Глава 10

Двери распахнули, и дьяк ударил посохом в пол.

— Посольство великое от его милости Казимира, Божьей милостью короля польского и великого князя литовского, русского*, жемайтского и иных! Князь киевский Михаил Александрович Олелькович со товарищи!

(От авторов: Дело в том, что в состав Великого княжества Литовского, где Казимир был великим князем, входили обширные земли с преимущественно православным, русским населением (например, Смоленск). Для монарха логично в официальном титуле отражать все подвластные земли и народы. Поэтому «русский» в его титуле означало: он — правитель тех русских земель, которые находятся в составе его державы.)

Литовец вошёл первым, на полшага впереди свиты, и я задержал на нём взгляд. Лет тридцати, высокий, в тёмно-вишнёвом кафтане немецкого кроя с золотой цепью через грудь. Борода стрижена коротко, не по-московски, хотя я стриг бороду примерно также.

Саблю, как положено, он оставил у ворот, после чего с уважением поклонился.

*(От авторов: Михаил Олелькович — лицо вполне историческое, князь из православной ветви Гедиминовичей. В нашей реальности осенью 1470 года он уехал наместником в Новгород по зову тамошней литовской партии, а Киев, после смерти его брата Семёна, Казимир прибрал под коронного воеводу. В мире этой книги новгородский вопрос решился иначе, и Михаил сидит князем в Киеве — оттого татарская гроза на днепровском порубежье для него беда не государственная, а своя, домашняя.)*

Я тут же отметил, что он неплохо говорит по-русски, только выговор был непривычный… западный. В его речи встречались такие обороты как: «его милость господарь наш», «братская приязнь», «вечное докончание».

Потом понесли дары, и вот тут началось интересное.

Ивану сообщили, что в конюшне стоит аргамак, также поднесли ему кованную саблю в ножнах с бирюзой, по руке подростка. Хороший подарок, я оценил.

Варлааму досталось Евангелие киевского письма в серебряном окладе. Владыка принял его так бережно, обеими руками, будто боялся уронить. И я понял, что этой книгой его купили честнее, чем иных покупают золотом.

Думным раздали сукна и кубки.

А потом четверо слуг внесли дары для Марии Борисовны, и по залу пошёл гул.

Венецианский бархат вишнёвого и чёрного цветов. Крупный жемчуг, в ларце с серебряными углами. Пояс золотой с лалами и яхонтами. И поверх всего перстень с камнем высокой чистоты.

Я стоял, смотрел и считал. По всему выходило, что одних этих даров хватило бы снарядить и год кормить добрую сотню конных. Так не одаривают вдову при малолетнем сыне. Так одаривают невесту…

И зал это понял раньше, чем Олелькович открыл рот. Бояре в своих шубах на лавках перестали шуршать.

— Великая княгиня, — литовец поклонился Марии Борисовне ниже, чем кланялся трону, и торжественным голосом продолжил. — С дозволения господаря моего, его милости Казимира, дерзну молвить и о деле сердечном. Ведомо всему христианскому миру о разуме твоём и благочестии. И когда бы сочла ты возможным связать себя и меня узами святого брака, то стал бы тот союз залогом вечной приязни меж державами нашими, а я почёл бы себя счастливейшим из мужей.

— «А разве так было можно?» — сам себе задал я вопрос. Вот так. Посреди тронного зала, при Думе, при митрополите, при сыне.

У меня где-то под рёбрами медленно и нехорошо сжалось, и я усилием воли удержал лицо, хотя первым порывом было податься вперёд, к трону. Мария Борисовна к такому готова не была. Я заметил это по тому, как на долю мгновения застыли её пальцы на подлокотнике. Она оглянулась. На меня, потом на митрополита.

Варлаам сориентировался раньше нас всех и шагнул вперёд.

— Сватовство… дело богоугодное, князь, но, — сделал он паузу, — негаданное. К такому разговору мы не готовились, а решать его с налёту грех и перед Богом, и перед людьми. Предлагаю на днях встретиться и обсудить сие достойно.

— Как пожелаете, владыко, — Олелькович склонил голову без тени обиды. Видимо, он ждал такого ответа. Хотя кого я обманываю, слова про подумать напрашивались сами собой. Ему нужно было сказать их вслух. И вскоре об этом сватовстве будет гудеть вся Москва, а через две недели и половина Европы.

Пора было перехватывать разговор, пока пауза не превратилась в неловкость.

— Дозволь спросить, князь, — я сделал полшага вперёд. — Сватовство ведь не единственная причина, по которой его милость Казимир снарядил столь великое посольство?

— Есть, боярин, — Олелькович отпираться не стал и повернулся ко мне. — Как тебе, должно быть, ведомо, княжество моё ныне воюет с союзом Большой Орды и ханства Крымского. В сей тяготе господарь мой хотел бы просить у Москвы помощи.

Я хмыкнул. Честно, не удержался. Больно уж хорошо я помнил из истории, как Литва все годы ига выщипывала у Руси город за городом, землю за землёй. Смоленск, Брянск и вот этот самый Киев, откуда сегодня явился в тронный зал учтивый Гедиминович. Всё это когда-то называлось русскими княжествами. Пока мы платили Орде, Казимировы предки, тем временем, спокойно отбирали наши земли. А теперь ситуация перевернулась, и в Вильне это поняли. Поняли, надо думать, и то, что рано или поздно окрепшая Москва придёт забирать своё и православных под свою руку, и города заодно. И решили сыграть на опережение, не воевать с нами, а породниться.

— Какой именно помощи хочет от нас король Казимир? — спросил Иван.

Я улыбнулся. Иван опередил меня, задав вопрос, который я сам хотел озвучить.

— Великий князь, — Олелькович поклонился ему с видимым уважением, — нужды наши велики. И если о пушках ваших мы, отчего-то уверен, договориться не сумеем, — тень улыбки тронула его губы, — то вот об освобождении Ахматова сына, Хасана, мы, мыслю, могли бы что-то придумать.

Иван кивнул и посмотрел на меня, давая понять, что дальше переговоры вести мне.

— И зачем он вам? — я шагнул на полшага вперёд.

— Хасан, хоть и прозябает у вас в плену, но в Сарае имя его ещё на слуху, — ответил литовец. — Будь он на воле, мы поддержали бы его в споре с братьями за отцово наследство. Казной поддержали бы и людьми.

Я усмехнулся и покачал головой. Европейцы, как всегда, всё чужими руками хотят сделать.

— То есть вы хотите ослабить Орду изнутри, — и произнёс то, о чём думал. — Чужими руками и нашим пленником.

Олелькович посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то похожее на удовольствие.

— Дмитрий Григорьевич, мне говорили, что ты человек большого ума. Вижу, что слухи не врали. Всё так и есть. Братья Хасановы и хан крымский Менгли-Гирей взяли Канев. Город сожжён, люди уведены в полон. Вскорости осадят Черкассы… а от Черкасс до Киева, сам ведаешь, татарскому коню три дневных перехода. Господарь мой понимает, что в свете прежних наших с Москвою дел, просить о полках мы не смеем.

— Правильно понимает, — не удержался я.

— Но рассуди сам, боярин, — литовец даже не поморщился, — усиление Ахмата и крымчаков не надобно никому из нас. Ведаю, есть у державы вашей уговор с османами. Но османы далеко, за морем, а татары у наших рубежей. И у ваших, к слову, тоже.

(От авторов: здесь наша история расходится с учебником. В реальности Менгли-Гирей, одолев брата Нур-Девлета в крымской усобице, стал злейшим врагом Ахмата и на десятилетия главным союзником Москвы, а Канев и Черкассы крымцы жгли уже позже, в конце столетия. В мире цикла усобица закончилась той же победой, но победитель выбрал другую сторону и днепровское порубежье Литвы запылало на двадцать лет раньше срока.)

Он был прав, и это раздражало сильнее всего.

— Я услышала тебя, Михаил Александрович, — спокойным тоном сказала Мария Борисовна. — Через два дня мы встретимся в этом же зале и обсудим всё, что ты сказал, подробно и без спешки. А пока тебя проводят в гостевые палаты. Они за стеной Кремля, но, поверь, на безопасности твоей это никак не скажется.

— Благодарю, Великая княгиня, — Олелькович поклонился в третий раз и вышел, а свита утекла за ним.

Думных распустили следом. И едва последняя шуба скрылась за дверями, Иван развернулся к матери. Двенадцатилетний Великий князь всея Руси вновь предстал перед нами мальчишкой.

— Мама, ты же не выйдешь за него замуж?

— Эм… — Мария Борисовна на мгновение растерялась, чего с ней при посторонних не случалось годами. — Нет, конечно.

Тут к нам приблизился Ощера, он всю аудиенцию простоял среди думных, и по лицу его я ещё оттуда видел, как в голове у него щёлкают костяшки счёт.

— Великая княгиня, дозволь слово, — начал он вполголоса, — союз с Литвой сильно поднял бы нас. Торговые пути на закат враз открываются… сукно, серебро, свинец пойдут без краковских мытарей. Орду и Крым били бы литовские сабли, а не наши. А там, глядишь…

— ТАК! — с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.

Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.

Наконец-то разошлись.

Ивана ждали учителя — его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.

— Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, — я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, — такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.

Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.

— Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост — невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, — владыка невесело усмехнулся в бороду, — он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.

— А в чём тогда тяжесть, владыко?

— В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, — Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. — Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.

— Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, — подхватил Ощера, — но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.

— Консорт, — с лёгкой полуулыбкой произнёс я.

— Чего? — не понял Ощера.

— Слово такое… фряжское, — выкрутился я. — Муж царствующей жены, который сам не царствует.

— Во-во. Оно самое, — Ощера покивал. — Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! — загнул он палец. — Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери — при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, — им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.

— Полки за кем останутся? — я оборвал его на полуслове. — Кто воевод ставит, тот и правит.

— Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, — отозвался Ощера. — В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.

— На бумаге, — повторил я. — А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.

— Оттого и говорю, что думать надобно, — Ощера развёл руками. — Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.

Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?

Ощера с Варлаамом отвечали наперебой, поправляя и перебивая друг друга, и картинка складывалась любопытная. Рискованная, но любопытная.

И где-то на краю сознания я всё это время чувствовал взгляд. Мария Борисовна за весь разговор не произнесла ни слова. Она сидела, сложив руки, и молча смотрела на меня. Только на меня.

А я, увлёкшись этим обсуждением, возьми и скажи вслух.

— А звучит-то, между прочим, неплохо.

Как вдруг… удар пришёлся точно по щиколотке. Под столом, носком туфли. Я бы сказал, прямо-таки снайперски! При этом ни Варлаам, ни Ощера не заметили ровным счётом ничего. Я не поперхнулся только чудом и остаток фразы дожёвывал уже с очень задумчивым лицом.

Думаю, понятно кто отвесил мне этот удар.

— Я думаю, — вдруг сказала княгиня, поднимаясь, — что всем нам есть над чем поразмыслить. Завтра соберёмся вновь и обсудим… вопрос помолвки и тему касательно Хасана. — Она сделала паузу. — Ступайте с Богом.

Все начали подниматься. Варлаам благословил на прощание, Ощера сгрёб свои свитки. Я уже взялся за дверную скобу, когда в спину прилетело.

— Дмитрий Григорьевич, голубчик, задержись. Хотела поговорить с тобой о Строгановке. Кажется, дьяки что-то напутали в грамотах.

Дьяки у Марии Борисовны не путали в грамотах никогда. Я прекрасно понял, что это повод, и не подал вида.

Дверь за Ощерой закрылась. Мы остались одни, и княгиня поднялась со стула.

— Ты вздумал спать с девкой! — фальцет ударил по ушам с первого же слова. — С кузнецовой дочерью! Её выбрал вместо меня! Вместо княгини! А за литовца меня спихнуть уцепился, УХВАТИЛСЯ ОБЕИМИ РУКАМИ! Избавиться от меня решил, Дмитрий Григорьевич⁈

— Что ты такое говоришь? — нахмурился я.

Сам же мысленно чертыхнулся, поняв, что с моего подворья текло. Зарубка на память легла сама собой. У Некраса появилась работа, и работа срочная. Но это потом. Сейчас передо мной стояла разъярённая женщина, и это было страшно.

— Я не могу и не имею права распоряжаться твоей судьбой, — я поднял руку примирительным жестом. — А вопросы задавал, чтобы увидеть дело со всех сторон. Но…

— ЧТО — НО⁈

— Но если Казимир предложит в свадебный дар наши города — Смоленск, скажем, — я бы подумал.

Кружка сорвалась со стола раньше, чем я договорил. Я успел уклониться, сказались годы тренировок, и она грянула о стену за моей спиной. Дверь тут же приоткрылась, в щель сунулись две головы встревоженных стражникиов.

— ВОН! — рявкнули мы с Марией Борисовной хором.

Крайне удивлённые физиономии исчезли и дверь захлопнулась. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Долго, наверное, с минуту.

— Бесчувственный чурбан, — прошипела она наконец.

Успокаиваться она не собиралась. Глаза её горели, а рука уже шарила по столу в поисках следующего снаряда. Под ладонью звякнула чернильница. Чернильница… это было бы уже серьёзно, честно, было жалко кафтан.

Я пересёк кабинет и встал рядом, вплотную, отрезая её от стола.

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса, но так, что она невольно осеклась на вдохе. — Ведёшь себя, как глупая и недальновидная девка.

— ТЫ КОГО ДЕВКОЙ НАЗВАЛ⁈

— ХВАТИТ! — прикрикнул я, и она осеклась. — Ты сама посуди. Ты всегда, сколько я тебя знаю, думаешь о выгоде престола и требуешь того же от людей. — Сам себе удивился, своему безбожному вранью. Но надо было сглаживать углы. Тем временем я продолжил. — Требовала от меня в первую очередь. Великий Новгород тебе надо! Пожалуйста! Ахмат идёт, решу проблему. Казань? Тоже наша. Но и это ещё не всё. Нужны пушки? Блин, да пожалуйста! Порох? И с этим помогу! Обучением сына заняться, снова я. — Я выдержал паузу. — А как о тебе самой речь зашла, о твоём деле для престола, ТАК СРАЗУ В КУСТЫ?

— Да! В кусты! — она не стала отпираться, и это было неожиданно честно.

Она шагнула ко мне и вцепилась в ворот кафтана обеими руками, притянув к себе так, что мы едва не столкнулись лбами. Глаза в глаза. Я успел подумать, что вот сейчас прилетит пощёчина, и даже решил, что стерплю… но вместо этого она меня поцеловала.

Со всей накопившейся за годы яростью. Она попыталась укусить меня, но я успел отпрянуть и шлёпнул её по заднице.

Боже, надо было видеть её возмущенный взгляд. Оно точно того стоило.

— Хватит! — сказал я, и обнял её.

Отстранилась она первой. Отпустила ворот, разгладила его, после чего довольная вернулась за стол.

— Вот тебе и весь мой ответ про литовца. Ступай, Дмитрий Григорьевич.

Я молча пошёл к дверям, чувствуя спиной её взгляд. Уже у порога она негромко добавила.

— Про девку твою… про то, как я узнала, искать поди начнёшь?

— Да, — не стал отрицать я.

— Ученик у Федора есть. Агафон звать. Он подслушал разговор бабский, во время осмотра той девки. После чего сам пришёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, решил продать мне эту весть.

Я посмотрел на Марию Борисовну.

— И ты мне так спокойно об этом говоришь?

— Он предатель. Такого гнать со двора надо, — ответила Мария Борисовна, и тут же добавила, когда увидела, что я хочу что-то сказать. — Уходи, Дмитрий. Сейчас я дико зла на тебя.

Я кивнул и закрыл дверь.

Мария Борисовна погладила ладонью по месту, куда пришёлся шлепок Строганова.

— «Вот же медведь! — подумала она. — Сколько у него в руках силищи».

Потом она залилась краской и провела пальцами по губам.

— «Никто мне не нужен, кроме тебя. — Она усмехнулась. — И я не дура, чтобы ревновать к каждой юбке. Вот ещё… невидаль, полюбовницу себе завёл…»

Потом она вспомнила, как впервые узнала, что такая есть у её тогда ещё живого мужа. Вот тогда да, она ревела горькими слезами. А потом ей стало всё равно…

Потом она посмотрела в окно…

— Хм… Надо бы посмотреть, что там за девка моему Диме постель греет.