оттого, что воевать им нечем, — ответил я. — Войска орды сильно поредели после Сурской дуги… и, по сути, они спасли себя от междоусобицы тем, что пошли войной на Литву. К тому же казна у них пуста.

— А что Крым? — спросила Мария Борисовна.

— Улусы отъели друг у друга, что могли. Нукерам жалованье не плачено, кони не кормлены, мурзы смотрят, к кому перебежать повыгоднее. И вот тут на сцену выходит Менгли-Гирей.

У него, к сожалению, всё хорошо. Османы морем отправляют помощь и корабли разгружают в портах Кафы, но наверняка Крымских хан, ордынским братьям, отправляет дай Бог половину от этого. При этом Менгли вроде как послал братьям послание, в котором предупредил, что если они начнут лить кровь друг друга, он развернёт войска и заберёт их земли. Или же отправляйте войска на Литву и будет у вас серебро и полоны…

— И они пошли, — задумчиво произнесла Мария Борисовна.

— Да, потому как выбора у них другого не был.

То, что Олелькович сказал насчёт войны с Литвой и её ходом я конечно же следил. И знал, что татарский союз взял Канёв. Но что они дошли до Черкасс, сведений мне ещё не доходило.

Ощера покачал головой.

— Чудно выходит, — сказал он. — Друг другу в глотки готовы вцепиться, а в набег ходят вместе.

— Ничего чудного. Набег для них обоих… как бы сказать… и казна, и войско разом. Добыча кормит нукеров. Полон продаётся в Кафе. Серебро идёт на подкуп мурз. Кто из братьев привезёт из похода больше, тот и в дележе отцова наследства сильнее. Они не замирились, нет. Просто выжидают нужного момента.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Варлаам. Мы поднялись под благословение, он осенил нас скорым крестом и сел у окна.

— Много я пропустил?

— Орду, владыко, — ответил я. — Коротко если… братья грызутся за Сарай, но на Литву ходят вместе, потому что набег их обоих кормит.

— Про Канев я слышал ещё утром, — Варлаам огладил бороду. — И к слову, у меня есть, что добавить по этому вопросу.

Мария Борисовна подняла на него глаза.

— Говори.

— Вчера ввечеру приходил в храм божий человек из посольской свиты. Русский, из-под Смоленска, литовский подданный, веры нашей. Пришёл на исповедь… — владыка помолчал.

— Что он сказал?

— Менгли-Гирей берёт жену. Сестру Муртазы.

В кабинете на некоторое время стало тихо.

— Сговор уже был, — продолжил Варлаам. — Свадьбу ладят к осени, как с Черкассами управятся.

— Точно сестру? — спросил я. — Не дочь?

— Смолянин говорил сестру. Молодшую, от другой ахматовой жены. Имени не назвал… а может, и сам не знает.

Это были плохие новости, и я озвучил своё мнение.

— Пока что их союз держится на добыче. Но как только добыча кончится, начнётся дележ, и они перегрызутся сами. А союз… свадьба свяжет Крым и Сарай на поколение вперёд.

— И это ещё не самое худое, — подал голос Ощера.

— Не самое, — согласился я. — Самое худое, родится от этого брака сын и годов через пятнадцать… Сын от такого брака выйдет чингизид по обоим коленам, с правами на Крым и на Сарай. Сядет этакий внучек разом на оба юрта…

— А как же Муртаза? — спросила Мария Борисовна. — У него же свои дети есть. И…

— Менгли избавится от них, — перебил я Марию Борисовну. Она этого не заметила, а мои слова заставили её задуматься. Я же продолжил. — В итоге мы получим Орду, какой она была при Ахмате. Только вдобавок с поддержкой Кафы, их морем и с генуэзскими деньгами за пазухой.

— Свят, свят, — пробормотал Ощера. — Ведь тогда весь наш торг пойдёт через одни руки. Захотят, тамгу (пошлину) вдвое подымут. Захотят, вовсе запрут. Соль, рыба, шёлк, лошади степные… всё у них в горсти. Это я вам ещё про полон молчу, про набеги на окраины наши.

Ощера, как всегда, о своих деньгах пёкся, тогда как вопрос стоял куда хуже. Но говорил он всё равно правильные вещи. И сходились все в одном…

— Этого допускать нельзя, — сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — кивнул я. И меня посетила одна заковыристая мысль, а именно почему мы вообще разговариваем на эту тему. Как-то сразу я не подумал об этом. — Послушайте, а мы не делаем случайно скоропалительных выводов?

Все повернулись ко мне.

— Поясни, Дмитрий Григорьевич, — попросила Мария Борисовна.

Я побарабанил пальцами по столешнице.

— Смолянин, — я посмотрел митрополиту в глаза. — Откуда нам знать, что он говорил правду?

Варлаам открыл рот… и закрыл. Спорить с очевидным он не любил.

— Ты сам посуди, — продолжил я. — Вчера в Москву въезжает посольство. На приёме Олелькович просит отпустить Хасана. А вечером того же дня из его же свиты идёт человек в храм и выкладывает на исповеди весть, после которой отпустить Хасана нам самим захочется. В тот же вечер, заметь. — Я развёл руками. — Слишком гладко одно к другому ложится.

Вслух я сказал далеко не всё. Главное осталось при мне.

И года ведь не прошло, как когда церковью правил Кирилл, а мне нужно было заставить заговорщиков высунуться из норы. И я тогда отправил Богдана в кремлёвский собор на исповедь. Мой сотник честно отстоял службу, а после шепнул протопопу Паисию, что знает имена тех, кто устроил засаду на нижегородской дороге.

Работа была грязная. Я это понимал и тогда, и сейчас. Только чистыми руками в этом веке делают разве что хлеб.

Тайна исповеди на Руси работает исправно. Только совсем не в ту сторону, в какую задумывалась. И если мы используем этот метод на благо своего княжества, почему литовцы не могут использовать наши же методы?

В кабинете стало тихо.

— Стало быть, литовец врёт? — наконец спросил Ощера.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, врёт, а может, свадьба и впрямь будет, но смолянина всё равно подослали, чтобы нас подтолкнуть. Одно другому, заметь, нисколько не мешает.

— Так что же нам… верить или как?

— А это неправильный вопрос, князь, — я улыбнулся. — Правильный звучит иначе. Что мы теряем, если возьмём и отпустим Хасана?

Мария Борисовна задумчиво посмотрела на меня.

— Смотрите сами. Хасан сидит у нас с шестьдесят седьмого года, с Сурской дуги. Четвёртый год мы его кормим и поим. И что мы за эти годы с него поимели? Выкупа не было. Грамоты об обмене не было. Муртаза с Шейх-Ахмедом за родного брата и ломаного медяка не прислали. Потому как живой Хасан им обоим кость в горле. Даже мёртвый он был бы куда удобнее. Мученик, за которого можно громко спрашивать с Москвы.

— Стало быть, как заложник он… — Ощера замялся, подбирая слово.

— Не стоит ничего, — закончил я за него.

Я ведь и сам когда-то советовал княгине либо казнить Хасана тихо, чтобы мученика не плодить, либо держать до седой бороды. Жизнь подсунула третий вариант, до которого я тогда не додумался. Можно просто отпустить и пусть работает за нас.

— Давайте предположим, что мы его отпускаем. Что делается в Орде? — спросил я, но самого ответа ждать не стал. — В Орде объявляется третий претендент на Сарайский стол. Что остаётся Муртазе и Шейх-Ахмеду?

— Поворачивать, — сказала Мария Борисовна.

— Поворачивать, — кивнул я. — Бросать Канев с Черкассами и гнать коней домой. Потому что пока они жгут литовские городки, Хасан будет у них за спиной переманивать мурз на Казимирово золото.

— А коли братья его попросту удавят? — спросил Ощера.

— И пусть. Нам, по большому счёту, без разницы, — я пожал плечами. — Начнут резаться в открытую, прекрасно. А если Хасан возьмёт верх, то на Сарай сядет хан, обязанный Литве по уши… но крови для этого он прольёт очень много.

— А коли замирятся? — не унимался Ощера. — Кровь-то одна.

— На чём замирятся-то, князь? Двое не могут договориться меж собой, а тут третий пожаловал.

— А не выйдет ли так, — Варлаам отвернулся от окна, — что мы своими руками дадим Казимиру цепного хана? Посадит он Хасана на Сарай и станет дёргать за верёвочку.

— Попробует, владыко. Только чингизиды на привязи не ходят. Золото Хасан возьмёт, сабли возьмёт, а потом вспомнит, что он сын Ахмата, а Казимир ему никто и звать никак. Спроси у степи, сколько раз она своих благодетелей резала? — Я усмехнулся. — Да и забота это уже Казимирова. Наше дело, чтобы в степи горело.

Мария Борисовна постучала пером по столу, привлекая к себе внимание.

— Литве мы этим поможем. Понимаешь?

— Поможем, — согласился я. — Казимиру полегчает, от Черкасс уйдёт гроза. Но Орда, которая режет сама себя, стоит дороже литовских удобств. Ведь, думаю, все понимают, что с Ордой, да и с Крымом, вопрос рано или поздно надо будет закрывать. — И чуть тверже повторил. — Особенно с Крымом. Море, соль, пристани, спокойный южный рубеж без набегов за полоном. — Я тяжело вздохнул. — Если сами не успеем это сделать, то нашим сыновьям завещаем.

А сам поймал себя на мысли, что сыновей-то у меня пока нет. Конечно, это дело поправимое. Мне всего-то двадцать четыре года, но… Оставалось решить сущую мелочь: кто станет матерью?

— «Стоп, — осадил я себя. — Сижу в кабинете Великой княгини, решаю судьбу ордынского стола, а мысли уехали в опочивальню».

Хотя, если честно, судя по тому, что творится вокруг меня в последнее время, сложностей с этим вопросом не предвидится. Скорее наоборот. Успевай уворачиваться.

— Складно выходит, — тем временем произнёс Ощера.

— Отпустить пленника, дело не зазорное, — подал голос Варлаам. — Токмо обставить надобно с умом. Чтобы всему миру ведомо было, что Великий князь отпускает его своей волей.

— Можно и так, — кивнул я, хотя сам так просто не хотел его отпускать.

Мария Борисовна слушала, чуть склонив голову.

— Я вас услышала. И думаю, что нам снова нужно время хорошенько всё обдумать. — Она сделала паузу. — А теперь второй вопрос… жених.

Слово «жених» она выговорила так, словно на пол плюнула. Хотя, может, я ошибаюсь.

— Ответ давать через день. А знаем мы о Михаиле Александровиче ровно то, что он сам о себе показал. Учтив да речист и дары богатые. — Пальцы её побарабанили по подлокотнику. — Но этого мало.

— Мало, — согласился Ощера.

Про сватовство я за минувшие сутки успел передумать многое. Голова считала выгоды исправно, как счёты у Ощеры. А что-то ниже головы, в груди, упрямо твердило своё.

— Вот я и подумала… — княгиня выдержала паузу. — А не позвать ли князя на охоту? На день, на два. Посмотрим, как в седле держится, как со свитой говорит, как добычу делит, что пьёт и сколько. И про соседские дела у костра на привале языки развязываются легче, чем в тронном зале. — Последние слова Мария Борисовна произнесла, глядя мне прямо в глаза. — И заодно сама погляжу, что он за человек… такой.

Скажу честно, внутри что-то кольнуло. Собственнические мысли или ревность? Хрен его разберёт.

Зато Ощера перевёл глаза с княгини на меня и обратно. Варлаам проделал то же самое. Заметили оба. Раньше эти игры обходились без свидетелей…

И оба смолчали.

— Мысль добрая, — кашлянув, произнёс Ощера. — На охоте человек виден насквозь. Опять же, и с ответом потянуть можно, никого не обидев. Посольство при деле, честь ему оказана, а мы время выгадаем.

— И это тоже, — согласилась Мария Борисовна.

Про себя я отметил, что придумано ловко. Одним разом и посла занять, и время выиграть.

Я взял паузу и прикинул так и этак. Но против ничего не видел.

— Согласен, — сказал я. — Мысль здравая. Угодья и охрану беру на себя. Людей расставлю своих, и на загон, и по стану.

— Уж расставь, — в голосе княгини мелькнула усмешка.

— И ещё одно. — Я поднялся. — Прежде чем на охоту отправимся и дадим послу ответ… дозволь мне сходить к Хасану. Поговорить с ним хочу.

Брови Марии Борисовны поползли вверх.

— О чём с ним говорить?

— Прежде чем затевать всю эту игру, я хочу посмотреть ему в глаза и понять, кого мы собираемся выпустить в степь. Волка или падаль. Если он сломался, вся интрига и яйца выеденного не стоит, да и с литовцем о нём говорить будет не о чем. А если нет… — я помедлил. — Тогда мне важно понять другое. На кого он злее. На нас, что четыре года держали его в порубе, или на братьев, что за эти годы и медяка за него не дали. От этого вся его дальнейшая дорога зависит. И наша с ним заодно.

При том позлиться ему было на что и без братьев. Его отца я убил копьём на льду Суры. Его брата Сайида… тоже я, и тоже при всём войске. И я не хотел своими руками выпускать ВРАГА. Сейчас, может, он слаб, но что будет потом, кто может сказать?

Возражений не последовало. Ощера пожал плечами. Варлаам перекрестился. Мария Борисовна кивнула.

— Ступай, если видишь нужным, Дмитрий Григорьевич.

Я поклонился и пошёл к дверям.

В спину меня никто не окликнул. Чего в этом было больше: облегчения или досады, я разбираться не стал.

У порога я всё же обернулся. Мария Борисовна уже склонилась над бумагами и на меня не смотрела. Или очень старательно делала вид. С ней никогда не угадаешь. В этом мы, пожалуй, друг друга стоим.

В переход мы вышли втроём. Ощера шёл чуть вперёди, а у поворота к митрополичьим палатам Варлаам вдруг тронул меня за рукав.

— Дмитрий Григорьевич, погоди.

Ощера оглянулся. Посмотрел на владыку, на меня… и понял, что нам есть о чём поговорить без свидетелей.

Вскоре мы остались вдвоём.

— Скажи мне… — Варлаам говорил тихо, глядя куда-то поверх моего плеча. — Нет не так. Дмитрий, скажу как на духу, затея эта с браком. С Олельковичем. Мне она не нравится. А тебе?

— Тоже, — ответил я.

И врать не пришлось. Умом я понимал выгоды не хуже Ощеры. Пошлины без краковских мытарей, литовские сабли против Орды, мирное собирание земель, внуки-Гедиминовичи с московским корнем. Всё так.

Поймал себя на мысли…

— «А что, если бы Алёна была жива? Как бы я себя повёл? Стал бы настаивать на браке с Олельковичем?» — и постарался выбросить их из головы. Алёна погибла, и я должен жить дальше.

Тем временем Варлаам продолжил.

— Вот и я о том. По канонам отказать ему нельзя. Православный, от доброго корня, вдове за него идти не заказано. Дума половиной ляжет за этот брак, Ощера вон уже выгоду вслух считает. А теперь глянь дальше. Как там Ощера давеча молвил… муж при престоле. Голос через жену. Сядет у трона малолетнего князя человек со своей дружиной и со своим господарем за спиной. Сегодня он греческой веры. А завтра? За Олельковичем стоит Казимир. За Казимиром, Краков, а там и до Рима рукой подать. Думается мне, добром это не кончится.

Немного подумав, я ответил.

— Знаю, владыко.

— Знаешь… — он покивал и тяжело вздохнул. — Тогда ты знаешь и то, что надо сделать.

Я наклонил голову и нахмурился. Смысл его слов по началу ускользнул от меня.

Пауза тянулась.

— Владыко, неужели ты говоришь о княгине и…

Варлаам перебил меня.

— Ты умён, Дмитрий. Да и я не слепой.

— Но как же…

— А я… — Варлаам поднял на меня глаза. — Я отпущу тебе этот грех.

— Я тебя услышал, владыко, — серьёзным тоном сказал я.

Варлаам молча перекрестил меня, повернулся и пошёл к своим палатам.

— «Дожили, уже церковь толкает меня в постель к Великой княгине!» — усмехнулся я.