Глава 11

По дороге домой я думал о поцелуе.

Барс шёл шагом, торопить его не хотелось. Я ехал, смотрел на собственную ладонь и улыбался. Этой самой ладонью я час назад зарядил по заднице Великой княгине всея Руси.

— «Боже, и что я творю», — подумал я.

Только вот ни стыда, ни раскаяния не было. Наоборот, внутри сидела дурацкая, мальчишеская радость. Я с удивлением для себя осознал, что могу так поступать. И да, я прекрасно понимал, что меня обуяла гордость и вседозволенность. Но поставьте себя на моё место… разве вы отказались бы шлёпнуть княгиню, конечно же на сто процентов зная, что вам за это ничего не будет. Думаю, что нет.

Москва тем временем жила своей жизнью. Торг шумел, у ворот бранились возчики, не поделившие проезд.

Город строился, вернее перестраивался. Вместо деревянных изб начали появляться каменные дома. Пока немного, но начало было положено. Скот ещё держали на подворьях, но на центральных улицах его уже было не встретить. На окраинах его ещё держали, но туда современная инфраструктура ещё не скоро придёт. Москва уже выглядела иначе, в сравнении с тем, когда я впервые приехал сюда.

Это тоже радовало.

Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.

С такими думами я и въехал на подворье.

А там меня уже ждали.

Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора — Агафона.

Тот сперва дёрнулся.

— Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… — пятясь, забормотал он.

Потом увидел моё лицо. И замолчал.

В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.

Я снял с крюка у конюшни кнут.

И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.

— Боярин! Батюшка! Не губи!

За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.

Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.

Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.

Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.

Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.

— Хватит выть. Жить будешь, — сказал я. — А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.

— Боярин… бес попутал…

— Бес, — согласился я. — Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!

Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.

— Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…

— Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, — сказал я и поднялся. — Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.

Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.

— Уведите, — велел я дружинникам. — Пусть соберётся и уходит.

Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.

Дома меня ждали.

Фёдор с недовольным видом стоял у окна. Инна сидела на лавке, но более спокойно. Она прекрасно знала, что я просто так руки бы не распустил.

— За что? — спросил Фёдор. — Он был одним из лучших моих учеников.

— Помнишь, ты осматривала Олену? — я сел за стол напротив Инны, и следующие слова были предназначены ей. — Агафон при том осмотре подслушал разговор. — По увеличившимся глазам я понял, что она вспомнила о чём тогда они разговаривали. — А после Агафон пошёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, продал услышанное Великой княгине. Мне это сама Мария Борисовна в лицо сегодня сказала. Выслужиться хотел и денег заработать.

Инна прикрыла глаза.

— Dios mío… — тихо выдохнула она.

Вот теперь она поняла всё до конца.

— Продал? — повторил Фёдор. — Какой разговор?

— А вот этого тебе знать не нужно.

— Дмитрий Григорьевич, он мой ученик, второй год при мне. Я за него в ответе и…

— Был твой, но уже нет, — я посмотрел ему в глаза. — Я доверяю тебе своё здоровье и здоровье своих близких. Но в личную мою жизнь я не пущу даже тебя. Не обижайся.

Фёдор помолчал. Потом коротко наклонил голову, и вопросов больше не было.

— Инна, — повернулся я к ней. — Ты поняла, о чём шла речь при том осмотре. Вижу, что поняла. Мужу не пересказывать. Никому не пересказывать.

— Обещаю, — просто ответила она.

Они ушли. Уже за дверью Инна что-то негромко сказала мужу по-испански. Фёдор ответил по-русски. Я разобрал только «на всё воля Божья».

Ближе к вечеру в горницу зашла Олена с посудой.

За окном уже синело, во дворе перекликалась стража, дом затихал перед ужином.

Начала расставлять миски на стол. Только на меня не смотрела. Совсем. Когда она ставила передо мной хлеб, я взял её за руку.

— У тебя всё в порядке?

— Дмитрий, почему ты спрашиваешь? — бровь у неё поднялась, а руку она не отняла.

— Потому что я знаю, что ты обращалась к Инне за помощью.

— И что?

Пришлось рассказывать за что сегодня был бит и изгнан ученик Фёдора. Что именно тот понёс в Кремль. И от кого я сам обо всём узнал.

Она выслушала молча, потом опустила голову.

— И что теперь будет?

— Живём как жили, — пожал я плечами.

— Вот так просто?

— Да, — ответил я.

— А княгиня… — Олена запнулась. — Что она сказала на мой счёт?

— Ничего. И можешь не переживать… я тебя в обиду не дам. Никому.

Олена кивнула. Обошла лавку, встала у меня за спиной и обняла. Просто обняла, уткнувшись подбородком мне в макушку.

— Ты не будешь против, если я приду… когда все уснут? — тихо спросила она.

— Эм… Олена, — я накрыл её руки своими. — Я не буду тебе врать. Сегодня я поцеловался с Марией Борисовной.

Руки на моей груди не дрогнули, и я продолжил.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я доверяю тебе большую тайну. О ней никто не должен узнать. Никто, Олена, — я сделал паузу. — Просто я не хочу врать тебе и говорить, что у меня с ней ничего не будет.

— Ты её любишь? — спросила Олена.

— Она мне нравится.

— А я?

— И ты тоже, — тяжело вздохнул я, понимая, что этим признанием никому не делаю легче.

Олена всё ещё обнимала меня. И когда я договорил, она… расслабилась. Я почувствовал это плечами, спиной. Потом она поцеловала меня в щёку.

— Не могу сказать, что мне понравились твои слова, — голос у неё был ровный. — Но я тебе уже говорила. Я сделала свой выбор, когда пришла к тебе в баню. Поэтому повторяю вопрос. Я могу прийти к тебе этой ночью?

Я повернулся и посмотрел ей в глаза.

— Да. Я буду тебя ждать.

Олена улыбнулась, выпрямилась и как ни в чём не бывало продолжила накрывать на стол.

Вскоре в горницу с шумом набились дети вместе с Нувой. Последней вошла Ива.

Видок у неё был… непривычный. Платье. Волосы прибраны в косу. Поймав мой взгляд, она показала мне язык и демонстративно уселась на дальнем краю лавки.

Иву я наказал. Тот разговор, что я доверил сестре, был только для её ушей, потому как речь в нём шла о Марии Борисовне. А сестрица понесла его дальше. Из лучших побуждений, разумеется. Но, как говорится, «благими намерениями вымощена дорога в ад».

Поэтому от занятий с дружиной я её отстранил. Лук и кинжалы запер в свой сундук, а взамен выдал пяльцы с нитками. И самое страшное… я запретил ей подходить к Ветру. Этого коня она полюбила всем сердцем.

Надеюсь, урок она вынесет, и пока она не осознает, что натворила, будет наказана.

Дети тем временем расселись и загремели ложками. Нува молча навела порядок одним взглядом. Чуть позже пришла Мин, ведя за руки Акима с Аглаей. Глав сейчас во Флоренции, и семья его ужинает под моей крышей. За одно я всегда в курсе дел и, мало ли, проблем, которые у Мин могут появиться.

Следом явилась Авдотья со своим выводком и пирогами. Стало совсем шумно, тесно и… хорошо.

Аким с ходу затеял делёж места у окна и проиграл его Мин, которая одним движением пересадила сына на другой конец лавки. Олена с Нувой носили от печи горшки, Авдотья резала пироги и успевала при этом рассказывать, как у неё прошёл день.

— А правду говорят, — Авдотья понизила голос, отчего слышно её стало только в половине горницы, — что литовский князь к Великой княгине сватается?

Я покачал головой.

— Да уж, и дня не прошло, а уже все об этом слышали, — не стал отпираться я.

— И что?

— И то, что за такими новостями не ко мне… к глашатаям на площадь.

Авдотья фыркнула, но отстала.

— Ну а хоть собой-то он каков, литовец этот? — зашла она с другого края.

— Неплох, — сказал я.

— И всё⁈

— А что я тебе должен мужей красоту описывать? — И, усмехнувшись, чуть было не ляпнул, что «я не из этих…». Конечно же никто бы не понял о чём я, благо на Руси такие прятались, как мыши. Но Авдотья бы наверняка спросила «из каких». А я не хотел продолжения этого разговора.

Авдотья посмотрела на меня, и поняв, что я не настроен продолжать разговор, замолчала.

Когда с едой было покончено, Аким первым завёл старую песню.

— Дядька Дмитрий, а сказку?

— А кашу кто за тебя доест? — посмотрел я в его миску.

— Я всё! — сказал Аким, после того как зачерпнул две ложки с кашей.

Как-то само собой у нас это повелось. После ужина рассказываю я. Отпираться было бесполезно, да я и не хотел. В этот раз выбор мой пал на Снежную королеву.

Я рассказывал про мальчика Кая, которому осколок ледяного зеркала попал в глаз и в самое сердце. Про то, как сердце его стало льдом, и он уехал в санях белой королевы, в её ледяные чертоги. Про Герду, что пошла искать его. Одна, через разбойников и стужу. Про палаты изо льда, где Кай складывал из льдинок слово «вечность» и никак не мог сложить. Про северного оленя, про маленькую разбойницу с её ножом, про то, как Герда шла босая по снегу и читала молитву, а мороз отступал.

В горнице стало тихо. Только дрова в печи потрескивали, да Авдотья изредка ахала вполголоса.

— А чего он сам не убежал? — насупился Аким.

— Замёрз бы по дороге, — ответил я.

— А я бы убежала, — вдруг сказала Анфиса, и Аня согласно закивала головой.

Когда горячие слёзы Герды растопили ледяное сердце, дети шмыгнули носом.

Забав детских почти не было, да и взрослых тоже. И сказки на ночь, служили неким… я бы сказал магнитом, который нас сближал.

Надеюсь, когда дети вырастут, они будут помнить с теплом эти дни и сохранят зарождающуюся здесь дружбу.

(От авторов: Да, до рождения господина Андерсена оставалось ещё лет триста. Но не пропадать же хорошей сказке.)

На этом вечер и закончился. Мин унесла спящую Аглаю, Авдотья погнала своих домой, Нува увела остальных. Я ушёл в спальню и свечу гасить не стал.

Дом затихал. Я лежал, смотрел в потолок и ждал.

Спустя полчаса дверь тихо скрипнула, и Олена просочилась внутрь. Босая, в одной сорочке.

Свечка горела на тумбочке.

— Может, потушишь её? — спросила Олена.

Я отрицательно покачал головой.

— Вот же ж бесстыдник, — сказала она, взялась за подол и сняла сорочку через голову.

— И это говоришь мне ты? Та, кто совратила меня в бане?

Олена усмехнулась и забралась ко мне под одеяло.

— Ты долго ещё время будешь тратить?

— А ты куда-то торопишься? — спросил я и поцеловал её. На этом разговоры у нас закончились.

Свеча догорела сама, уже за полночь. Никто из нас двоих до неё так и не дотянулся. А потом Олена уснула, устроившись у меня на плече, и я долго лежал в темноте и слушал её дыхание. На душе было… наверное, спокойно.

Подсознательно давила ситуация с Марией Борисовной. Секс без обязательств с Оленой, конечно, нравился, но глубоко внутри я понимал, что это неправильно.

Утром я проснулся оттого, что затекло плечо. Олена спала на нём и просыпаться не собиралась. Я осторожно выбрался, поправил на ней одеяло, оделся и вышел во двор.

Размялся, облился у колодца. Ко мне присоединились несколько дружинников вместе с Богданом. Потом последовала пробежка вдоль тына, растяжка, работа с весом. Двое молодых увязались за мной на второй круг и к концу я похвалил их за то, что выдержали мой темп. На характере, но выдержали. Тренировочных поединков сегодня устраивать не стали, дел было полно. И начинались они не с совета у Великой княгини, а с обучения Ивана.

Богдан молча кинул мне полотенце. Я так же молча поймал.

— В Кремль со мной четверых, — сказал я всё же вслух. — И пошли кого-нибудь к Фёдору… пусть глянет, не прихватил ли Агафон чего из лекарских припасов.

Богдан кивнул и пошёл распоряжаться.

Ивана я нашёл в казарме.

Ратмир помогал ему влезть в недавно перекованную кольчугу. Прошёл почти год с похода на Казань, и Великий князь заметно прибавил в росте. Воислав тем же занимался с Ильдаром. Тот уже стоял одетый и терпеливо ждал, пока затянут последний ремень.

— Ратмир, на выходных баню топлю, — сказал я. — Жду в гости.

Иван тут же вынырнул из кольчужного ворота, произнёс.

— Я тоже хочу! С вами в баню!

Я переглянулся с Ратмиром. Тот едва заметно пожал плечами. Мол, сам решай, боярин.

— Ничего не имею против, — сказал я. — Приезжайте вдвоём с Ильдаром.

Ильдар молча наклонил голову, выражая благодарность.

Пока Ивану затягивали ремни, он успел прожужжать мне все уши про литовского аргамака. Конь и правда был хорош, тут послу не откажешь. Я, впрочем, велел конюхам подержать его первое время отдельно и присмотреться. Не то чтобы я ждал от Олельковича подвоха именно по конской части. Просто надо было понять, насколько выучен конь, и безопасно ли на нём будет Ивану.

Потом началась тренировка.

Работали на деревянных саблях во дворе казармы. Я поправил Ивану руку, а то он снова задрал локоть, открывая весь бок.

— Локоть ниже, — произнёс я. — Задерёшь в бою, и под руку тебе первому же и прилетит.

Иван сжал зубы и опустил. Через десяток взмахов локоть пополз обратно. Обычное дело. Тело охотнее запоминает плохое, и лечится это только повторением.

Потом мы с Ратмиром встали друг против друга и медленно, по разделениям, показали связку. Удар. Парирование, не жёсткое, а скользящее, чтобы чужой клинок ушёл мимо. И шаг… не назад, пятясь, а вбок, с линии атаки.

— Ещё раз, — попросил Иван.

Показали ещё раз, теперь в полную скорость. Дерево щёлкнуло о дерево так, что с крыши казармы сорвались голуби.

— Понял? — спросил я Ивана.

— Эм, — сомнением произнёс Иван, — наверное, понял.

— Тогда сами. И начинайте медленно, — сказал я Ивану и Ильдару.

Они повторили. Раз, другой… на третьем Иван всё-таки попятился, и Ратмир тут же тронул его за плечо, разворачивая корпусом вбок.

Дальше парни отрабатывали сами. Ратмир ходил между ними и правил. Пару раз я замечал, что он хочет дать подзатыльника мальчишке. Новикам в дружине они прилетали только в путь. Но ударить Великого князя… представив это у меня выползла широкая улыбка.

— А с той саблей, что литовец подарил, когда заниматься можно? — спросил Иван, отдуваясь между подходами.

— Когда деревянной перестанешь себе же по ногам попадать.

Ильдар издал короткий звук. Возможно, это был смех.

Когда парни начали выдыхаться и ронять замах, я велел заканчивать и готовиться к следующему занятию. Их ещё ждали грамота и счёт.

Иван стянул с помощью Ратмира кольчугу и умчался. Его ждал учитель грамоты, а опаздывать к нему я не советовал бы даже Великому князю. Особенно Великому князю. Ильдар задержался, возясь с пряжкой. Потом вдруг поднял голову.

— Дмитрий Григорьевич… а почему Ива больше не занимается с нами?

Я задумался. Правду говорить я, разумеется, не собирался.

— Так было надо, — ушёл я от ответа.

Ильдар кивнул и больше не спрашивал. Только желваки на скулах разок дёрнулись.

Я попрощался с ним и с Воиславом. Их ждала дружина и новенькие. Воинов мы теперь понемногу набираем с чужих дружин, через знакомых самих воинов и поручительство. Присматриваемся к каждому. Интересует нас не только выучка, но и внутренний стержень.

Очень надеюсь, что когда-нибудь эти парни сменят моих людей на охране Кремля. Потому как верными и хорошо обученными воинами я делиться ни с кем не собирался. К отбору я, кстати, подключил и Варлаама. Не его самого, разумеется, а через него его священников. Если кто из новеньких на исповеди обмолвится о старом грехе или, хуже того, о готовящемся… мне донесут.

Я, и тем более Варлаам, нарушали тайну исповеди. Но, надеюсь, Бог простит нам этот грех. Ведь мы это делаем не ради собственной наживы, а для защиты людей, и отсеивания зёрн от плевел.

Домой я вернулся ближе к полудню. Надо было сменить кафтан перед Кремлём. Дорога от Кремля до подворья занимала меньше пятнадцати минут. Но когда перееду за город, о таких отлучках придётся забыть.

Нет, подворье я продавать не стану, но и жить в нём без особой надобности не буду.

Ива ждала меня у самого порога.

— Дим, я всё поняла. Честно, больше такого не повторится, — выпалила она заготовленное. — Пожалуйста, верни лук… и не мучай меня вышивкой. Ну посмотри сам, не моё это!

Она сунула пяльцы мне под нос, и я посмотрел.

По замыслу там, судя по всему… эм, вроде это был петух. Красными нитками. Только хвост у петуха рос из головы, одна нога вышла вдвое толще другой, а клюв… клювом, надо полагать, был вон тот узел в углу.

— Это конь? — решил подразнить я сестру.

— ПЕТУХ! — взвилась Ива и тут же, сама поняв, что орёт, осеклась. — Ну… был задуман петух.

Немного подумав, я позвал её в горницу. Усадил напротив и рассказал, за что вчера был бит и изгнан со двора ученик Фёдора. Всё как есть, с самого начала. Как подслушал он чужой разговор, и пошёл в Кремль…

Ива слушала молча и на глазах бледнела.

Потом я сказал ей и то, что скрывать не собирался. Что Олена ночует у меня. Рано или поздно такое вскрывается само, и пусть лучше сестра узнает от меня, чем от дворовых шептунов.

Только суть была не в очередном секрете. Какой это секрет… Мария Борисовна о нём уже знает, а до мнения остальных мне дела нет. Суть была в другом, и её я проговорил прямо.

— Понимаешь, к чему я это всё? Агафон сделал то же самое, что и ты. Разболтал чужое. Его я порол кнутом и выгнал. А тебя от такого спасло одно-единственное… ты моя сестра.

Ива с бледным лицом посмотрела на меня.

— А Олена… — начала она и сама себя оборвала. — Не моё дело. Прости.

— Не твоё, — согласился я.

— Я поняла, Дим, — тихо сказала она. — В этот раз… правда поняла.

— Верю, — я поднялся и через минуту вернулся с её оружием. — Забирай.

Ива тут же расплылась в улыбке. Вскочила, стиснула меня так, что рёбра хрустнули, и тут же отпрянула, будто застеснялась. Сгребла добро в охапку и умчалась, только коса мелькнула. Пяльцы с недовышитым петухом остались лежать на лавке. Что-то мне подсказывает, что больше о них в этом доме не вспомнят.

После этого я поднялся в спальню за чистым кафтаном. Олена как раз занималась уборкой у меня в спальне. Увидев меня, она ойкнула и это было настолько мило, что я подошёл со спины и поцеловал её в шею.

— Может, задержишься? — спросил я.

Олена повернулась и поцеловала меня в щёку.

— Едь уже… к своей княгине.

И пошла к выходу.

— Она не моя, — тут же сказал я.

Олена остановилась у самой двери. Усмехнулась… не то горько, не то с сожалением.

— Ты сам-то в это веришь? — она помолчала. — Но, когда вернёшься… я буду тебя ждать.

И вышла.